Опубликовано: НГ-религии 11.08.99. © “НГ-религии”. Иеромонах ИЛАРИОН (Алфеев).
Настоящий текст представляет собой небольшой фрагмент беседы, состоявшейся в Лондоне в июне 1999 г. Полный текст беседы опубликован в журнале “Церковь и время” № 2 (9) 1999, издаваемом Отделом внешних церковных сношений Московского Патриархата
— Владыко, как Вы оцениваете Определение Священного Синода от 29 декабря 1998 года, посвященное “участившимся случаям злоупотреблений в духовнической практике, негативно сказывающимся на состоянии церковной жизни”?
— Значение этого документа трудно переоценить. Давно пора было такой документ написать. И главное, недостаточно удовольствоваться просто призывом к людям безответственным или греховно настроенным, или обезумевшим от своего “величия”, связанного с саном, — надо принимать какие-то меры. Это Определение совершенно справедливое и нужное, но я думаю, что за ним должны бы следовать действия. Духовники, которые своими поступками разрушают церковную жизнь, разрушают человеческие души или вносят соблазн в среду своих духовных чад, должны бы подвергнуться строгим дисциплинарным мерам. Некоторых следовало бы просто лишить права исповедовать, оставив за ними только право совершать Божественную Литургию; никакого духовного руководства они не должны никому предлагать. В случае же нарушения такого правила они должны быть окончательно запрещены в служении, потому что здесь речь идет не о том, как духовник ведет свою работу, а о том, как он строит или разрушает чужие души.
Поэтому определение Синода своевременно и очень важно, хотя оно могло быть и более резким, но за ним должны следовать дисциплинарные меры по отношению ко всякому священнику или епископу, который разрушает человеческие души, — каков бы ни был его уровень или сан. Речь не идет о том, чтобы он разрушал Церковь как таковую. Церковь — купина неопалимая, никто ее пламени не погасит; но люди могут погибнуть от таких духовников.
— Определение Синода в церковных кругах окрестили “определением по младостарчеству”. Хорошо известны Ваши высказывания об этом явлении. Какой смысл вкладываете Вы в это понятие? Имеется ли в виду молодой возраст или духовная незрелость пусть даже и весьма пожилого священнослужителя, претендующего на роль старца?
— Конечно, речь не идет о том, чтобы различать между молодыми или старыми безумцами. Речь идет здесь о том, чтобы по возможности оценить духовную зрелость человека, его способность быть руководителем для человека. Старец — это не просто человек, который долго занимался пастырской работой и приобрел какой-то навык или опытность; старец в настоящем смысле — это нечто иное, это благодатное состояние. Старцев не “выделывают”, старцы силой Святого Духа рождаются; и если говорить о том, чтo характеризует старца, то я скажу коротко и о том, каково место старчества по отношению к обычному священству.
Мне кажется, что есть в духовничестве три степени. Есть приходской священник, роль которого — совершать таинства Церкви. Он может не быть хорошим проповедником, он может не давать никаких советов на исповеди, он может ничем не проявлять себя в пастырском отношении. Достаточно того, что он совершает Божественную литургию, если только он помнит, что он совершает как бы внешние действия, но что чудо Божественной литургии или других таинств совершается Господом. В литургии ясно нам указано, что Христос является единственным Тайносовершителем и что только Дух Святой — та Божественная сила, которая может из обыкновенного хлеба и вина сотворить Тело и Кровь Христовы.
Сверх совершения таинств, он может говорить проповеди. Он может, с одной стороны, учиться у древних или у современных проповедников; он может, если он честен и не старается казаться людям больше, чем он есть, совершено откровенно и искренне делиться с ними тем, что у него на душе, — не лирической болтовней, а тем, что ему было дано пережить, когда он читал Евангелие. Поэтому и молодой священник может делиться своим. Если он скажет то, что сам пережил во время чтения Евангелия, если он глубоко это воспринял, как бы ни были просты его слова, они дойдут.
Есть другая степень. Это священник более опытный или старше, который более научен и призван давать наставления другому человеку о том, как идти от земли на небо. И этот священник должен быть предельно осторожен. Знаете, когда вы уходите в горы, вы выбираете себе проводника, который ходил туда, куда вы хотите прийти, и живым вернулся оттуда, а не погиб на пути. Вот таков должен быть духовник в полном смысле этого слова. Он не должен говорить того, чего он опытно не пережил или чего он как-то своим нутром не знает. Мы приходим к духовнику с тем, чтобы встретить проводника до дверей Царства Божия. Но если он сам там не бывал, он нам ничего не может дать. Об этом должен задумываться каждый духовник, каждый священник, к которому приходят люди на исповедь.
А есть еще третий уровень. Это старчество, уровень тех людей, которые, говоря образно, почти всю дорогу прошли до дверей Царства Небесного, может быть, не вошли в него, а может, допущены были в него, но были посланы обратно на землю, к нам, чтобы нас вести в это Царство. Вот это старец. Это человек, который весь путь прошел до глубин своей души, дошел до того места, где запечатлен образ Божий в нем, и который может говорить из этих глубин.
Но старцем самого себя не сделаешь, и, если можно так выразиться, старцами не рождаются. Это люди, которых коснется благодать Святого Духа и которые отзовутся на нее и будут верными, — верными тому, чему учит нас Христос, и верными тому, что говорит Дух Святой в их душах. Старцы — явление редкое. И когда речь идет о старчестве, о священстве, о “младостарчестве”, мы должны помнить, что речь не идет о возрасте телесном, о том, седая ли у тебя борода или еще русые локоны, а о том, до какой глубины тебя увлек Святой Дух, чему ты научился и что ты можешь сказать. Причем старец не обязательно будет давать приказания, он может давать советы, он может давать указания, но должен хранить, беречь нашу свободу, потому что Бог не ищет себе рабов, а ищет Себе детей, братий, сестер: Я не называю вас больше рабами, потому что раб не знает воли Господина своего, а Я вам все сказал... Это духовник должен помнить.
Я старался ответить на вопрос о том, чем отличается старец от обыкновенного духовника, и ТАК мне хотелось бы сказать громко, на всю Русь: БЕРЕГИТЕСЬ, братья мои, священники! Берегитесь, не принимайте на себя роли, которая не соответствует вашему духовному возрасту, будьте просты! Будьте просто священниками — это уже так много! Человек, который силой благодати Святого Духа может совершить литургию, может окрестить ребенка, может помазать миром, это не мало, это нечто столь великое!
— Нередко случается такое: духовник внушает своему духовному чаду, что монашество выше брака, и фактически принуждает его к постригу. В подобной ситуации иногда оказываются выпускники духовных школ, перед которыми стоит выбор: либо вступить в брак, либо стать монахами. Будучи не в силах принять собственное решение, они едут за советом к старцу, и тот говорит им что-то вроде: “Монашество — твой путь; благословляю на постриг”.
— Мне кажется, что такое положение настолько уродливо и возмутительно, что надо принимать самые строгие меры к тому, чтобы такое не могло случиться. Потому что и монашество и брак требуют свободы и зрелости. Свобода, по определению Хомякова, это то состояние, когда человек является полностью самим собой; не жалким изображением того, что он думает о себе или чем — ему кажется — он должен бы быть, а в полном смысле самим собой. Поэтому если человек не знает, принимать ли ему монашество или идти на брак, это значит, что он ни к тому, ни к другому не готов, ни для того, ни для другого не созрел. Я понимаю, что из практических соображений академия и семинария хотят, чтобы выпускники поскорее делались священниками, и поэтому наталкивают их на монашество или на брак. Я помню один случай, когда духовник поставил молодому выпускнику ультиматум: в течение одной недели найти себе невесту и жениться, потому что он хочет представить его к рукоположению. Это ужас, это преступление. Человеку надо дать время и возможность созреть.
Кроме того, это преступление против невесты и против самого молодого человека, который станет священником, потому что на брак надо идти с глубокой подготовкой. Связывать жениха и невесту должна глубокая любовь, благоговейная любовь, такая любовь, которая человеку говорит, что он всю жизнь готов отдать на то, чтобы жить с этим человеком.
То же самое можно сказать и о монашестве. Множество молодых людей, которые принимают монашество для того, чтобы стать священниками, монахами не делаются; они делаются незрелыми безбрачниками. Они безбрачны, потому что брак не совершился, потому что они не созрели для любви или не созрели для того чтобы сказать: да, я ее люблю, люблю глубоко, люблю чисто, люблю так, что могу перед Богом стоять с ней; но я хочу быть только с Богом.
Всякий юноша в какой-то момент своей жизни может это сказать по неведению, по непониманию, потому что он еще не знает, чтo значит кого-то полюбить. И надо требовать долгой подготовки для монашества, не формальной подготовки, не дрессировки, а созревания: может ли этот человек жить с Богом и только с Богом, и изнутри этого общения с Богом совершать свое дело, или нет? С практической точки зрения это значит, что многие студенты не будут рукоположены по окончании курса, но они в свое время вырастут в полную меру своего человечества. А иначе слишком часто священники, монахи ли они или женаты, остаются недорослями, благочестивыми, чистыми жизнью, но недорослями в том смысле, что в них две-три струнки звучат, а не весь орган.
Молодых людей и девушек надо учить тому, чтобы они ходили за советом, но не за указкой, чтобы они пошли к человеку, в котором видят опытность, глубину, с кем они могут поговорить, кому они могут открыть свою душу, чтобы он им помог разобраться в себе самих. Но не к человеку, который с высоты своей гордыни или слепоты им даст приказ, за который они будут расплачиваться в течение всей своей жизни. Да, если считать, что и несовершенный или уродливый брак является как бы мученичеством, который ты несешь ради Христа, можно так повернуть вопрос. Но нам нужны люди расцветшие, люди живые до глубин, которые могут в других родить жизнь; и это — роль священника и роль монаха. Но священник и монах могут это сделать, только если они сами живы, а не являются окаменелостью, мертвым уставом.
А что касается принуждения человека к постригу, то есть внушения ему, что он должен выбрать самый высокий путь или что нет другого пути для него, если он хочет быть священником, это уже преступление. Человек должен, как я уже сказал, созреть и сделать выбор под внушением Святого Духа, а не просто формально, потому что монашеский путь является более интегральным, более цельным, чем брачный путь. Это бывает, но это не всегда так. Можно быть монахом очень — как бы сказать? — “разжиженным” образом. Можно быть человеком, который неспособен на брак и выбирает монашество; можно быть монахом, который исполняет все правила, но духом не может, не в состоянии “возлетать во области заочны”. И тут духовник должен с большой осторожностью ставить вопросы, прислушиваться к душе человека и не принуждать его ни к чему, а ему помочь разобраться в себе самом так, чтобы он мог или принять решение не только свободно, но творчески, или решить переждать, пока он сам не созреет.
— Что Вы можете сказать о так называемом “невенчанном” или гражданском браке, который некоторыми духовниками отождествляется с блудом?
— То, что я скажу сейчас, вероятно, будет воспринято этими духовниками, а, может быть, и многими другими как неправильное мнение. Если кто хочет узнать об истории того, как образовался наш церковный брак, я хочу его отослать к книге профессора С. Троицкого “Христианская философия брака” (она была переиздана в России). Там он указывает на целый ряд вещей, которые мы давным-давно забыли и к которым, может быть, надо было бы вернуться очень вдумчиво.
Первое — то что апостол Павел не отрицает и не отвергает брака между верующим и неверующим. В одном из посланий он говорит: муж неверный спасается женой верной, и наоборот (и когда речь идет о “верности”, здесь, конечно, говорится не о супружеской верности, а о вере в Бога, во Христа). В его время, когда один из супругов принадлежал к Церкви, а другой не принадлежал ей, нехристианского супруга не принуждали принять крещение и затем так или иначе вступать в так называемый “христианский” брак. Поэтому если мы можем принять, что в древности, так же как в Ветхом Завете, брак является таинством, то есть таким действием Святого Духа, которое в наш падший мир вносит измерение вечной святости, то нам надо быть очень осторожными с определением гражданского брака как блуда или чего-то неправильного.
Второе: мы должны помнить, что в течение целого ряда столетий (если не ошибаюсь, девяти столетий) в Византийской империи браки совершались гражданской властью. И только в какой-то момент император — не Церковь — решил, что браки будут совершаться Церковью, потому именно, что это действие, которое выносит двух людей из узких рамок государства в бесконечные просторы вечной жизни в Боге. И тогда опять-таки начался целый процесс, потому что Церковь не сразу начала составлять богослужение венчания. Вначале к церковному браку допускали только девственников. Эти девственники вступали в брак путем торжественного заявления перед общиной о том, что они любят друг друга вечной любовью и хотят быть едиными между собой, как Христос един с Церковью. И тогда они причащались вместе, но обряда никакого не было. Это изъявление их воли, их решимости и совместное причащение и составляли брак. Позже Церковь развила богослужение, которое выражает собой церковное понимание о браке, и это богослужение мы сейчас употребляем.
Я не считаю, что гражданский брак сам по себе является блудом. Если гражданский брак не имеет никаких корней в любви, во взаимном понимании, а является просто сожительством двух людей, которые хотят делить свою плотскую жизнь, это одно; это порой можно назвать блудом. Но гражданский брак, если он чист плотью и чист душевно, является таинством, потому что это соединение двух людей, которое превышает, которое уничтожает разделение греха, сделавшее одного человека чужим для другого. Они становятся друг другу своими, alter ego (“другое я”), и через это уже как бы зачаточно приобщаются тайне единства в Боге.
— В Определении Синода упоминается случай, когда духовник принуждает к вступлению в брак с лицом, рекомендованным самим пастырем. Как Вы относитесь к подобной практике? Насколько вообще правомочен духовник вмешиваться в решение таких вопросов?
— Я скажу: абсолютно неправомочен, никакого права он не имеет определять в такой мере и в такой форме будущее двух людей. Вообще, вступить в брак по принуждению, так же как принять монашество по послушанию, безумно и грешно; и грех, конечно, лежит на том священнике, который накладывает такую невыносимую ношу на того, кто принимает монашество, или на тех, кто вступит в брак. Это недопустимо. Духовник должен приготавливать чету, научить их тому, что представляет собой брачная любовь, брачное целомудрие, брачная чистота, брачное единство душевно-телесное, и когда они готовы, их венчать. Причем не он должен выбирать жениха или невесту для другого лица.
Дело пастыря — вглядываться в своих пасомых, вглядываться молитвенно, вглядываться смиренно и им помочь стать тем, чем стать они призваны Богом. Я знаю несколько случаев, когда духовник или кликуша-“старица” разорвали узы любви, которые уже существовали между юношей и девушкой, принудили их венчаться с другими людьми, потом случилась катастрофа, они граждански развелись; и эта же кликуша их пыталась соединить еще с другими возможными мужьями и женами.
Это безумие и это преступление; и Церковь должна была бы реагировать на все эти безумные преступления дисциплинарным образом. Такой духовник должен быть лишен права принимать подобные решения; если нужно, он должен быть запрещен в священнослужении. И во всех случаях, которые мне пришлось переживать и в России, и вне России, когда такое совершается, Церковь должна поступить со всей строгостью.
На это мне раз ответили, что если так поступить и запретить такого-то священника, то несколько сот людей уйдут от Церкви. Они от Церкви не уйдут, они уйдут от лже-церкви; и это надо ясно сознавать. И вопрос не в количестве, а в том, чем эти люди являются. Если они являются только духовными детьми этого священника, этого лже-духовника, то они Церкви, в сущности, не принадлежат, они уже отпали, они стали боготворить идола, отдались в культ его личности, и этот идол должен быть низвержен. Простите резкость моих выражений, но я с большой болью это все переживаю, потому что до меня не только слухи доходят, а приезжают люди из России с такими вопросами; и когда я сам бываю в России, многие ставят передо мной именно эти вопросы.
— По рукам православных верующих ходят брошюры, оставленные как бы в помощь исповедующимся и содержащие перечень грехов. Среди упоминаемых там грехов (их может быть до двух тысяч) всевозможные извращения, о которых иные православные верующие даже и слыхом не слыхали. Насколько полезны или вредны подобного рода пособия?
— Я со всей определенностью и убеждением скажу, что подобные пособия вредны. Они должны быть запрещены, отняты у тех, у кого они есть, и совершенно иной подход должен быть предложен для подготовки к исповеди.
Человек должен исповедовать свои грехи, это первое; он должен быть научен постепенно с большей тонкостью понимать свои душевные состояния, оценивать свои поступки и их исповедовать. Но исповедовать грехи, которые когда-то были просто записаны досужими монахами и вошли в списки, совершенно бессмысленно, это ничему людей не учит. Исповедь должна быть совершенно личная. Она неминуемо будет неполная, но она будет реальная. Она будет неполная в том смысле, что другой человек, более духовно зрелый или лучше наученный или более опытный, найдет в себе, может быть, и другие грехи, но в данную минуту тот человек, который исповедуется, должен исповедовать свои собственные грехи.
А когда в этих списках еще значатся половые извращения, то рекомендовать подобные списки — просто преступление, свершаемое так называемым “духовником” против человека; потому что мы все знаем, как мысль вкрадывается в нас через слух, через зрение и как постепенно эта мысль охватывает наше воображение, как постепенно мы начинаем интересоваться этой мыслью и впадаем в искушение. Этого нельзя делать.
— Некоторые духовники предъявляют высокие аскетические требования исповедующимся, в том числе и детям, настаивая, в частности, на соблюдении строгого поста в течение нескольких дней перед причастием. В один из подмосковных монастырей воспитательница детского дома привела к причастию группу детей-сирот. Настоятель монастыря спросил, соблюдали ли дети пост в течение трех дней перед этим; когда выяснилось, что нет, он не допустил к причастию никого из них. При этом он сказал: “Запомните, дети: у Бога ничего просто так не бывает”.
— Я думаю, что он поступил не право. Я думаю, что Бог этих детей принял бы с любовью: ведь они нарушили церковное правило, о котором не имели понятия. Они не были принуждены его исполнить, потому что воспитательница, вероятно, хотела, чтобы они пришли к Богу с радостью, а не с чувством, что к Богу можно приходить только с натугой, с надрывом, что нельзя к Нему просто прийти. Я убежден, что если человек по небрежности нарушает какие-нибудь правила, ему надо это ставить на вид. Но если он просто о них не знает или у него не хватает сил, веры, убежденности, что это необходимо или нужно, то надо ему дать опыт близости с Богом, а не требовать с него исполнения правил.
Поэтому я думаю, что в данном случае этот священник поступил не право. Он должен был допустить всех детей к причастию после, может быть, общей беседы и короткой, но вдумчивой личной исповеди с каждым ребенком, причем говорить он должен не о том, что ребенок нарушил такие-то правила, а о Христе, о любви Божией...
— Что Вы скажете о тех общинах, в которых создается культ личности священника, когда каждое его слово, не только по вопросам духовной жизни, но и по политическим и иным вопросам воспринимают как изъявление воли Божией?
— Культ личности — одно из самых вредных явлений не только церковной жизни, но вообще всей жизни, включая и политическую. В области политической культ личности находит свой предел в диктатуре. Культ личности надо искоренять всячески. И первый, кто должен это делать, — это тот человек, который является жертвой этого культа, то есть тот священник или мирянин, которого окружают недолжным и непозволительным почитанием.
Для этого священник (я буду говорить, конечно, в первую очередь о священниках) должен постоянно следить за собой и постоянно себе напоминать, что он ничто, если им не руководит Божия благодать, и что Божия благодать ему дается не как постоянный дар, а в меру того, как он сам смиряется перед Богом, как он сам отрекается от себя и как он сам отдает свою жизнь другим, на служение.
Я помню, отец Софроний мне как-то сказал, что Церковь построена, словно пирамида, причем пирамида, стоящая вверх дном, стоящая на самом острие своей вершины. И чем человек делается ближе к Богу, чем он хочет больше себя отдавать на служение другим, тем он должен сходить ниже и ниже, глубже и глубже в этой пирамиде, и в конечном итоге вершина этой опрокинутой пирамиды — Сам Христос, на Котором все покоится, вся тяжесть мироздания, вся тяжесть человеческой грешности, всё. Поэтому если священник хочет избавиться от культа личности, он должен первым делом прийти в себя, опомниться, понять, что его почитают либо за то, что ему было дано, либо потому, что люди видят в нем то, чего, может быть, и нет.
— Какой смысл Вы вкладываете в понятие послушания, когда речь идет о взаимоотношениях между духовным отцом и духовным чадом в приходской, а не в монастырской практике?
— Я хотел бы, чтобы повторяли людям все время, все время, что послушание не заключается в том, чтобы раболепно исполнять приказания священника, даже если они подаются в форме советов. Послушание — от слова “слушание”, и цель послушания — научить человека оторваться от собственных мыслей, от собственного отношения к вещам и вслушиваться в то, что говорит ему другой человек. Здесь начинается послушание, и оно относится не только к церковной практике, но ко всем взаимоотношениям между людьми.
Когда говорит с нами духовный отец, мы должны слышать его слова и за словами уловить глубину — или отсутствие глубины — его духовного опыта. Бывает так, что священник скажет что-то очень простое, что дойдет до твоей души и ее взорвет. А может быть так, что священник говорит от ума, повторяет то, что ему было сказано.
Я читал много житий святых и другой духовной литературы, и меня всегда поражало, что старец, духовный отец, игумен, наставник, пустынник из глубин своего опыта говорит нечто человеку, который ему ставит вопрос, или даже человеку, который вопроса ему и не ставил, но на которого он взглянул и почувствовал: ему надо это сказать. А иногда это не только слова, которые открывают нам понимание, это указание: “Сделай то-то”. Сделай то-то, потому что если ты не сделаешь, а будешь только размышлять и переживать, то ты никогда не сдвинешься с места. И вот даже монастырское послушание заключается в том, чтобы избрать духовника, с которым ты созвучен, который тебя может глубоко в Боге полюбить и которого ты можешь воспринять как человека, который тебе дан от Бога.
Взаимное отношение духовника с духовным чадом заключается в том, чтобы духовник глубоко вглядывался в эту душу, вслушивался в эту душу, старался эту душу понять и никогда не говорил ничего, что до конца не продумано и может оказаться соблазном.
- Владыко! Сегодня Вы являетесь одним из наиболее уважаемых архиереев в России, к Вашему голосу всегда прислушиваются. К тому же Вы остались одним из теперь уже немногих людей в Русской Православной Церкви, которые как бы связывают судьбу старой России и новой: Вы родились еще до революции и лично знали многих людей первой послереволюционной волны. Насколько я знаю, Вы являетесь и старейшим по хиротонии архиереем Московской Патриархии?
- Да, не по годам, но по хиротонии.
- С другой стороны, Вы - один из тех, кто связывает русское православие и православие за границей. Вы занимаете епископскую кафедру в Лондоне, хотя Ваша епархия носит имя древнего крымского города Сурож, то есть Судака. Поэтому я хотел бы поднять в сегодняшней нашей беседе три основные темы. Во-первых, это Европа и Россия, судьба христианства и православия в Европе и России. Во-вторых, это взаимоотношения Церкви и мира. Тем более, что прошлым летом произошло огромное духовное событие - канонизация Государя Николая и Царской семьи. И наконец последняя тема - это будущее православия. Первый мой вопрос такой: могли бы Вы сравнить духовную ситуацию на Западе сегодня и тогда, когда Вы появились здесь? Что изменилось за эти несколько десятилетий?
- Я попал в Европу мальчиком семи лет. Мой отец был дипломатом, поэтому раннее детство я провел в Персии, теперешнем Иране. Мы попали на Запад в результате революции, как тогда говорили, беженцами. С точки зрения церковной у меня воспитания никакого не было. Во-первых, потому что в Тегеране церковь тогда, понятно, была закрыта. А во-вторых, потому что дома родители у меня были верующие, но не церковные.
И когда я попал на Запад, я сделал целый ряд неожиданных для меня открытий. В Персии тогда культура была совсем другой. Например, до семи лет я никогда не видел автомобиля. Я помню, когда мне было семь лет бабушка поставила меня рядом с машиной и сказала: "Когда ты был маленький, я учила тебя: не становись за лошадью - она может лягнуть; теперь научись: никогда не стой перед машиной, тормоза могут отпустить и она может задавить". Электричество я увидел несколько месяцев спустя, до этого ни разу не видел. То есть я был в этом отношении совершенный дикарь. И тогда для меня началась совершенно другая культура, по сравнению с тем что я видел до того. Мне кажется, я уклонился от Вашего вопроса?
- Ничего, это очень интересно.
- Православие было мало известно на Западе. Оно рассматривалось как религия христиан на Востоке, которые отошли если не в лжеучение, то в какие-то фантазии. И первая моя школа была в Австрии. Я помню, они не знали, что такое "православный". Поэтому они отправили меня на первой неделе к раввину. Это было для них самое близкое к понятию православие. Раввин посмотрел на меня и спросил: а что на тебе головного убора нет? Я сказал: мама меня учила никогда не носить головного убора в комнате, потому что в ней может быть икона или крест. Раввин посмотрел на меня: ты христианин? Вон!!! Я вылетел вон… Меня директриса поймала в коридоре и сказала: ах, ты христианин? Повела меня к католику. Он поставил передо мной вопрос: кто ты такой? Еретик в моем классе? Вон!!! И этим кончилось все мое религиозное воспитание...
И я за это страшно, страшно благодарен, потому что никто мне Бога не испортил. И я это очень серьезно говорю. Я стал верующим, потому что встретился с Богом, с Богом, а не с ритуалами, уставами, практикой, а с Богом через Евангелие. Евангелие я первый раз прочел, чтобы убедиться, что все это вздор и ложь.
Мне тогда было четырнадцать лет. Я был тогда мальчиком в русской организации, где был священник, но на нас не очень давили в этом направлении. В конце поста к нам приехал провести беседу один священник. Я не хотел идти. Но мой руководитель был умный, он сказал мне: ты должен пойти. А я заартачился. Тогда он мне сказал: "Знаешь что, если никто из вас не пойдет, представляете, что он разнесет о вас по Парижу? Я тебя не прошу слушать. Иди, сядь и думай свои думы". Я пошел, послушал и то, что он говорил, меня возмутило! Потому что это шло вразрез со всем, чему нас учили. Нас учили готовиться к освобождению России с мечом в руке. А он начал говорить о Христе, о смирении, о прощении обид и о любви к врагам. Я сидел и кипел. И когда он кончил, я ушел, на поле игры не вернулся, поехал домой, повторяя себе: если это так, я с этим кончил, никогда я не буду верующим христианином и выброшу вон свой крестильный крест! И тогда я попросил у мамы Евангелие, чтобы проверить. Из беседы с отцом Сергием Булгаковым...
- Это был отец Сергий?
- Да, это был он. Так вот, я запомнил только одно: есть четыре Евангелия. Стало быть решил я, одно из них короче. Я начал считать главы, наткнулся на Евангелие от Марка и попался! Потому что оно написано для таких дикарей, как я, - для молодых римлян, которые были язычниками. Я начал читать. И между второй и третьей главой Евангелия от Марка со мной случилось что-то, о чем говорят: ты с ума сошел, одурел! Между первой и третьей главой Евангелия от Марка, я вдруг явно почувствовал, что по ту сторону письменного стола, за которым я сидел, стоит Христос, живой. Я ничего не видел, не слышал, не обонял, никаких чувственных переживаний я не испытывал, но была абсолютная уверенность в Его присутствии. Я откинулся на спинку стула и подумал: если Он здесь, живой и от Него исходит такой свет и покой, причем свет не чувственный, а тот, который меня пронизал, значит все, сказанное в Евангелии, - правда. И я начал читать. Я стал открывать Евангелие в разных местах и первое, что мне попало, - это то место в Евангелии от Матфея, где говорится, что Бог проливает свет на добрых и на злых, и все Ему дороги. И тогда, помню, я подумал: я хочу быть с Богом, и поэтому я буду всех любить, что бы они мне ни делали.
Знаете, в тот период это сказать - это было довольно мужественно. Потому что условия Первой мировой войны, революции, нашего беженства создали много мучительного. Это было первое место, которое мне попало. Второе было - история о блудном сыне, о том, что блудный сын признает себя никчемным, а отец видит его только как сына. Это были два первых впечатления от того вечера.
И потом я поставил перед собой вопрос: люди ходят в церковь, они знают то, что я сейчас пережил? То, что они там говорят, и то, чему учат, соответствует тому, что Евангелие мне сказало? Тогда я впервые пошел в церковь… Нет, не совсем впервые, до этого меня еще меньшим мальчиком повели в церковь в Великую пятницу. И так как я никогда в церкви до того не бывал, я потянул воздух, вдохнул ладана и упал в обморок - меня унесли. И после этого я знал, что это мое спасение - меня приведут в церковь, я потяну носом, упаду в обморок и церкви не будет. Таково было мое отношение к церкви.
И вот я наконец решил пойти посмотреть: что в церкви? Рядом с нами был маленький приход под Парижем, бедный, как все тогда было. И там я обнаружил не устав, не правило, не богослужение как форму. А богослужение как собрание людей, которые хотят встретить Бога, Который там живет, к Которому можно обратиться, к Которому можно прислушиваться, Который будет говорить в Евангелии и в молитвах через святых. И я обнаружил, что Православная Церковь обладает чем-то, что я пережил, читая Евангелие. Для меня это сыграло колоссальную и решающую роль - то, что меня привело не учение, а встреча с Богом. Встреча с Богом через Евангелие и встреча с Ним в православном храме.
Бедный храм, жалкое пение, малая община, беднота и... присутствие Бога. Я не могу иначе выразить, это не было мистическое какое-то, величественное переживание. А совершенно ясное, прозрачное, спокойное чувство, что Бог здесь среди нас и мы с Ним.
И тогда я обнаружил то, что, конечно, не выразил и не мог выразить тогда для себя словами, - что до революции Бог для многих был в первую очередь Вседержитель, величественный Властитель мира, жил Он в соборах и в церквах и очень был не похож на нас. А тут вдруг оказалось, что Бог - такой же беженец, как мы. Его из России выгнали вместе с нами. И на Западе неверующих было сколько угодно. И храмы оказались не величественными местами, где живет Властитель мира, а небольшими церквушками, которые устроены беженцами, которые все потеряли и которые своему Богу, Который такой же беженец, как мы, предоставляют приют. Это чувство, которое у меня до сих пор осталось, что с одной стороны, Бог остается Богом в самом великом смысле слова, но Он при этом - такой же, как мы. Он - изгнанник на земле, и верующие предоставляют Ему место, где Он хозяин. И Он, будучи хозяином в этом месте, делится с нами Вечностью, святостью, Истиной, Жизнью. Вот это то, что у меня тогда сложилось как переживание. Я сейчас я выражаю это, вероятно, более умственно, чем мог тогда выразить.
- В этой связи не могли бы Вы сказать несколько слов о Вашем понимании православной традиции, что она значит для Вас?
- То, что мне кажется основным в Православии, - это встреча с Богом. Мы ходим в церковь, чтобы быть в том месте, которое является Домом Божиим. Он там живет, потому что верующие люди предоставили Ему приют в мире, откуда Он изгнан, во всех краях. Он там живет, и мы можем Его там встретить. Мы встречаем Его первым делом, вступая в храм в молчании. Он тут. Я могу встать в храме, молчать и знать, что по Его милости, по Его смирению, Он дает мне стоять в Его присутствии. Я знаю, что Он тут, мне для этого не нужно никаких переживаний. У меня есть эта уверенность, которая родилась от первой встречи.
И я думаю, что у большинства православных есть это чувство, хотя они, может быть, не так сознательно это выражают, но все же чувствуют: да, мы в Божием присутствии. Умею ли я молиться? Если не умею, я могу свечку поставить. Если я не умею молиться, я могу сказать: Господи, я тут и Ты тут, благослови, Ты любишь меня несмотря на то, что я собой представляю.
Богослужение в этом смысле для православных есть раскрытие неописуемой глубины и красоты, это прежде всего не устав, не обязательства, это момент, когда ты можешь встать в Божием присутствии и перед тобой раскрывается Царство Божие в молитвах святых, в песнопениях, которые сложились в течении двух тысячелетий, в иконах, в присутствии людей. И церковь в каком-то смысле - это место, где невидимое делается видимым. Иконы нам говорят о святых, которые тут, но которых мы не можем видеть по нашей ослепленности греховной. Нас окружают люди, которые все являются иконами Божиими. "Кто видел брата своего, тот видел Бога своего", - говорил кто-то из древних пустынников. Алтарь - это священное место, где Бог живет, где совершается несказанное, где хлеб и вино, которые мы приносим, но которые являются также даром нам от Бога, делаются Телом и Кровью Христовыми, освящаясь Самим Христом и Силою Святого Духа, при нашем участии через веру.
И здесь же - молитвы святых. Все наше богослужение построено на приобщении к их опыту о Боге. Святые, которые что-то пережили, выразили это и передали нам в православных молитвах. И мы должны молиться этими молитвами правдиво. То есть Бог эти молитвы слышал, когда они вырывались из душ святых, как кровь бьет из раны. "Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей!" - кричал царь Давид после убийства мужа женщины, которую он хотел украсть. Это было живое обращение к Богу, это был крик покаяния. В других местах это иначе выражается. Но так или иначе - это правда. Поэтому когда мы читаем псалмы, читаем молитвы, мы должны ставить вопрос: могу ли я сказать это честно и правдиво? Это все вы от меня, конечно, уже слышали. Но это так важно: чтобы была правда между Богом и нами!
- А если в моем вопросе сделать акцент на втором слове - "традиция" - тем более, что эта тема стала в той же Англии темой постоянного соблазна, в связи с многочисленными, нередко вопиющими, нововведениями, которые оправдываются в том числе ссылками на необходимость религиозного творчества?
- Видите ли, с одной стороны, нам ни в коем случае нельзя терять драгоценного богатства древности. Потому что, как я сказал, все наши молитвы - это слова святых, которые выросли из их опыта. С другой стороны, нам надо понимать, что слова, образы, которые в этих молитвах заключены, непонятны очень многим. Тут есть и проблема языка богослужения. На мой взгляд, надо в каком-то смысле омолаживать язык богослужения. Не нужно превращать его в русский, я говорю только о том, чтобы заменить некоторые слова, которые уже ничего не говорят молящемуся на те, что что-то говорят. Скажем, в Каноне Андрея Критского слово "тристаты" - кто его понимает? А если сказать "колесницы" - всякий поймет.
С другой стороны, кроме трудностей с переводом слов, есть трудности в понимании самих понятий. Молитвы были сложены на разных языках, языки со временем менялись, и теперь мы часто не понимаем, что люди хотели сказать в своей молитве. Например: "Господи, помилуй!". Сейчас "помилуй" часто воспринимается как почти раболепская мольба о том, что "не бей меня". А между тем слово "помилуй" происходит от слова "милость", того же слова "милуй", "прояви ласку ко мне". Из греческого это ясно - помилуй как "излей свою милость", как масло, елей изливают на рану. И очень много таких случаев, когда то, что имеет более глубокий смысл, по непониманию приобретает смысл более жесткий и формальный. И это надо объяснять, ведь менять это, конечно, невозможно. Но это надо объяснять людям, чтобы наши отношения с Богом в этих молитвах, которые часто кажутся такими резкими и жесткими, были ласковыми и нежными. "Помилуй" - значит "излей Свою милость на меня", а не скажи: "Ну хорошо, Я тебя не накажу".
С другой стороны, из столетия в столетия, у нас сложилось представление о том, что есть правила (я имею в виду молитвенные правила), которые обязательно надо вычитывать. И часто получается, что люди часто вычитывают эти правила автоматически. Потому что их не учат тому, чему не я, слава Богу, а святитель Феофан Затворник учил. Он говорил (о первом псалме вечерни): начни читать молитву и если твою душу охватит какое-нибудь слово или строчка в начале псалма - остановись на этом, сколько бы ни было времени - и живи этим. Дело не в том, чтобы вычитать, а в том, чтобы дать словам молитвы как бы пронизать душу. И этому мы должны учить себя и других. Мне кажется Вы еще о чем-то спрашивали?
- Да, я спрашивал еще о духовной ситуации на современном Западе и в частности о том, как относиться к странным нововведениям протестантов (в частности здесь в Англиканской церкви).
- Понимаете, в чем дело: Англиканская церковь, так же, как и другие западные церкви, за последние пятьдесят лет потеряли очень много веры. Не формы, а самой веры. Веры в реальность воплощения, в реальность Воскресения Христова, веры в реальность Святых Таин. И понятно, что в этом отношении мы сойтись не можем. Но с другой стороны, у многих людей, богословские представления которых для нас неприемлемы, личный опыт молитвы и опыт Бога может быть истинным и глубоким.
Я был пять лет на войне и во французском Сопротивлении и видел людей разных исповеданий и даже безбожников. И меня поразило то, что нас разделяет не разная вера, а то, как ты активно в жизни переживаешь то немногое, что у тебя есть. Я помню одного офицера, который шесть раз вышел из защищенного положения, чтобы внести раненных солдат, он был весь изранен, он был католик, формальный католик (то есть вовсе не мистик). Я видел протестантов, которые отдавали свою жизнь за других. Я помню одного русского священника, который стал потом епископом в Цюрихе, его звали Серафим. Он с одного края фронта на другой написал мне письмо, о том, что он всю жизнь жаловался на то, что он такого высокого роста и такой широкоплечий, потому что все на него обращали свое внимание. А теперь он писал: "Я благодарю Бога, потому что когда бывает обстрел, двое могут спрятаться за мою спину". И это были люди разных исповеданий, но все - люди, глубоко верящие в Бога.
Поэтому сейчас вопрос между вероисповеданиями - не вопрос о сличении текстов и вероисповеданий, а в том, что через эти молитвы, через эти тексты, ты встречаешь Бога или нет.
Когда я попал сюда, изучил английский язык и смог делится своим православием, как умел, я стал замечать, что у нас есть непроходимые грани, которые нас разделяют, с точки зрения вероучения или даже духовного опыта. Но при этом есть нечто общее - то, что мы устремлены к одному и тому же Богу.
Если вы поставите вопрос о том, сколько часов в день обычный католик живет своей верой в непогрешимость Папы, он и не вспомнит. Поскольку он живет Богом и Таинствами. Это не значит, что он прав. Я очень отрицательно отношусь к такому экуменизму, который сглаживает разницу и искусственно сближает людей, которые остаются далекими. Мы должны ставить вопрос о том: какова твоя вера в Бога, что ты о Боге знаешь? Потом будем рассуждать о другом. И сейчас мы, кажется, начинаем возвращаться к этому, потому что мы истощили все аргументы в бесконечных спорах и теперь можно ставить вопрос человеку: в какого Бога ты веришь?
- Я был несколько дней назад в Вестминстерском аббатстве - месте, где венчаются на царство английские короли, и обратил внимание, что у входа висят две большие, недавно написанные русские православные иконы: Спаса и Богородицы. Я перекрестился на них и какой-то служитель (вероятно англиканский священник) начал расспрашивать меня: не из Русской ли я Православной Церкви, и я видел неподдельный интерес в его расспросах. И такой интерес, в частности к нашим иконам, я замечал здесь неоднократно. Да и сами иконы можно сейчас часто увидеть в англиканских храмах. Как Вы думаете: такой интерес - это выражение какой-то моды или подлинно глубокого внимания к Православию у какой-то части англикан?
- Вот именно только у какой-то части... Что касается икон, то иконы Спаса рассматриваются как исповедание веры в Боговоплощение, иконы Христа принимаются, как выражение того, что Бог стал человеком… Но проблема в том, что даже среди англикан не все в это верят!
- То есть среди них есть те, которые отвергают догмат Боговоплощения?
- Да. Они говорят, что Христос был пронизан Духом, в каком-то очень расплывчатом смысле слова. Но в то, что Он был Богом, который стал человеком во плоти многие не верят. В этом проблема.
Вообще англикане очень раздроблены, разделены внутри себя. Некоторые очень близки к православию, другие - к католицизму или тем или иным классическим протестантским группировкам. А есть такие, которые настолько расплывчаты, что не знаешь в общем-то - во что они верят.
Беда в том, что англикане, за последние два десятилетия приблизительно, захотели не терять своих верующих любой ценой и для этого стали разжижать свою веру для того, чтобы всех устроить. Примерно так: ты не веришь, но все равно ходи к нам.
- А что касается Римо-католической Церкви - она здесь очень активна, огромные храмы, несколько очень приличных газет, университеты и школы... Как вы относитесь к их политике сейчас и, в частности, к визиту Папы на Украину в эти дни?
- Политика Рима - это захват. Обращение всего некатолического мира в католический. А делается это порой исподволь, незаметно. Например так: придите к нам, вы увидете, что между нами никакой особенной разницы нет...
Я помню в Париже, недалеко от церкви Нотр-Дам, была небольшая униатская церковь, арабская. Я помню туда вошел, мне было лет восемнадцать-двадцать, и священник мне говорит: Вы интересуетесь верой? Я говорю: да. И он мне тогда начинает рассказывать: вот смотрите - несмотря на то, что у нас такой странный храм - иконы, иконостас и так далее - мы самые заправские католики! Я ему ответил: Вы знаете, этим Вы меня не привлечете, потому что я православный. И тогда он мне: православный? Так значит нас ничто не разделяет! У нас тот же самый обряд. И это то самое, что меня всегда возмущало в католичестве.
Из моего личного опыта я могу вспомнить еще, что когда мы попали во Францию, католики детям из русских семей давали места в очень хороших католических школах. И мама повезла меня на встречу в одну из таких школ. Все было устроено, мы договорились. И вот когда мы уже дошли до двери, священник, который нас принимал, сказал: одну минуту, конечно, если он поступит в нашу школу, он станет католиком. Я повернулся и сказал: мама, уходим, я не на продажу!
- Это было еще до Вашего обращения к Евангелию и Церкви?
- Да, задолго. У меня не было никакого православного отношения к этому. Но подкуп был мне неприемлем. И то, что нас отделяет от католиков, - это их нечестность: с одной стороны, очень большая резкость вероучительная, а с другой - готовность вступать в очень большие компромиссы, лишь бы ты перешел к ним. С англиканами в этом отношении проще...
- В самом начале беседы я упомянул о событии очень большого духовного масштаба, я имею в виду канонизацию Новомученников и Царской семьи...
- Я воспитывался в монархической семье, не страстно политической, а просто монархической. Вся семья была так или иначе связана со службой Государю. Мой дед и отец были дипломатами. Мамины братья были или гвардейцами или дипломатами, поэтому чувство верности Царю и его семье было всегда. Я убежден, я это вынес из того факта, что Царь и его семья по доброй воле разделила трагедию русского народа. Они могли бы бежать, но не захотели этого. Я видел книгу, где были выписки из тех мест "Добротолюбия", которые были отмечены Государем, Императрице и детьми как моменты особой важности и они все говорят о том же - о том, чтобы жизнь класть за свой народ и так далее. Поэтому я сочувствую канонизации. Единственный вопрос, который вставал у меня, - это своевременность. Но об этом я судить не могу - надо быть в России и знать, что люди чувствуют по этому поводу.
- Я могу поделиться своими ощущениями: я говорил со многими и был на торжествах по поводу канонизации. Мне кажется, это было более чем вовремя. Откладывать дальше было невозможно. И после того, как это произошло, наступила какая-то ясность. И даже сами эти торжества, конечно, были удивительны по своей духовной глубине и сосредоточенности. С одной стороны, тут была трагичность, не случайно и "Курск" затонул в это время, а с другой стороны - надежда на возрождение России. Мне кажется, здесь была встреча с Богом. То, о чем Вы говорили...
- Тогда я счастлив. Я рад, что канонизовали Царскую семью и в их лице всех, кто также отдал свою жизнь. Я не знал того, что Вы сказали, и того, какое значение это имело для России в более широком смысле. Я ведь не был в России чуть больше десяти лет - со времени Собора, на котором выбирали Патриарха.
- На мой взгляд, сейчас ситуация вообще очень сильно изменилась прежде всего в вопросе отношений Церкви и государства. Со стороны государства и общественности взгляды устремлены в сторону Церкви, может быть, как никогда за последние десятилетия. Пишут об этом много, много обсуждается тема взаимодействия Церкви и государства в разных областях… Как Вы расцениваете перспективы такого рода сотрудничества?
- Это очень трудный вопрос. Потому что с одной стороны, конечно, хочется, чтобы между государством и Церковью было взаимное уважение и гармония. С другой стороны, из истории Церкви мы знаем, как это опасно, когда Церковь делается орудием государства. Когда речь идет о том, чтобы Церковь стояла за родину и за образование - тут, конечно, вопроса никакого нет. Но до какой степени государство может использовать Церковь для своих целей - это всегда остается под вопросом. И Церковь должна быть очень внимательна в отношении такого рода сотрудничества.
- Между прочим, я как-то внутренне вздрогнул, когда я здесь на службе во время ектеньи услышал молитву об английской Королеве и королевской семье, а потом молитву о Патриархе - мне кажется Ваша епархия, одно из очень немногих мест, где одновременно возносятся молитвы о законном монархе и о православном Патриархе. В этом смысле особое место и по части отношений церковной и государственной власти.
- Да, это верно.
- Каким Вы видите будущее Православия здесь, в Великобритании, а с другой стороны - в России?
- Я отвечу на этот вопрос так: ударение нам нужно ставить на познании Бога, а не на форме. Древняя форма, разумеется, сохранится. Но акцент должно делаться именно на Богопознании.
Вообще я думаю, что Православие сейчас растет, но растет не как пожар. А просто растет - постепенно. В Англии оно имеет особое значение в двух планах: с одной стороны, как исповедание веры - открытое, определенное, не колеблющееся, тогда как западные исповедания сейчас шатки и валки в этом отношении. С другой стороны, как я Вам уже говорил, оно важно как вероисповедание, которое не ищет интеллектуального спора, а ищет опыта общения с Богом и на этом основании нового взаимообщения между людьми.
- Что бы Вы хотели пожелать православным молодым людям в России сегодня?
- Чего я могу пожелать всем - это того, чтобы они погружались в православную русскую традицию (в богослужении, молитве и так далее), но не делались бы ее пленниками. Чтобы они ей питались, оживали через нее, как оживает человек от общения с кем-то, у кого есть большой опыт, какого у них нет.
В каком-то очень очень мелком смысле, я могу вспомнить свой опыт. Когда я поступил в университет в Париже, в Сорбону, на факультет естественных наук, физики, химии, биологии, одновременно мне раскрылся Достоевский и одновременно я встретил Церковь. И вот эти три вещи меня вдохновили. Наука, как она преподавалась учеными, а не школьными учителями, раскрыла предо мной целый мир сотворенного. Достоевский открыл предо мною целые глубины человеческие. А Церковь - Божий мир. И этого я желаю всем.
Беседовал Дмитрий Сапрыкин
22 июня 2001 года, Лондон
30 ноября исполнилось 45 лет со дня архиерейской хиротонии митрополита Сурожского Антония. Сегодня он не нуждается в особом представлении. Его книги огромными тиражами расходятся по всей России. В его размышлениях над Священным Писанием и в выступлениях по самым различным проблемам духовной жизни многие нашли и мудрые советы, и слово ободрения и духовной поддержки. В связи с юбилеем и во внимание ко многим трудам на ниве духовного просвещения Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий наградил митрополита Антония орденом святителя Макария, митрополита Московского, II степени. Наш ответственный редактор Сергей Чапнин побывал в Лондоне и записал беседу с митрополитом Антонием. МЦВ публикует ее с некоторыми сокращениями.
– Владыка, ваши книги, беседы и проповеди хорошо известны в России, однако мы практически ничего не знаем о православии в Великобритании, о том, что такое Сурожская епархия сегодня и какова ее история...
– После революции в Англию приехала небольшая группа православных русских людей, в отличие от Франции, куда направился целый поток русских эмигрантов. Здесь они гораздо быстрее, чем во Франции, сжились с местной обстановкой. Это не значит, что православная Церковь стала английской, но они не чувствовали себя настолько беженцами и чужаками, как мы себя чувствовали во Франции. Там мы были действительно лишними. Я приехал в Англию 1 января 1949 года. Что я застал? Я застал небольшой приход из 100 с лишним человек, которые остались верные Русской Церкви Московской Патриархии. Громадное большинство ушло в Зарубежную Церковь. Приход состоял из людей пожилых. Их дети в значительной мере отошли от православия и русского языка. Молодых людей 30 с лишним лет было, возможно, человек пять. Детей почти вовсе не было, потому что случилось то, что случается – английский язык, который поддерживается школой и всем окружением, преобладает над русским.
Первое впечатление было, что это "стареющий" приход, и надо позаботиться об этих людях, чтобы конец их жизни был осиян православием и пастырской заботой. Священник здесь был замечательный – отец Владимир Феокритов. Я его представляю себе всегда как хрустальную скалу. Он был совершенно прозрачный, чистый и негнущийся, и служил замечательно. Он был певец по образованию. В свое время ему предлагали стать певцом в опере Ла Скала. Вместо этого он выбрал диаконское служение, что показывает качество человека. Богослужение в храме совершалось на церковно-славянском языке, английский не использовался.
Я посетил этот приход за два года до этого назначения, и первая встреча с приходом была неожиданной, почти анекдотической. Приход пригласил Владимира Николаевича Лосского прочесть лекцию, но ему пришлось спешно уехать во Францию, и он меня попросил его заменить. Тогда собрания прихода происходили в подвальном помещении церковного дома. Мы спускаемся туда с о. Владимиром, и я слышу громкий голос одного из прихожан: "Мы пригласили сюда знаменитого богослова. Он уехал и вместо этого нам подсунули какого-то невежественного докторишку. Давайте все уйдем, чтобы он понял, что он здесь нежеланный человек". Отец Владимир готов был уйти. Я спустился, поздоровался и сказал: "Я слышал то, что вы говорили. Я отвернусь, а вы уходите". Никто не ушел, и с этого началось мое знакомство с приходом. Оказалось, что моя беседа – не лекция, как они ожидали. Затем я бывал в храме еще раз-другой мирянином и ближе познакомился с людьми. Когда я переехал в Англию, тогда связь с приходом оказалась гораздо более глубокой, чем могла бы быть.
Мы сразу стали вести усиленную пастырскую работу: я стал ездить ко всем на дом, заботиться обо всех. Приходилось много исповедовать, и я начал вести беседы. И тут начались неудачи: богословию я не учился и думал, что не могу вести беседы на духовные темы. Я объявил беседу о поэте Евгении Баратынском. После нее ко мне подошла одна очень строгая прихожанка и произнесла: "Отец Антоний, о Баратынском может говорить кто угодно, у кого есть образование. Мы от вас ожидали беседы на духовные темы. Поэтому бросьте ненужные нам беседы". Я подчинился и стал вести беседы на духовные темы. Какие они были? Не могу судить, но с тех пор я немножко научился. И всегда говорил без текста и от сердца, как оно думается. Хочешь слушать – слушай. Не хочешь – уходи. Не согласен – возражай.
Я тогда английский язык не знал вообще, поэтому мои выступления были радостью для людей. Они могли смеяться над каждым словом, которое я произносил. Первую беседу я написал на русском, моя мать перевела на английский язык. После беседы ко мне подошел священник, которого я знал еще в Париже, о. Лев Жилле. Он говорит: "Отец Антоний, я никогда не слыхал более скучного доклада, чем тот, который вы произнесли". Я говорю: "Что же мне делать?". – "Говорите без записок". – "Я по-английски говорить не могу. Я как открою рот – что-нибудь такое скажу, вы только смеяться сможете". – "Именно! Тогда мы сможем смеяться от души, вместо того, чтобы погибать со скуки". Я ему сказал: "Отец Лев, отлично! На Вашей совести". И с тех пор я никогда не писал свои беседы, и это на его душе. Вот с чего началось.
Через некоторое время обнаружилось, что в приходе есть целый ряд смешанных семей: муж англичанин, реже – жена англичанка и дети. Я обратился к приходу с вопросом: "У нас есть несколько человек, которые принадлежат к приходу через брак. Они еще не православные, но можем ли мы о них не заботиться?". И приход сказал: "Нет, мы должны для них что-нибудь сделать". Тогда мы начали скромно, а затем более энергично устраивать раз в неделю вечерни на английском языке, как бы сверх программы. На них стали приходить не только англичане, но и те русские, для которых английский язык стал более родной.
– Вы говорите о важном этапе в жизни общины: этнические границы общины постепенно размыкались и в ней стали соседствовать русские и англичане...
– В тот период, когда я не мог по-английски говорить иначе как на смех людям, я начал служить вечерни, которые сначала заучивал. Была одна прихожанка из Ливерпуля, которая приезжала два раза в месяц. Я для нее в одиночку служил литургию на английском языке. Была группа молодежи из Германии, которая по-английски не говорила или говорила почти так же "хорошо", как я. Я тогда служил раз в неделю литургию на немецком языке. Венчание мы начали служить и на других языках. В конечном итоге мы венчали людей на восьми языках. Благодаря тому, что нас несколько человек, мы справляемся. Когда стали появляться мужья и жены, которые захотели стать православными, я их готовил, и они принимали православие. Я поставил вопрос перед прихожанами: что мы можем сделать для них? Они славянского языка не понимают. Тогда приход проголосовал единодушно, чтобы мы ввели английский язык в богослужение, служили и на русском языке, и (отдельно) на английском, и чтобы открыли школу для детей. Детей оказалось больше, чем мы ожидали. Они раньше почти не приходили в церковь. То есть приходили, когда были такие маленькие, что их можно было за ухо тащить. А когда подрастали, они говорили: "Нет, я ничего не понимаю. Что я буду там стоять и слушать, как священник что-то там поет и хор поет?". А мы открыли школу, где в начале оказалось восемь-десять человек детей, затем их количество выросло до 20, и начали преподавать им русский язык, историю, литературу и разные предметы, которые мы собирали под именем "родиноведение". И дети стали приходить! Знаете что интересно? Они начали по-своему расцветать. У нас есть прихожанка, – она теперь бабушка, тогда она была девочкой лет десяти, – она сказала мне: "Знаешь, что случилось, когда нас начали учить русским песням? Вдруг я почувствовала, что струны в моей душе, которые никогда не просыпались, проснулись, и вся душа запела!". Это замечательно. Это было не только с церковным пением, а с русскими народными песнями. Вот с этого началась новая линия работы на русском языке.
И тут случилось вот что. Храм, в котором мы сейчас находимся, как раз тогда нам предложили в аренду. Тот храм, где мы служили раньше, был уже отнят. Я сказал: "Хорошо". – "Мы вам его даем, – вы будете только содержать его, аренду мы просить не будем". И это было очень хорошо! Наша сотня людей здесь жила, мы пели, молились и начали хоронить, хоронить и хоронить. Наши старики умирали. Я похоронил бабушку, маму и других...
В какой-то момент меня вызвали и сказали: "Вот какое положение: этот храм хочет купить китайский ресторан. Они хотят устроить танцульку на площади и столики на галерее. Если вы не купите, то вам надо уходить". Я сказал: "Конечно, покупаем". Они ответили: "Помилуйте, мы же вам не сказали за сколько!". – "Да мне совершенно все равно. У меня за душой медной полушки нет. Но я вам этот храм чистоганом выплачу". Для англичанина это несколько непривычный подход, но для нас, русских, это гораздо проще. Я собрал приход, объяснил, что мы должны оставить этот храм китайскому ресторану или его спасти.
"Можем ли мы оставить китайскому ресторану храм, где мы хоронили своих, венчали своих, крестили своих, молились, находили свою веру и жизнь?". – "Нет! Мы покупаем". – "В таком случае идем все домой, соберем все, что у нас есть драгоценного или стоящего, будем продавать. И если кто умеет что-нибудь делать, пусть делает". И вот все стали собирать деньги. Англиканская церковь запросила у нас 100 000 фунтов, а потом пожалела, что мало, послала архитектора осмотреть храм. Он его осмотрел и оценил на 80 000 фунтов. Мы выиграли 20 000 фунтов! Понимаете, что это значит для прихода в сотню человек. Я помню, как мне звонила вдова профессора Франка. Она мне говорит: "Отец Антоний, я всегда знала, что вы сумасшедший, но не в такой мере! Что мы будем делать с этим храмом. Мы все вымираем, а дальше что?" Я говорю: "Татьяна Сергеевна, на ваших костях и на моих мы устроим такой храм, который тысячам нужен". Я не пророчествовал, просто от души сказал, что я ни за что не отдам этот храм на танцульки.
И что случилось на самом деле? Во-первых, приход стал расти. Русские из Зарубежной Церкви стали приходить, когда они поняли, что мы не политическая организация, а просто церковь, принадлежащая к гонимой, но освобождающейся постепенно Русской Церкви. Потом мы начали вводить – сначала немножко – английский язык, а потом выработали систему, уже несколько лет тому назад, когда мы служили одно воскресенье – преимущественно на славянском, одно – преимущественно на английском; и проповедь всегда на двух языках.
Жизнь нашей епархии начиналась здесь, и был еще маленький приход в Оксфорде. Им руководил отец Николай Гиббс, который в свое время был воспитателем царевича...
– Как были созданы другие общины Сурожской епархии?
– Было очень сильное рассеяние русских: два-три человека, из них приход не устроишь, но окормлять их можно. И мы начали ездить по разным местам раз в месяц. Для того чтобы совершать литургию, приезжали вечером, служили вечерню, исповедовали и проводили беседу. Наутро служили литургию и говорили проповедь, оставались на часть дня. И стали появляться люди, которых мы не знали. Русские, которые как-то было пропали, стали собираться. Начали собираться англичане, которые заинтересовались тем, что это за группа, которая создает что-то свое. И начали образовываться маленькие общины. Мы их называем евхаристическими общинами, а не приходами. Потому что можно ли называть приходами группы из 5-10 человек? А евхаристическая община – значительное слово! – это собрание вокруг тайны Христовой, вокруг самого Христа. И таких групп создалось довольно-таки много.
Вторая маленькая группа, создалась вокруг содружества святого Албания и преподобного Сергия под влиянием Николая Зернова и его жены Милицы. Когда о. Николай умер, эти две группы соединились в одну. Кроме того, в Кембридже были русские, и я туда ездил раз в месяц и в англиканской церкви служил для этих групп из 3-4 человек. Я был тогда единственным священником Московской Патриархии на всю Великобританию и Ирландию, поэтому приходилось ездить много. Затем в Эксетере создалась маленькая группа, в Шотландии небольшая группа, на западе Англии небольшая группа. Я ездил в Ирландию раз в месяц – уезжал ночным поездом, приезжал рано утром, служил литургию, обходил всех прихожан и вечером возвращался в Лондон. И так мы действовали, и постепенно появились возможные кандидаты на священство.
– Кто стал вашим первым помощником на этом пути?
– Первым помощником здесь был молодой англичанин о. Кирилл, который принял православие в Иерусалиме и которого мне порекомендовал о. Лев Жилле. Здесь он сколько-то научился русскому, по-славянски мог служить. Он ездил по приходам, где можно было служить на английском язык. Потом появились другие. Отец Михаил Фортунато приехал из Парижа, он был тогда мирянином, я его пригласил помощником регента, а затем и священником. Здесь он расцвел, и приход расцвел благодаря ему. С одной стороны, он хор поставил в должное положение, и как пастырь он оказался очень хороший, с богословским образованием, внимательный и заботливый, никого не забывает. И постепенно у нас образовалась группа из 26 священников, диаконов, которые в разных краях служат. В Лондоне у нас сейчас целая группа священников. Кроме меня – о. Михаил, о. Джон Ли, о. Александр Фостиропулос (грек), о. Максим Никольский (русский чисто), диакон – англичанин, и наездами бывают священники из других приходов. Сейчас у нас 12-15 мест, где совершается богослужение, служат на славянском и английском языках, в провинции – больше на английском.
– В последнее десятилетие ситуация в епархии изменилась. Снова приехали русские – это и учеба, и работа, и смешанные браки... Каким вы видите ответ епархии на их духовные нужды?
– У нас уже давно стали появляться люди разных национальностей, потому что наш собор оказался единственным приходом, где не делали различий по национальному признаку. И к нам стали приходить люди разных национальностей, потому что они чувствуют, что здесь нет связи с жизнью национальных общин. Есть сербы, греки, есть румыны, есть англичане, арабы, которые в разных церквах должны приспособиться только к одному языку, одному стилю. Здесь они могут исповедаться на своих языках. Они могут понимать службу на английском языке. И у нас увеличивается приход.
Теперь, конечно, идет волна из России. И у нас была громадная радость о том, что столько русских вокруг. Хотя я живу на Западе уже очень много лет – я семилетним мальчиком попал в 20-е годы на Запад, – но я остался русским. Я – русский по языку и сердцем. Россия была Родиной, и, когда стали появляться новые русские, для меня это была большая радость. К сожалению, до этого у нас не было большого числа русских и русскоязычных. Все эти годы до приезда новой волны русских нам нужен был в первую очередь английский язык для того, чтобы окормлять тех людей для кого он стал родным. Перед нами встала проблема. Наши священники учились русскому, но вы сами понимаете, что значит учиться русскому языку. За границей, когда вокруг никто по-русски не говорит, и они говорят по-русски "спотыкачом". Дам пример. Один из них говорил мне, что как-то исповедовал русскую старушку на русском языке. И после того как она получила разрушительную молитву, она ему говорит: "Отец такой-то, можно вам что-то сказать?" – "Да, конечно". – "Ваши советы замечательны, а ваша грамматика ужасна".
С другой стороны, что делать? Мы не ожидали такого наплыва. Если бы русские, новые эмигранты – появлялись маленькими группами, то мы бы постепенно приспособились, но их оказалось море. И то, что у нас многоязычие, многонародность, множественность, для русской эмиграции оказалось трудностью. Мы не смогли справиться с этим сразу. "Создать" русскоговорящего священника просто с места в карьер, оказалось невозможным. Те из нас, которые говорят по-русски, естественно, занимаются русским. Сам я не могу заниматься ими – как раньше. Мне скоро будет 89 лет, и уже нет тех сил, которые были когда-то, а о. Михаил занимался хором – теперь отложил, и будет заниматься только пастырской работой. Хотя совсем хор он, конечно, не оставит. Затем о. Максим говорит по-русски, он преподаватель русского языка. Мы стараемся найти людей среди нас, которые могли бы стать русскими священниками. Отец Михаил был недавно в России и "принюхивался" направо и налево, чтобы найти пару священников.
На днях у нас было собрание, на котором поднимался вопрос: что дальше? И мой ответ такой: свернуть с того пути, на который я поставил Сурожскую епархию 54 года тому назад как всеправославную епархию русской духовной и богословской традиции – я отказываюсь. Я не дам согласие на то, чтобы наша епархия перестала быть собой. Она должна быть епархией, открытой всем. Это мне поручил Патриарх Алексий I, который сказал: "Вы посланы сюда, чтобы открыть православие тем странам, где находитесь". И я над этим работал. Я считаю, что его благословение остается на этой работе. С другой стороны, множество из тех, кто приехал, не может сразу перестроиться. Я предложил им на собрании, что мы создадим отдельный русскоговорящий приход с парой священников, которые окормляли бы тех, кто не говорит по-английски. Я их предупредил, что это не продлится целый век, и через 15-20 лет они сами обнаружат, что их дети уже не говорят на русском языке так, как они сами, и, что для них русский язык не является языком их разговора с Богом. Я не говорю – литургическими словами, а когда хочется Богу что-то сказать, они переходят на английский.
Нас было приблизительно 120 человек, когда мы взяли на себя этот храм. Стоит вопрос о том, чтобы группа новоприезжих русских создала комитет и стала собирать средства на содержание священника и храма. У епархии нет возможности это сделать. Если мы смогли маленькой группой создать то, что создано, то 600-800 человек, которые бывают в этом храме, должны быть в состоянии это сделать. В этом году на Пасху у нас было 1500 человек во дворе и 1000 человек в храме. Если эти люди не могут сорганизоваться, собрать средства и создать приход, то я не в силах это сделать.
– В прошлом году в одном из выступлений вы говорили о "движении в сторону Поместной Церкви". Какими вам видятся перспективы создания Британской Поместной Церкви?
– Есть два момента. Во-первых, надо понимать: для того чтобы образовалась в Великобритании Поместная Православная Церковь, должно пройти еще несколько десятилетий. Это будет не завтра, и осуществить это просто указом откуда-нибудь невозможно. Это должно органически случиться, а до этого надо, чтобы разные национальные Церкви осознали свое единство и захотели, чтобы это единство проявлялось в единстве общения. До сих пор это было невозможным. Это оказалось невозможным, потому что Константинополь претендует почти на папство и на то, что он должен иметь власть над всем; а другие Церкви – Румынская, Сербская и т.д., – еще являются эмигрантским началом, и хотят называться национальными Церквами своих народов. Конечно, в этом их надо поддержать. И я говорю, что пройдет еще несколько десятилетий до того момента, когда все эти различные Церкви смогут соединиться воедино.
У нас все больше греков, которые хотят быть православными, а не "грекосами"; сербов, которые хотят быть православными сербами, но не сербами православными; румыны и т.д. Этот процесс будет очень долгий, и мы стремимся не к тому, чтобы искусственно создать такую Церковь, а к тому, чтобы созидать православие.
В языковом отношении постепенно нарастает английский язык, но ни за что мы не хотим терять своего родного русского и церковно-славянского. Во-первых, потому что он нам родной. Во-вторых, потому что на русском, на славянском языке озвучено очень многое, чего не переведешь со словарем на английский или другой язык. Я довольно хорошо знаю теперь английский, французский знаю, как свой, немецкий хорошо, и знаю, что иногда читаешь текст и видишь – его нельзя перевести дословно, потому что эти слова ничего не значат на том или другом языке. Мы должны корнями уходить в русское православие: богослужебно, богословски, я бы сказал – эмоционально быть Русской Церковью. Я помню, что в какой-то момент митрополит Николай Крутицкий меня хотел отправить в Америку епископом. Я разговаривал с ним об этом и сказал: "Вы поймите, мы только теперь начали православие при участии английского языка и при участии англичан. Мне нужно 25 лет для того, чтобы его поставить на ноги. А потом оно будет развиваться". И он мне сказал: "Да, вы правы. Продолжайте эту работу следующие 25 лет и сколько будет у вас жизни". Вот я ее и продолжаю, хотя я чувствую, что сейчас моей жизни уже очень мало осталось.
– Почти 15 лет назад вы сказали очень важные слова о младостарчестве – серьезной опасности как для пастырей, так и для паствы. Есть ли что-то еще, что вызывает вашу тревогу сегодня?
– Формальность, иерархия и иерархичность. Мне недавно сказал один архиерей, что с рукоположением дается власть: епископ властвует над священниками, священник – над народом. Я ответил: "В таком случае ты ничего не понял".
Я воспитывался мальчиком на Востоке, мой отец был консулом в Персии, и я помню громадные пустыни... Мне представляется бесконечная даль, бесконечное небо и посреди этого маленькая группа существ – десяток овец и пастух. Вокруг и дикие звери, и другие опасности, что угодно. Пастух такой же уязвимый, как и эти несчастненькие животные. Разница между ними такая: он готов жизнь за них отдать.
Мне кажется, все пастырство в этом заключается. Не в том, чтобы учить (конечно – учить тоже), но чтобы люди знали – ты живешь для них. Вот, мне кажется, это слово. Чем меньше иерархической власти, тем лучше. Меня поразило в Церкви, когда я впервые с ней столкнулся, именно это – священники служили Богу и отдавали жизнь за нас. Жили впроголодь, жили холодно. Я помню, пришел как-то в Париже на Трехсвятительское подворье, а владыка Вениамин (Федченков) лежит в коридоре на каменном полу, покрытый своей монашеской мантией. Я спросил: "Владыка, что вы здесь делаете?" – "Знаешь, в келье моей места нет". – "То есть как?" – "На кровати – один нищий, на матрасе – другой, на ковре – третий, на моих одеялах четвертый, а келья-то маленькая, мне пришлось в коридор выйти". Вот это для меня пастырство.
– Владыка, есть ли у вас планы приехать в Россию? Вы не были уже больше 10 лет...
– Первый раз, когда я летел на самолете в Россию, был туман, потом туман разорвало, и под нами был лес и небольшая поляна, на которой стояла русская церквушка. Вот таким чудесным образом встретила меня в первый раз Россия! И было время, когда я ездил каждый год... Но в последние годы каждый раз, когда я собирался приехать, мешали болезни или что-то еще. Мечта побывать в России у меня осталась и остается, до смерти останется. Удастся ли осуществить ее – увидим. Для меня Россия – это Родина.