XXII«У пророков написано: и будут все научены Богом. Всякий, слышавший от Отца и научившийся, приходит ко Мне».  Иоан. VI, 45.

Мы почти никогда не останавливаемся над этими сло­вами Господа. А они заслуживают глубокого внимания. В них намечается истинная точка зрения на весьма важные современные проблемы.

Какой смысл эти слова имели для непосредственных слушателей Господа? Он говорит им, что Он сошел с небес. Книжные Иудеи возражают; они никак не могут этому поверить; они знают Его отца и мать; как же Он мог сойти с небес? С земной внешне рациональной точки зрения это возражение естественное и совершенно понятное. Что же Господь на это отвечает? «Не ропщите между собой», т. е. успокойтесь. «Никто не может прийти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня». В чем же тут собственно ответ? Очевидно, это мысль общего характера. Она хотя имеет в виду и книжных Иудеев, но направлена не только на них. Они только подразумеваются в общем выражении «никто». Господь как бы говорит: «не волнуй­тесь! Вы, очевидно, не можете Меня понять и в Меня уверовать, потому что никто не может прийти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня». Но что же этот ответ мог значить для предстоящих воз­ражателей? По своей общности он имел для них много неясного. Книжники стояли на твердой традиционной почве. Они были убеждены, что идут по верно­му пути, предначертанному в законе. Они тщательно изучали закон и пророков, прилежно слушали проповеди и считали себя на определенной и ясной дороге научения. Если Он говорит истину, то их рассудок, дисциплинированный изучением закона, должен привес­ти к Нему. Если Он говорит понятное и согласное с зако­ном, они Его понимают. Зачем же и какое же нужно еще особое привлечение от Отца? Если теперь оказывается что простого научения недостаточно, чтобы прийти к Нему, как к Мессии; если Он требует, как условия для понимания слов Его, чего-то особенного, таинственного, то на что же тогда и научение? Зачем же Бог от них требует, чтобы они изучали Его закон и через это приходили к Нему? Зачем же Он Сам до сих пор учил их, разъяснял им во всех синагогах? И вот Господь указывает истинный смысл книжного учения и определяет его частное значение в цельном акте веры.

Мы видим, что Он разграничивает два направления в акте веры: то, что исходит от Отца с одной стороны, и то, что идет от человека — с другой. От Отца: и будут все научены Богом; от человека — всякий, слышавший от Отца и научившийся, приходит ко Мне. Эти два напраления должны быть соединенными вместе, чтобы произошла живая вера во Христа. Если не будет научения, то что же слышать? А если не слышать, то напрасно и научение. Одно не производит другого, не переходит в него в своем развитии, и должно существовать совместно с другим и независимо от него, чтобы родилась вера. В акте веры и человек и Бог должны действовать само­стоятельно.

Со стороны Бога будет исполнено все: все будут научены Им. И Господь исполнял и исполняет эту возло­женную на Него Отцом миссию всеобщего научения. Вот почему Он всегда так неустанно разъяснял закон и про­роков. Но это только одна сторона дела. Господь не пола­гал, что Его научение само по себе может и должно про­извести веру: для этого необходимо должно быть особо свободное участие человека. Тот, кто услышит от Отца и научится, придет к Нему. Из сомнений Он видит, что этого участия свободы в данном случае нет. Потому Он и не смущается, как неожиданностью, когда видит неверие. Иудеи думали, что научение само по себе приведет их к вере в Мессию. А Господь смотрит на веру, как на последствие еще особенного акта свободы человека. Он как бы так говорит Своим слушателям: «Я вас учил и учу. Еще пророки возвестили: все будут научены Богом. Я исполняю это пророчество. Я разъяснил и буду разъяснять вам истинный смысл закона и пророков. Кто же из вас придет ко Мне, это уже зависит не от вашего знания и не от Моего учения: оно только открывает вам возможность веры. Но вы можете знать все, чему Я учил, и не уверовать в Меня. Для этого нужно нечто другое. Нужно в Моих речах услышать и усвоить голос живого Отца, Который дал вам и закон и пророков. Тогда вы найдете непременно веру в Меня, потому что «всяк, слышавший от Отца и научившийся, придет ко Мне».

Таково непосредственное значение слов Господа. Но их глубокий смысл охватывает и весь Израиль и всю его историю. С произнесением их, как будто, кончилась целая характерная эпоха. Вся история Израильского народа была лишь школой, чтобы подготовить возможность рождения Спасителя — Мессии и веры в Него. Закон и пророки, все старания сделать изучение его всеобщим — все служило лишь к тому, чтобы осуществилась именно эта предопре­деленная цель. Пророки, предсказывая наступление цар­ства Мессии, указывали на то, что тогда все будут научены Богом (Ис. 54, 13). Господь уже прежде в назаретской синагоге (Лк. 4, 16—22) говорил, что пророчество Исайи о Мессии исполняется в Нем. Теперь Он прилага­ет к Себе одно из указанных пророками свойств мессиан­ского царства - богонаучение. Его деятельность до капер­наумской проповеди главным образом была направлена к этой цели. Но вот теперь наступает момент, когда Израиль призывается к самостоятельной деятельности к свободной вере. Интересно,  что до капернаумской проповеди Господь очень часто учил в синагогах, а после нее только один раз, и то по истече­нии почти целого года, притом мимоходом, на пути в Иерусалим пред последней пасхой (Лк. 13, 10). Синаго­гальная деятельность Господа, в которой Он толковал и разъяснял закон и пророков и исполнял миссию теорети­ческого богонаучения Израиля, как бы кончилась с эти­ми словами. С этих пор Он ставит центральным пунктом своей проповеди практическую живую веру в Себя, в Свою Божественную Личность и или втайне воспитывает в ней Своих учеников, или же в храме, в этом-живом религи­озном центре, призывает к ней всех израильтян.

Да, с приведенными словами Господа для всего Изра­иля закончилась целая эпоха теоретического богонаучения, и он призывался к той живой цели, для которой оно слу­жило только средством. Но как и непосредствен­ные слушатели Господа, так и весь израильский народ не ощутил  духовного кризиса:  многовековой период школьного обучения кончался; верховный Учитель объявил ему конец; — а Израиль все еще не хотел сойти с насиженной им школь­ной скамьи и проявить, как подобало взрослому челове­ку, инициативу свободной деятельной веры.

Случалось ли вам вступать в роковой поток неотвязных, подкупивших самолюбивое сердце, льстивых дум? Вы все в его властной стремительной силе. Вы в глубине своего духа смутно чувствуете, что вам должно сбросить эти фантастические чары и приняться за живое, призывающее вас, скромное дело. И однако свободы не хватает, и вы сидите неподвижно, следя внутренним взо­ром за развертывающейся картиной охвативших вас гор­деливых мечтаний. Натур горделиво сосредоточенных эти мечтания часто одолевают пред концом их книжного об­разовательного периода. Им кажется, что сладкая, под­атливая логика их идей, где на первом плане фигурирует их «я», само собой возведет их в то царство славы, образ которого уже разрисован ими в самых малейших дета­лях. Они с неудовольствием и даже враждебно слушают тех, кто говорит им, что настоящее-то царство славы со­всем иное и достигается по иной, не столь податливой логике — свободы, подвига, самоотречения и пр. Совесть втайне подсказывает им, что это правда, но самолюбие и косность приковывают их к тому миру идей, где им так привольно и привычно. И они с ожесточением остаются при своих мечтах, упорно разрабатывая их дальше, пи­тая ими свой эгоизм и усыпляя все более свою энергию свободы.

Нечто подобное совершалось в душе книжных пред­ставителей иудейского народа в последние дни его исто­рической подготовки путем научения к уразумению Мес­сии. Мечты разрастались. Упорство в изучении деталей закона и преданий увеличивалось. Роковой поток горде­ливых теорий все больше и больше сковывал и увлекал свободу, и своим шумом заглушал голос Бога в совести. Руководители иудеев думали, что они прямо, без всякого подвига свободы, будут перенесены с изученных ими за­кона и преданий в золотое царство Мессии. Они несо­мненно сознавали в глубине духа ложь этого увлекающего их фатума, но, несмотря на призыв Господа, ожесто­ченно остались при своем.

Господь указывает им, что путь к Мессии совсем другой: не внешнее механически-затвердевшее зна­ние закона и преданий, не путь теоретического изучения в его самых мелочных деталях, исчисления его букв, наружно-пункту­ального исполнения его; а путь внутреннего духовного внимания к живому голосу того самого Отца, Который открылся Аврааму, Моисею и пророкам, путь свободно­го, самоотверженного преклонения пред Его велениями. Изучение и исполнение закона — только подготовка к уразумению Мессии, только школа к самостоятельной де­ятельной вере в Него. Разъясняя им закон в их синагогах среди обучаемого Им народа, Господь завершал эту тео­ретическую подготовку. Теперь наступило время свобод­ного жизненного подвига. Прийти к Нему может не тот, кто лучше всех знает закон и пророков, не законнически просвещенный Израиль, а те, для кого книги и обряды не заменили живого духовного Бога, создавшего всю исто­рию Израиля; те, кто своим вниманием смиренно при­слушиваются к Его таинственному голосу и свободно вос­питывают себя под Его духовным руководством. К Нему придет только духовный Израиль, не отступивший, по мечтательной гордости и косности, своим сердцем от живого Бога, говорящего в их духе, и готовый ради Него на всякий незаметный извне подвиг.

Таков исторический смысл слов Господа. Но Его речи обладают удивительным свойством. Они так прозрачны и просты, так, по-видимому, доступны всякому пониманию, которое как будто вполне исчерпывает их. Но попробуйте коснуться их дна и окажется, что это прозрачность страш­ной глубины. И чем больше вы всматриваетесь в нее, тем более широкие горизонты вам открываются, и чем глуб­же вы проникаете, тем вернее находите разрешение таким вопросам, которые мучат человечество на самых вер­шинах его развития.

Уже из предыдущего частью можно видеть, что Господь в рассматриваемых нами словах очень определенно разграничивает два направления не только внешне (от Бога к человеку и от человека к Богу), но и внутренне.

— Все будут научены Богом. Это собственно значит: все будут богонаучены, т. е. в мыслях всех божественные указания будут ясны, божественное руководство опреде­ленно и точно. Такой тон необходимо дается тем, что «научены» по-гречески стоит didaktoi от глагола «didaskw»  который и по корню и по словоупотреблению имеет оттенок теоретического, формального, школьного научения; а «Богом» по-гречески в древнейших списках стоит без члена, т. е. неопределенно. — «Всяк, слышавший от Отца и навык, приидет ко Мне». Если в первой поло­вине оттеняется характер теоретический, то в последней

— наоборот. «Слышавший» прямо указывает на живое восприятие. «От Отца» по греч. стоит с членом и указывает на личную силу Его влияния. «Навык» «maywn» означает нечто переживаемое и практически усвояемое волей. Ес­ли «didaskw» имеет черту теоретического учения, то «manyanw»  и по корню и по словоупотреблению имеет связь с деятельностью воли, с переживанием познанного и воспринятого. Ап. Павел прекрасно выражает содер­жание этого понятия, как познание радости и силы Божьей в истине (Колос.  1, 6-7); теоретически учить истине: «didakein », познавать или переживать ее радость и силу: «manyanein».

При таких противоположных оттенках двух половин, Господни слова получают еще более значительный смысл. Должно исполниться пророческому слову. Все будут тео­ретически богонаучены. Всякий, кто услышит в этом богонаучении голос живого Отца, кто познает Его радость и силу и будет научен в этом, тот придет «ко Мне».

Христианин поэтому должен на просвещение смот­реть с полным сочувствием. Оно входит в планы спасе­ния мира Христом. Только об одном нужно заботиться, чтобы ум действительно изощрялся в различении истины и заблуждения, добра и зла, а не притуплялся и не пода­влялся ни предубеждениями, ни теориями, не основан­ными прочно ни на откровении, ни на науке, ни, наконец, страстями. Нужно, чтобы просвещение было истинным освобождением ума, а не закрепощением его. Нужно, что­бы откровенная истина была излагаема без уступок и без вражды, вполне ясно и определенно. Но и научная исти­на должна быть сообщаема тоже точно и ясно, без при­меси еще не установленного, произвольно субъективного и враждебного. Одним словом, и с той и с другой сторо­ны просвещения самое направление и самый метод рабо­ты должны быть определяемы исключительно одной целью — скорейшего и надежнейшего достижения света исти­ны, т. е.   богонаучения. Отсюда и направление должно определяться только одним компасом — истины. Отсюда и самый метод должен быть наиболее целесообразным для этого применением умственной силы, — начинать с непоколебимой точки опоры, с центра, с самого сущес­твенного и несомненного и в откровении и в науке; затем уже постепенно расширяться к периферии, к менее су­щественному и не столь твердо установленному. Если мы хотим действительно пробуравить сплошную темную массу всяких заблуждений, то должны, как следует, применять и орудие этого   умственный бурав. Он только и может служить хорошо в том случае, когда взят по верному направлению, поставлен твердо в центр и вращается твер­дой рукой, захватывая постепенно периферию и систе­матически подвигаясь вперед. Поэтому, очень важно с христианской точки зрения, чтобы дело человеческого просвещения было в руках тех, кто действительно стре­мится к научной истине, а не к своим теориям, и не враж­дебен откровению. Это с одной стороны. А с другой   в руках тех, кто и в откровении действительно чтит исти­ну, а не талисман, и без предубеждения относится к ис­тинному научному знанию.

Таким образом, прогресс истинного знания и истинного просвещения не только не составляют чего-либо чуждого и лишнего с христианской точки зрения, но в нем должно видеть предопределенный Богом процесс подготовления людей к принятию Христа, процесс богонаучения. Верующий христианин смотрит на него в свете Христовых слов: «все будут научены Богом» .

Однако, если прогресс знания и просвещения подго­товляет принятие Христа, то это не значит еще, что он есть путь ко Христу. Это только подготовка пути, но не самый путь. Господь Своими словами хотел именно ответить на невольно возникавший у Его слушателей вопрос: как же это так, Его научение народа не привело к вере в Него? Зачем же Он учил?   И вот Господь разделяет эти две сферы и определяет между ними отношения. Науче­нием Он исполнял предначертанное пророками предоп­ределение Бога по отношению к людям. Это, так сказать, работа Божия на ниве людей. Но вера в Него должна быть работой самого человека по отношению к Богу. Она не конец научения, а нечто особое, правда, вырастающее в его атмосфере, но из зерна свободы самого человека. Все будут научены Богом. «Всякий, слышавший от Отца и навык, приидет ко Мне».

Поэтому и мы никак не можем преувеличивать значе­ния научного и умственного прогресса. Сам по себе он никак не ведет ко Христу. Можно знать истину и к Нему не прийти. Можно представить себе, что свет просвеще­ния проник всюду, теоретическое различение добра и зла вполне ясно — и, однако, веры может не оказаться, и жизнь может быть сплошным отрицанием добра. В пси­хиатрии известно так называемое «резонирующее поме­шательство». Человек прекрасно понимает и рассуждает, а поступает совершенно безрассудно и нелепо. И это от­того, что действия возникают из другой почвы, нежели суждения и понятия, из почвы воли, которая в данном случае оказывается совершенно ослабленной. То же са­мое может быть и в отношении веры. Она развивается из свободы человека, которая может быть очень ничтожной при самом сильном развитии ума.

Знание не составляет никакой нашей свободной заслуги. Оно идет и развивается по предопределенным законам, положенным Богом в нашу природу, и под светом откровения, который тоже составляет нечто данное и от нас независимое. Вера во Христа, наоборот, возникает только из свободы и должна привзойти к знанию, как личный подвиг, совершающийся в тайниках нашего духа.

Но тогда, какое же значение для веры во Христа имеет знание?

Возрастание знания есть только возрастание возможности веры. Чем больше расширяется окружность шара, тем более точек соприкосновения с бесконечным, окру­жающим его. Г. Спенсер приводит это сравнение для уяс­нения того, что чем больше растет наука, тем больше расширяется область таинственно-непознаваемого и тем­ного, неизвестного. Но это ему так кажется оттого, что он исключает из своего умственного кругозора откровение. При существовании откровенной истины, бесконечное будет представлять не тьму, а свет; и расширение науки при свете откровения прибавляет количество точек соприкосновения человеческой свободы с областью света, где она может проявить себя.

Но наука не только расширяется, но и совершенству­ется. А чем совершеннее форма, тем она сподручнее духу, тем удобнее он может пользоваться ею для своих целей. Чем тоньше, прозрачнее она, тем виднее просвечивает сквозь нее бесконечное и тем ощутительнее его дыхание, которым только и может питаться наша свобода. Господь открывал иудеям истину, Он давал этим всякую возмож­ность соприкоснуться с ней и прильнуть к ней сердцем. То же самое делает и всякое теоретическое просветление истины. Оно дает большую и большую возможность воз­любить ее и свободно отдаться ей без всяких корыстных мотивов. С расширением знания наша свобода получает все большую и большую периферию, а с этим вместе мо­жет иметь и большее число радиусов, чтобы проявить себя и прийти к обнимающей ее живой истине; не в той, так в другой точке она может найти удобное место для этого.

Что сказано в отношении науки в самой себе, то же можно сказать и относительно ее просветительного зна­чения. Развитие просвещения тоже есть только увеличе­ние возможности веры. Просвещение есть только распахивание почвы. Господь в притче о сеятеле цельную, нераспаханную дорогу приравнивает душе неразумевающей, а душу разумеющую называет доброй землей (Мф. 13, 19-23). Развитие просвещения есть собственно все большее и большее раздробление и утончение природных богатств души; цельные груды, недоступные солнцу, пре­вращаются в множество отдельных истин умственных фактов. Целина душевная пашется, и психические про­цессы происходят в ней быстрее и легче. Зародыш веры в такой почве может скорее найти за что ухватиться и где найти соответственной себе пищи.

Но распахивание имеет смысл при существовании зародыша — семени и при су­ществовании в нем силы к развитию. Сколько ни распа­хивай поле, если нет в нем семян, ничего из него не вы­растет. Так, сколько ни утончай природных богатств ума, из него не может вырасти веры, если нет ее жизнеспо­собного зародыша в свободе человека. Если без вспашки зерно веры легко может не приняться, или быть потопта­но, или быть унесено проходящим ветром, то тем более вспашка просвещения без зерна веры не имеет никакого смысла и сама по себе никогда не может привести к жи­вой вере во Христа.

Богонаучение может существовать, возможность веры во Христа может быть очень большая, а все же самой веры может и не оказаться. Это как раз и случилось во время земной жизни Господа. Все было Им сделано, чтобы просветить души, и однако иудеи, хотя и видели истину, но не приняли ее (Иоан. 9, 41). Так может случиться и всегда. Должна соучаствовать свобода человека. Господь как бы стоит пред ее святыней и призывает. Насилие не может бросить туда даже и тени своей. Это область Божествен­ная и заповедная. Но увеличивать возможность ее про­явления и развития, это входит в планы Божий и это именно Он и дает теоретическим раскрытием истины пред светом сознания человека.

В чем же должна проявиться наша свобода, чтобы возникла вера? Прежде всего, в познаваемой нами истине мы должны услышать голос самого Бога. «Всяк, слышавший от Отца... придет ко Мне».

Мы можем познавать отдельные частные истины и при этом не соединять их в одно целое. Это мы и видим, как характерную черту, в области современной науки. Очевидно, это не значит в открывающихся истинах «услышать» самого Бога. Если мы читаем отдельные слова в какой-нибудь речи, не связывая их мысленно в одно целое, — это ведь никак не может значить, что мы слы­шим самого оратора.

Мы можем частные истины соединять в одно общее, находить в них один общий закон и смысл. Так прибли­зительно бывало в те эпохи, когда философская мысль в своем могучем подъеме старалась охватить своими обоб­щениями весь налицо существовавший в данное время запас добытых наукой истин. Но это тоже не значит «услышать» живого человека, когда теоретически, отвлеченно понимаешь строй его мыслей, высказанных им в известной системе.

Услышать кого—либо можно только чрез живое общение с ним, воспринимая в каждом слове, в каждой мысли, во всей их совокупности его живую личность. Мы своим сознанием проектируем ее, как причину и источник воспринимаемого нами. Если в познаваемой нами истине мы должны «услышать» самого Бога, это значит, что мы должны ощутить и воспринять Его в ней, так сказать, проектировать внутрь ее Его живую личность.

Эта проекция личности совершается живым синтезом нашего личного сознания. Мы переживаем в своем сознании свое живое «я», как живую основу всего нашего внутреннего мира со всеми его частными явлениями и со всеми его сторонами жизни. Такую же основу или ядро мы переносим и внутрь того, что воспринимаем от друго­го человека своими чувствами и мыслью, и переносим не отвлеченно, а непосредственно, всей своей цельной, жи­вой личностью. Такое же живое сосредоточение и перене­сение нашего личного сознания необходимо должно быть в нас и в том случае, когда мы в воспринимаемых нами частных истинах внешнего и внутреннего мира и в их общих законах хотим, по слову Господа, «услышать» живого Бога.

Это сосредоточение нашего личного сознания может быть только продуктом нашей личной свободы. Если для того, чтобы воспринять в ком-нибудь действительного, «внутреннего» человека, мы должны напрячь свою свободу, чтобы по мере своих сил отрешиться от всякой предвзятости, односторонности, от всего частного и на каждое слово, мысль и движение отзываться зараз всем своим цельным духовным существом, — то тем более это свободное напряжение и сосредоточение всего нашего духа необходимо при восприятии Бога во всем многообразии Его мировых проявлений. Нам весьма легко затеряться в них и воспринять их крайне односторонне. Если и в человеке мы теряемся и никак не можем добраться до его настоящей сущности своим непосредственным цельным сознанием и ощущением, то что же сказать о нашем ощущении живого Бога в мировых явлениях? В каком высоком сосредоточении должно быть наше личное внимание, чтобы не рассеиваться той или другой частностью, а сейчас же слышать за ней цельную живую личность, которая объемлет все их в своем личном единстве? Какая нужна свобода, чтобы держать свое внимание выше всякого одностороннего направления, в живом органическом синтезе, не уходя всецело в какую-нибудь одну сторону мировой жизни и не отрешая ее через это от цельной Личности Бога? Мы должны напряженно держать себя в себе, постоянно поддерживать свое сознание в его жизненной высоте и полноте. А для этого нужен свободный подвиг, свободное развитие своей духовной энергии. При слабости и лености ее, сейчас же внимание рассеется и мы не сможем «услышать» Бога. Пред нами будет или отдельное явление или одна какая-нибудь сторона бытия, в своей мертвой отрешенности от цельной живой истины.

Для ясности я позволю себе обратиться к примерам из области психиатрии. Своей болезненной рельефностью они могут оказать нам в данном случае большую услугу. Известны теперь факты гипнотизма и внушения, когда человека заставляют одно замечать, другого не замечать, одно слышать, другого не слышать и пр. Самое удачное объяснение этих явлений появилось в последнее время и заключается в теории рассеяния внимания и сужения его. Когда мое сознание мало сосредоточено, или совсем рассеяно (или вследствие болезни или искусственно), его отвлекают от известных предметов и мыслей и направляют на другие, иногда на одно что-нибудь даже измышленное, фантастическое, даже нелепое, до полного поглощения им. Если сознание самособранно, владеет собой в своей целостности и широте, такое пленение его очень трудно. При восприятии какой бы то ни было частности, оно не теряет связи со всем остальным, и поэтому безраздельное поглощение каким-нибудь одним представлением становится невозможным. Но если я, ослабив свободу, распустил свое сознание и пассивно перебегаю от одного представления к другому, не владея собой, при каждом скачке оставляя за собой все свое предшествовавшее душевное наследие, тогда, конечно, я могу застрять на чем-нибудь одном и быть поглощенным им всецело до полного забвения всего остального. Тогда, конечно, потеряется возможность проверки одного ощущения другим, одной мысли — другой, и я могу очутиться все­цело во власти той идеи, которая поглотила мое внима­ние, как бы нелепа она ни была. Дайте человеку идею убийцы, и он весь уйдет в ее развитие; скажите, что он медведь, и он будет воображать себя таковым.

Таким же рассеянием сознания удачно объясняются и всякого рода душевные расстройства. Может быть или крайнее общее его рассеяние, и получаются формы слабоумия и идиотизма, или, вместе с общим рассеянием, крайнее поглощение его чем-нибудь одним, и тогда будет мания. Может произойти и то, что сознание рассеется так сказать, по нескольким радиусам душевной жизни, и тогда получится так называемое расстройство личности, раздвоение и растроение ее, когда больной сознает то одну часть своей душевной жизни, забывая о других, то на­оборот, и сообразно этому воображает себя то одной лич­ностью, то другой.

Кроме такого «количественного» рассеяния сознания, может быть и качественное. В данное время человек может сознавать только то, что входит в область зрительных ощущений, и ничего другого; в дру­гое время в круг сознания войдут исключительно ощу­щения и представления двигательные и поглотят его все­цело (Шарко, Жане).

Рассеяние сознания может быть результатом органи­ческого расстройства и может вызываться искусственно. И при этом научными наблюдениями удостоверено, что для искусственного его вызова нужна личная податли­вость человека. Кто свободно противится усыплению своей энергии сознания, того загипнотизировать почти невоз­можно. Внушить известные идеи человеку можно только при слабой энергии его сознания и малом его сосредото­чении. К ослаблению и рассеянию его направлены все предварительные условия для гипнотизации и внушения. Болезненные субъекты потому так легко и поддаются опытам, что их свободная энергия сознания ослаблена и подавлена разными душевными и телесными расстрой­ствами и аномалиями.

Вот что свидетельствуют выдающиеся патологические факты нашего сознания. Мне думается, что они разъясняют, что требуется в настоящее время от нашей свободы, и что значат слова Господа, что для того, чтобы прийти к Нему, нужно в открывающейся истине «услы­шать» самого Бога.

Чем больше всматриваешься в современную жизнь с ее наукой и просвещением, тем яснее видишь величайшее и все пока увеличивающееся рассеяние сознания. Где теперь могучая всеобъемлющая мысль? Где бодрое сосредоточенно-цельное сознание? Внима­ние обнимает только количественную, формальную сто­рону, а не качественное, живое ее содержание. Такое же рассеяние и одностороннее направление нашего сознания мы можем видеть и в том случае, когда ученый или фи­лософ замечает только количественную механическую сторону открывающихся ему законов мира. Его личное сознание настолько слабо или односторонне, что не чув­ствует и не воспринимает той личной жизни и того ду­ховного содержания, которое открывается в них.

Просвещение, как будто, нарочно устроено для того, чтобы рассеивать нас и приготовлять к опытам гипноти­зации и внушения, которыми полна наша современная жизнь. В высокой степени характерный факт, что книги вытесняются журналами, и над последними уже заранее торжествуют победу газетные листки. Ни семья, ни шко­ла не могут быть защищены от этого вихря рассеяния. Сознание решительно не в силах сосредоточиться и со­браться с силами; оно со всех сторон отвлекается и раз­рывается; всюду новизна и блеск мыслей и фактов, ни­чем между собой не связанных, ловят его рассеянные лучи и поглощают их.

Удивительно ли, что мы при таком рассеянии не «слы­шим» Бога ни внутри, ни вне? Мы и людей-то не умеем, не способны слышать. Мы или изучаем их мысли или интересы, или восхищаемся их телом и одеждой, или привлекаемся какой-нибудь случайной чертой,— но где мы найдем сердцеведца, который бы чутко, живым ду­хом, цельной душой проник в нашего внутреннего чело­века, смог бы откинуть все частное и несущественное и отозваться своим сознанием только на то, что составляет самое святое святых нашего «я»? Да не только таких сердцеведцев, — где мы найдем теперь вообще трезвых знатоков и распознавателей настоящих людей? Мы от­влекаемся частностями, нас очаровывают, загипнотизировывают отдельные черты, и мы из—за них совсем не видим и не слышим человека.

Если у нас не хватает свободы и цельности духа, чтобы не поддаваться натиску случайных впечатлений от своего же ближнего и прислушиваться лишь к тому, что говорит его настоящий человек, то как мы можем «услы­шать»- Бога? Услышать в вихре летучего бесконечного многообразия всего, ныне познаваемого нами? Какую силу, какую жизненную упругость и цельность должен иметь для этого наш дух? И сколько свободной энергии должно быть устремлено на это? Если нужно много силы, чтобы противиться опытному гипнотизеру в устроенной им обстановке, то сколько же ее надобно, чтобы устоять против гипнотизации современной жизни и ее просвещения и сохранить свободу и цельность духа настолько, чтобы «услышать» в познаваемой истине живую Личность Бога? Господь именно и призывает нас к этому подвигу сво­боды. Это будет первый шаг на пути к Нему. Сохранить свое сознание от ненормального болезненного рассеяния и расщепления, беречь и развивать его силу, цельность и жизненную упругость вопреки всем вредным рас­слабляющим влияниям, возвышать и прояснять его на­столько, чтобы оно было способно «услышать», почув­ствовать цельную живую истину, самого Бога,— вот первая ступень силы нашего свободного духа на пути вос­хождения его в свою царственную область, где он может прийти ко Христу.

Но не представляет ли это непосильного для нас под­вига? Если подумать о той стихийной силе вихря рассея­ния, которая всюду кружит и охватывает нас, то где и в чем мы найдем опору и помощь, чтобы отстоять живую целостность и гармонию духа? Не должен ли этот вихрь сокрушить и разметать нас с нашими ничтожными пред ним попытками противостать ему? Как мы можем «услы­шать»- живого Бога, когда нам открываются лишь част­ные, мелкие, пока между собой не связанные истины, из которых мы еще никак не можем воссоздать ничего еди­ного, а тем более цельного, живого? Можем ли мы из отрывочных, случайно долетевших до нас звуков какой-нибудь неизвестной нам сложной музыкальной пьесы вос­произвести всю ее во всей ее жизненной целостности и полноте? Услышать живого Бога среди вихря современ­ных познаний не есть ли еще более трудная и невозмож­ная задача? — На это мы находим ответ в тех же словах Господа, из которых можем видеть, что и опора у нас есть, чтобы отстоять себя, и задача «услышать» Бога не с таким бесконечным множеством неизвестных, как это может казаться с первого взгляда.

«Всяк, слышавший от Отца... придет ко Мне». Не какого-нибудь неизвестного и чуждого для нас Бога мы должны стараться «услышать» нашим свободно сосредо­точенным сознанием, а того самого Отца, творческая пе­чать которого уже лежит в глубине нашего собственного духа. Вот и опора для борьбы; вот и облегчение задачи.

Когда Христос говорил иудеям, что к Нему может прийти только тот, кто услышит голос Отца, то Он этим выражал ту мысль, что Он говорит то самое, что они услыхали бы, если бы прислушались к внутреннему голосу своего собственного духа. Он не предлагал им чего-то чуждого, непосильного, что выходило бы за пределы их духовных сил. Совсем нет. Пусть они придут к себе, войдут во внутреннее святилище своей совести, и они услышат как раз то самое, что и Он говорит, и чрез это придут к Нему Самому.

В том и беда была современных Христу иудеев, что они все ушли во вне, все поглощены были непосильными внешними задачами, все отшатнулись от своего внутрен­него мира, от своего религиозно-нравственного духа, от своего исторического гения. Они все были как бы в пе­риферии своей душевной жизни и на все смотрели только извне. Они были религиозны, но в чем состояла их рели­гия? Во внешнем исполнении закона. Они заботились о религиозном воздействии на народ, — но как? Извне. Они были строгие националисты и патриоты, но опять, ка­кие? Чисто внешние. Они политиканствовали, мечтали о земном царстве Мессии, о борьбе с римлянами и пр. Их сознание совсем не было обращено внутрь, совсем было оторвано от того корня или ствола, который их породил. Господь их призывает возвратиться к себе, и тогда они придут к Нему.

Что должно было происходить в сознании тех иудеев, которые уверовали в Иисуса Христа, как Господа? Они по учению и делам Его увидели в Нем Бога, голос кото­рого звучал в их собственном духе. Этот голос направлял всю историю еврейского народа. Он действовал в глуби­не сознания их духовных руководителей на их истори­ческом пути, в носителях и участниках их национально-религиозного гения. Им не нужно было напрягать всех своих умственных и душевных сил куда-то во вне, чтобы схватить нечто совсем иное. Нет, наоборот, они должны были услышать самую глубокую свою старину, спуститься к самому корню своей истории, к живому Богу Авраама. И конечно, должны были сделать это не извне, а изнут­ри, т. е.    в своем собственном сердце же ощутить тот живой ток, которым питалась и согревалась вся их исто­рия, в своем же собственном сознании прояснить тот об­раз, черты которого отразились в деятельности их вели­ких представителей. И как только это происходило, так становилось возможным и признание Христа.

Неверовавшие в Господа иудеи были похожи на тех больных, которые теряют способность узнавать предметы, хотя и воспринимают их. Шарко сообщает, напр., об одном больном, что он возвращался на родину, и она ему казалась совершенно чужой; он встретил своих жену и детей и не мог сразу узнать их; один раз не узнал даже самого себя, когда увидел себя в зеркале. Вот тоже и с иудеями. Они видели и слушали Господа, ощущали Его силу и влияние, и все-таки Он был для них чужим, они не угадывали в Нем образа Того, кого они называли своим Отцом. Они только называли Его своим Отцом, а на самом деле не чувствовали Его внутри себя, как близкого родного Отца. Он был для них внешним великим Богом, создавшим историю их народа и обещавшим устроить их счастье, — вот и все. Они и Христа слушали также извне и потому запутывались и терялись в открываемых и проясняемых Им истинах. Если бы они вошли в глубь своего духа, припомнили давно забытое, восстановили давно затер­тое, сняли те многочисленные покровы, внутри которых лежало зерно их религиозной личности, — они там услыхали бы родной отеческий голос, а это помогло бы им узнать и Христа.

То же самое имеет полное приложение и к нам. Чтобы «услышать» живого Бога в необозримом разнообразии отдельных теоретически познаваемых нами истин, нам нужно воспринимать Его тем образом нашего небесного Отца, который уже живет с самого начала нашего бытия в глубине нашего собственного духа. Мы только потому и можем воспринять Бога извне, что имеем Его, как Отца, внутри. Кто ничего не припоминает в себе, тот ничего не увидит и не услышит и вне себя. Неизвестного себе Бога мы никогда и познать и ощутить не можем. Нашему духу может открыться и быть вос­принятым им только известный ему и породивший его Отец. Поэтому-то, чтобы уловить тихое дыхание живого Бога в шумном вихре механического знания и устоять пред бурным натиском последнего, нужно крепко и глубоко врастить сознание в свой внутренний мир и держать его под прямым воздействием говорящего там Отца. Что же мы видим в себе и вокруг себя в настоящее время?

Один из самых главных грехов настоящего века, — это увлечение внешним. Наука вся ушла в изучение яв­лений внешнего мира. Метод и характер мышления стал внешний и механический. Культура и циви­лизация состоят в борьбе с природой, во внешнем приспособлении ее к внешней жизни человека, в упоря­дочении всевозможных внешних отношений между людь­ми, сословиями и государствами. Все интересы и симпа­тии — вовне; наслаждения и зрелища поглощают всю жизнь. Все живет только внешними впечатлениями и дей­ствует только по внешним мотивам, совершенно оторванно от своего внутреннего духовного корня.

Нужно ли после этого удивляться, что мы нигде не видим и не слышим Бога? что чем далее, тем более наука и жизнь уходят от восприятия Его? Лаплас справедливо сказал Наполеону, что он нигде не нашел Бога, сколько ни рассматривал неба. Извне Его услышать нельзя, если не слышать Его внутри себя. Мир — без Бога; человек — без личности; тело — без души; все — лишь внешнее сочетание атомов и предметов; — вот неизбежный логи­чески необходимый результат исключительно внешнего направления сознания. Это такая же истина, как и то, что нож анатома может и должен открыть только мате­рию, но нигде не найдет и не может найти ни мысли, ни чувства. Одно внешнее познание по самой природе своей непременно атеистично. Поэтому-то тщетны все попытки его привести к Богу и Христу. Никакие доказательства, никакая защита, никакое остроумие ничего не может сде­лать в данном случае; все равно - как ни утончайте нож, как ни старайтесь его искусно повернуть, — он никогда не откроет идеи, чувства или представления.

Нужно ли удивляться и тому, что наше сознание со­вершенно бессильно сосредоточиться, несмотря ни на какое старание в иных случаях? что вихрь внешних впечатле­ний и знании так непреодолимо развевает его во все сто­роны? что росток живой веры, только что посаженный нами, сейчас же разрывается и искореняется налетевшим порывом механически несущейся и крутящейся внешней жизни? Посадите цветок в банку и вынесите его сейчас же в бурю на открытый воздух. Можно ли надеяться, что он будет стоять прямо и правильно расти и цвести? Не вырвет ли буря его с корнем? Не сломит ли и не разнесет ли его? То же и с попытками нашей свободы взрастить цветок веры в своем сознании, устремленном всецело во­вне и открытом для натиска всех стихий внешнего мира. При таком направлении сознания нечего и думать о живом восприятии Бога и Христа. Теперь уже со всех сторон слышатся предостережения и указания всей опасности этого пути. Наука начинает уделять значительное внимание явлениям внутреннего мира. Представители этики и литературы призывают к внут­реннему усовершенствованию, к святыне совести, долга и любви. Все вообще вопросы о духовном мире человека и о его вечных идеалах, давно забытые и заброшенные, начинают опять подниматься и оживляться...

У нас уже давно слышится призыв к этому. Первыми почувствовали необходимость повернуть внутрь наши представители славянофильства. Но и наиболее чуткие носители так называемого западнического направления не отстали в этом от своих противников. Кто читал автобиографию Пирогова и этику Кавелина, тот, конечно, помнит их благородный призыв во внутрь, к святыне духа и его вечных заветов. Наша литература никогда особенно не вдавалась в крайности внешнего направления, но лучшие гениальные представители ставят борьбу с ним почти своим девизом. Стоит только вспомнить Толстого и Достоевского. Наша нарождающаяся философская и психологическая мысль развивается в этом направлении и ищет тут свои пути. Кто вообще следит за современным настроением, тот может видеть, что все прежде раздробленные потоки теперь в своих лучших представителях начинают как бы сходиться ближе и пробивать общее русло. И это русло несомненно носит одну характерную черту: оно идет по внутреннему руслу человека.

Итак, как будто, действительно совершается перелом в направлении сознания: из одностороннего порыва вовне оно оборачивается понемногу внутрь. С христианской точки зрения этому можно только радоваться и всячески содействовать, потому что, как мы видели, чтобы прийти ко Христу, нужно предварительно услышать «Отца» внутри нашего собственного духа. Но однако это никак не может еще быть окончательной оценкой совершающе­гося поворота. Это далеко еще не все. Внутренний мир человека велик: и широк и глубок. Сознанию легко зате­ряться в его бесконечных лабиринтах. Эпохи мистицизма и всяких суеверий — лучшие тому доказательства. И сей­час, разве мы не видим признаков этой опасности?

При оценке современного поворота христианину нужно всегда иметь в виду самое главное — его конечную цель — «услышать Отца» и прийти к Христу. Обращение внутрь только средство; оно не имеет никакой цены для христи­анина, если им не достигается цель. Тут то же самое, что и при познании внешней истины. Я могу многое знать из нее, —и однако не «услышать» в этом многом живой голос Бога. Так и во внутреннем мире. Я могу многое наблюдать, переживать — и все-таки не услышать жи­вой голос Бога. Как там необходимо сосредоточение на­шего личного сознания, так то же самое и здесь. Только при этом условии мы можем воспринять отечес­кий голос. Это сосредоточение, эта цельность духа и есть та грань, за которой мы только и можем почувствовать, что пришли к себе, к своему сокровенному святому свя­тых и действительно ощутили голос своего родного Отца... На это и должно быть устремлено христианское сочувст­вие и содействие. Поворот внутрь должен быть поворо­том не раздробленного и рассеянного нашего сознания, а цельного живого духа. Если повернуть туда только мысль, то, кроме мертвого знания внутренних явлений и их за­конов, ничего не будет. Если погрузиться внутрь своим чувством, то результат — темный мистицизм; если на­править туда волю, — то стоицизм и ригоризм. Все это крайне односторонне и с точки зрения живого христиан­ского сознания ложно, так как ни к какому живому Богу привести не может. Еще более, конечно, нежелательны те частные погружения внутрь какого-нибудь одного угол­ка своей души, которые могут кончиться только извра­щением всей душевной жизни и ни к чему живому при­вести никогда не в состоянии.

Голос породившего нас Отца мы можем услышать только нашим цельным живым сознанием, нашим живым я , и поворот внутрь может быть плодотворным и цель­ным только при условии этого живого сосредоточения нашего духа. Что же мы видим вокруг себя, в охват­ывающем нашу жизнь движении? Где эта живая цель­ность духа? Кто слышит внутри себя родной голос Отца? не фигурально, не отвлеченно, а действительно и реально в живом внутреннем ощущении? Где гармония нашего сознания, сквозь которую звучала бы гармония нашей родины — неба? Я не говорю, кто достиг ее, но кто стремится к ней? кто живо переживает ее, хотя в моментах? кому открылась она, как действительно — родной, не­раздельно близкий, интимный голос нашего Отца? Где мы видим работу над воссоединением нашего «я», над собранием рассеявшихся лучей и цветов его спектра в один живой белый свет цельного ясного сознания?

Современный поворот внутрь пока не уменьшил на­шего рассеяния. Я не буду говорить о хаосе настроений европейского человека. Все признают, что какая-то тьма и путаница все больше охватывает его внутренний мир. Но и у нас совершается то же самое. Нельзя сказать, чтобы все наши поиски внутренней правды приводили к согласию. Возьмем пример. Толстой ищет внутренней правды; Вл. Соловьев ищет, по-видимому, ее же; К. Леонтьев стремился к ней же. Все торжествующе заяв­ляют, что нашли ее, нашли настоящего Христа, настоя­щую внутреннюю истину, — и, однако, все между собой в полном противоречии.

Прежние западники ищут внутренней правды в одном направлении; прежние славянофилы в другом. Поэтому, когда поднимается вопрос о ней, — является полная раз­ноголосица и взаимное непонима­ние друг друга... Отчего все это? Оттого, что никто не ищет правды там, где она действительно есть: в живой гармоничной сосредоточенности духа, где говорит наш родной Отец. Стоит почитать этих искрен­них искателей правды, особенно в их полемике, и сейчас же почувствуешь, что о живой гармонии сознательного духа, о реальной правде, нет и речи. Ищут всего, кроме этого; культиви­руют всякое настроение, кроме ясного, гармоничного; ищут всех путей, кроме этого единственного; прислушиваются ко всем голосам, кроме этого голоса Личного Отца, зву­чащего со дна нашего живого личного духа...

Кто хоть раз испытал это состояние, тот знает, что оно неразрывно соединено с совершенно ясным и радостным чувством «сыновства», с тем невыразимым ми­ром, который овладевает душой по возвращении на ро­дину, под отеческий кров, к самому себе, после долгих блужданий и мук. И это ощущение имеет такой специ­фический характер, в нем так всесторонне приходит в волнение все наше духовное существо, в нем дрожат та­кие глубокие струны, такие первичные мелодии, разда­вавшиеся в нас еще в первый недоведомый нам момент нашего духовного рождения, — что ошибиться в нем не­льзя: это действительно голос Отца, любовно встречаю­щего нас.

Кто услышал этот голос, кто пережил это блаженство сыновства, тот будет ловить его черты и отзвуки не только внутри себя, но и вовне. И чем ближе и дороже нам эта святыня, тем более становимся мы чутки к угадыванию всего истинного, где бы и как бы оно ни являлось, и по самым малейшим намекам и частностям воспроизводим пережитое бесконечно дорогое, живое ощущение сынов­ства к породившему нас Отцу... Тогда задача познания истины, задача богопознания становится несравненно более легкой. Мы слышим во всем — во всяком законе, во всякой былинке проявление живого Отца, родной голос которого звучит в нас блаженной гармонией нашего со­бственного сердца... Мы стремимся к этому. Мы жаждем этого. Познание истины обращается в величайшую пот­ребность нашей любви, нашего сердца... Это уже не мер­твое знание отдельных истин, не трудный подвиг нашей свободы познать в них неизвестного личного Бога, а вле­чение нашего духа, старающегося разглядеть дорогие чер­ты и вслушаться в дорогие звуки родного Отца.

Вот где точка опоры для нашего свободного подвига — жизненно сосредоточить наше сознание, для нашей борьбы с мировым рассеянием в области познания, и вот где надежда на победу жизни в нас самих и в окружаю­щих нас над механическим процессом ее разложения.

Тут и открывается живая задача представителей Хрис­това дела на земле и вся их великая важность для насто­ящего времени. Они должны быть живыми гармонизаторами нашего духа. Они должны отражать, прояснять и усиливать тот внутренний Божественный голос, который начинает звучать в современном сознании. Они должны увеличивать ту привлекающую силу, которая смутно чув­ствуется всеми в евангельском призыве возвратиться в распростертые объятия отеческой любви. Они должны призывать и привлекать свободу человека к восприятию родного «Отца» в неудержимо все дальше развертываю­щемся процессе внешнего механического знания и про­свещения. В этом и состоит второй момент свободного восхож­дения духа к Богу на пути ко Христу. Первой ступенью было «услышать» голос Бога, т. е. сосредоточить свое духовное живое сознание настолько, чтобы в разрознен­ных и мертвых частностях познаваемого нами быть спо­собными услышать голос единой живой личной истины. Вторая ступень состоит в том, чтобы живое сосредото­ченное сознание направлять не только вне, но и главным образом внутрь себя, чтобы раздающийся оттуда голос «Отца» помог нам понимать и внешнюю истину, как голос того самого Отца.

«Всяк, слышавший, от Отца и научившийся, приидет ко Мне». «научившийся»; по греч. «maywn», т. е. переживший и приусвоивший слышанное. — Гос­подь указывает дальнейшую ступень освобождения духа из порабощения природным силам. Недостаточно сосре­доточить свое сознание настолько, чтобы, оградившись от рассеяния, ощутить и воспринять голос живого лич­ного Бога. Недостаточно соединить это восприятие исти­ны с Тем, Кто, как Отец, присущ нашему духу. Нужно навыкнуть в этом, т. е, пережить и приусвоить это вос­приятие отеческих велений. Можно воспринять и угадать родной голос, и однако это будет единичным явлением и временным моментом. Сейчас мы его слушаем, а затем занялись другим, —и голос из нашего сознания исчез. Нужно держать свое внимание крепко и настойчиво, что­бы из него раздавшийся однажды голос не ускользнул, а звучал непрерывно, раскрывая свое содержание и жиз­ненную силу. На это, как на дальнейшую ступень вос­хождения к Себе, и указывает Господь словом «maywn».

В современной психологии — установленный факт, что наше внимание может усиливать воспринимаемые образы, звуки, идеи и проч. (Рише, Рибо, Жане и др.). Смотря по степени внимания, обращенного к известному образу, последний выступает то более, то менее ярко. Я могу довести интенсивность идеи до высокой степени, если исключительно устремлю на нее свое внимание. Я могу дойти в своем сознании определенной истины до почти реального переживания в себе. Известно, что таким именно образом происходит стигматизация и множество других явлений, когда внутренняя идея воспроизводится, как полная действительность и душевно и телесно.

Если где необходима настойчивость в сосредоточении своего сознания, так именно в восприятии голоса Отца. Он не врывается насильственно и не завладевает нашим сознанием помимо его воли. Он может быть услышан только свободе и только по мере свободы. Нужно ее настойчиво устремлять на голос, чтобы он прояснился и внутренне переживался. При ослаблении внимания ослабевает и го­лос. Это настойчивое напряжение внимания тем необхо­димей, что все окружающее, все внешнее постоянно его отвлекает и рассеивает. Среди шума мира и нашей приро­ды нужно очень энергично и настойчиво напрягать свой внутренний слух, чтобы услышать тихий, как дыхание ветра, голос Отца.

Это напряжение внимания не есть что-либо болез­ненное и одностороннее. Если бы оно было обращено на нечто частное или на одну какую-нибудь сторону дела и всецело поглотилось бы этим, тогда, действительно, вы­шел бы тот моноидеизм, который можно считать болез­ненным уклонением сознания. Но в том напряжении, ко­торое дух употребляет, чтобы слышать в словах Господа и в открывающихся истинах мира голос живого Отца, — нет ничего ни частного, ни одностороннего. Совершенно наоборот. Человек при этом обладает всякой частностью и обнимает в живом синтезе все стороны бытия. Если «идея фикс» есть только случай рассеянности, при которой человек невольно ничего не замечает остального и к ко­торой насильственно притягивает все другое, то в на­стойчивом сосредоточении внимания на живом голосе Отца полное обнаружение свободы духа и полное преодоление рассеянности. Человек не остается чужд ничему, но все воспринимает в органическом синтезе всеобъемлющей жизни божественного сознания.

Чем чаще и настойчивее мы будем сосредоточиваться на голосе Отца, тем отчетливее и яснее он будет нам слы­шаться. Известно, какая бывает разница, когда мы слу­шаем музыкальную пьесу, или читаем книгу в первый или во второй раз: при повторении все в непосредствен­ном восприятии является нам яснее и отчетливее (Гефдинг). Мало того, и самое узнавание будет происходить все скорее и самое воспроизведение родного, может быть давно забытого, отеческого голоса все легче, быстрей и незаметней. Чем чаще происходит повторение, тем легче, быстрей и бессознательней происходит узнавание. От повторения и навыка уменьшается и время последнего (Гефдинг). Живой голос Отца все чаще и чаще будет звучать при малейших намеках и поводах или из области Откровения, или из окружающей и внутренней приро­дной жизни. Его гармония будет воспроизводиться отчетливее и всестороннее, и все частное в ней будет, как ее отдельные тоны и отзвуки. Так мы будем входить в ту гармонию небесных сфер, о которой грезили Пифагор, Платон и другие натурфилософы, представляя ее в неизмеримых пространствах видимого неба...

Нужно иметь в виду, что вместе с моментом пережи­вания в слове  maywn нераздельно связан и момент во­левого осуществления. А научившийся — это значит, что моя воля достаточно напрактиковалась в проявлении изучае­мого и переживаемого. Я сказал бы, что в  «maywn» мо­мент переживания чувством можно перевести словом «при­вык», «приучился», а момент проявления волей — словом «навык», «научился». Я привык к тому-то, т. е. извес­тный образ или чувство легко во мне воспроизводится и стремится к воспроизведению при малейшем поводе. Я навык тому-то, это значит, что мне легко стало прояв­лять вовне свою идею или чувство. Эти два момента со­вершенно нераздельны. В психологии теперь вообще признается, что ум, волю и чувство нельзя представить чем-то изолированным друг от друга. Идеи окрашиваются не­пременно в тот или другой тон чувства и стремятся к осуществлению. Чувство имеет те или другие идейные черты и тоже так или иначе проявляется. Также и воля соединяется и с чувством и с какой-либо мыслью. Если так бывает в области нашей стихийной жизни, где все односторонне, где наше сознание в высшей степени рас­сеянно, то тем более эта неразрывная связь должна су­ществовать в акте нашего личного сознания и внимания к голосу живого Отца. Голос Божий не только дает мысль и радость, но он есть и сила. Именно потому он и есть живой голос, что в нем органически связаны необходи­мые моменты живого духа: ум, воля и чувство. Именно  потому-то и приходится сосредоточить в себе все эти силы в одном акте живого внимания, чтобы быть способным услышать его. Жизнь можно услышать только жизнью же. Мертвые жизни не слышат. Одностороннее не может обнять и воспринять все стороны. Поэтому, если мы слы­шим голос живого Отца, то непременно слышим его не только умом и чувством, но и волей, и насколько сильнее при этом переживание его радости, настолько оно рель­ефнее выражается и в проявлении его силы.

Мы видели, что чем настойчивей и чаще мы будем прислушиваться к голосу Отца, тем быстрей и легче бу­дем воспринимать его. То же самое и в осуществлении. В психологии известен закон, что чем больше навык, тем больше времени уменьшается для воли, т. е. тем быстрее наша воля отвечает на раздражения, тем быстрее ощуще­ние переходит в область проявления. При полном навыке переживаемая идея сейчас же становится делом, фактом действительности. Мы навыкли бегло читать и писать. Между представлением буквы или переживанием извес­тного чувства и его выражением в известном звуке или букве нет заметного промежутка. Сейчас же идея или переживание переходят в соответствующий факт дейст­вительности. Так же точно музыкант навык бегло читать ноты, опытный оратор быстро и легко подыскивать вы­ражения. То же самое и в процессе внимательного вслу­шивания в голос живого Отца. Чем чаще оно будет совер­шаться, тем все меньше и меньше будет промежуток между его слышанием или переживанием и исключением, или проявлением в действительной жизни. Сначала могут быть всякие колебания. Мы можем не ту ноту взять, которую нужно и которую хотим. Мы можем взять ее нерешитель­но и после раздумываний. Потом чем дальше, тем вернее и быстрее будет идти дело. Голос Отца и радость, напол­няющая наше сердце, будут тотчас же проявляться в жиз­ни. При совершенном навыке, — «слышать от Отца» бу­дет все равно, что непосредственно проявлять слышанное, как для виртуоза — слышать внутреннюю мелодию не­раздельно сливается с проявлением ее на инструменте. Так в завершении всего слышание при навыке превраща­ется в жизнь.

Таким образом, в словах Господа мы нашли следую­щие моменты восхождения нашей свободы с почвы тео­ретического богонаучения к живой вере во Христа.

Во-первых, нужно «услышать», т. е. сосредоточить свое личное живое сознание настолько, чтобы быть способным воспринять голос живого Бога Отца, звучащий в словах Христа и в законах появлениях мира.

Во-вторых, нужно услышать «Отца», т. е. напра­вить свое живое сосредоточенное сознание внутрь себя, откуда раздается прирожденный нашему духу, родной и сладостный голос породившего его Отца, и проверять им свое восприятие Бога извне.

В-третьих, нужно услышать Отца и «навыкнуть», т.е. нужно настойчиво направлять свою свободу на то, чтобы как можно чаще слышать всюду, и внутри и вне, своего Отца, переживать радость его родных духу звуков, и как можно постоянней осуществлять силу его велений.

Постепенно и восприятие голоса будет непрерывней и отчетливей, и узнавание — быстрей и всесторонней, и радость — интенсивней, и проявление — непосредствен­ней и верней. В конце все три момента сольются в один процесс жизни в Боге.

Так дух наш, освобождаясь из рабства рассеяния, постепенно сосредоточивается в жизненный зародыш и возрастает из низших сфер в область высшей духовной жизни, где его обнимает небесная гармония Отца. Здесь-то, по словам Господа, он и приходит к Нему.

С точки зрения этой конечной цели и должен христианин смотреть на совершающийся теперь пред ним прогресс научного знания и просвещения, на обозначившийся внутренний поворот в сторону чувства и нравственного опы­та, на задачи человеческой воли в будущем и, наконец, на свое значение и на свои обязанности в настоящем. В рассмотренных словах Господа он найдет для себя указание и цели, и путей: «У пророков написано: и будут все научены Богом. Всякий, слышавший от Отца и научившийся, приходит ко Мне.».