Глава седьмая

Глава седьмая

«ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ НЕНАУЧНЫЙ ПОСТСКРИПТУМ»[1]

1. ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ

Наш обзор типичных подходов христиан к решению проблемы взаимоотношений Христа и общества кажется незавершенным и незавершимым. Продолжать его можно было бы бесконечно. Так, неохваченными остались многочисленные статьи современных теологов, историков, поэтов и философов, написанные ради просвещения сограждан и братьев по вере, но на практике нередко приводившие не к ясности, а к еще большей путанице[2].

Если бы мы предприняли более глубокое и широкое исследование христианской мысли прошлых лет и столетий, то пришлось бы написать о ряде имен, сыгравших значительную роль в изучении нашей проблемы и оставивших после себя варианты теоретических и практических решений. Закинув в море истории мелкие и прочные сети, мы бы вытащили на свет не только богословов, но и политиков, ученых, писателей, военных, чьи жизнь и творчество отражают взаимодействие, нередко конфликтное, между преданностью Христу и обязанностями перед обществом.

Император Константин, Карл Великий, Томас Мор, Оливер Кромвель и Уильям Гладстон[3]; Блез Паскаль, Иоганн Кеплер и Исаак Ньютон; Данте Алигьери, Джон Мильтон, Уильям Блейк[4] и Федор Достоевский; Густав II Адольф[5], Роберт Ли[6], Чарльз Гордон[7]– все эти и многие другие выдающиеся личности представляют собой интереснейший материал для исследования.

Они являют собой причудливое хитросплетение веры во Христа и осознанного исполнения своего долга перед обществом, а также поражают тем, насколько велико влияние Христа на человека, даже если он с головой погружен в суетные обязанности бренного мира.

Исследование можно было бы продолжить, бесконечно множа типы и подтипы, уклоны и контруклоны ради приближения концептуальных портретов к исторической реальности и уменьшения неопределенности вокруг каждого образа, подвергаемого анализу. Более четко прочерченные границы позволили бы точнее отразить богатство жизни и отделить друг от друга многообразные и переплетающиеся мысли и деяния разных людей.

Однако ни расширение, ни конкретизация исследования не могут привести нас к удовлетворительному результату, который можно было бы гордо обозначить как «христианский взгляд». Читатель, равно как и писатель, чувствовал бы себя спокойнее, если бы в конце книги стоял конкретный вывод, тем более что описанные типы не исключают один другого и оставляют надежду на примирение по целому ряду пунктов. Кроме того, в богословии, как и в любой другой дисциплине, поиск некоей обобщающей теории всегда полезен и ведет к соединению разрозненных групп, к примирению враждующих направлений, к гармонии.

Тем не менее что – то удерживает меня от попытки окончательного ответа, и причина не только в очевидной нехватке исторических знаний, в отличие от видных историков, и не в явной слабости моих способностей к концептуальному конструированию, в отличие от известных мыслителей.

Дело в том, что я убежден, даже более того – я точно знаю: ограниченный разум человека в сочетании с жалкой и несовершенной верой не имеют права брать на себя полномочия, которыми пользуется только Господь Иисус Христос. Кроме того, любое умозаключение по этому вопросу нарушило бы свободу христианина в условиях незавершенной истории. Оно было бы возможным, только если бы мы взяли на себя смелость утверждать, будто конкретное время и место в истории церкви, в которых нам посчастливилось жить, являются настолько окончательными, что нам слышно не просто Слово Божье, но Слово Божье во всей его полноте.

Нам пришлось бы заявить, что свобода в отношении разумного толкования этого Слова и повиновения ему должна быть такой, как если бы наш разум вдруг стал беспределен и всеобъемлющ. Предлагая свой вывод в качестве настоящего истинно христианского решения вопроса, мы бы действовали от лица всей церкви, забыв, что мы – лишь ее члены. Могут ли руки или ноги, глаза или уши, скрюченные артритом пальцы или закостеневшие суставы брать на себя обязанности головы и присваивать себе мыслительную функцию?

Неспособность сделать окончательный вывод и выдать «христианское решение» проблемы – вещь не относительная, а абсолютная. В самом деле, одним людям хватает способностей, чтобы выразить взгляды большинства собратьев по вере, а у других это получается хуже, однако к нашему случаю это отношения не имеет. Можно привести более или менее обобщающие и разумные мнения по проблеме Христа и общества, но все они будут ограничены нравственной заповедью, которая гласит: «Доселе дойдешь, и не перейдешь»[8].

Тем не менее в каком – то смысле мы должны «перейти» границу разумного и сделать некий вывод. Этот шаг нельзя совершить в сфере понимания сути вещей или теоретических разработок. Скорее, речь идет о переходе от размышления к действию, от догадки к решению. Всякий верующий принимает решение, окончательное для самого себя, в тот момент, когда встает с удобного дивана, откладывает в сторону книги о древних спорах и погружается в море реальных страстей.

Сколько бы ни было сломано копий в теоретических дебатах, как бы глубоко ни изучили богословы заповеди Христа, как бы старательно ни исследовали требования общества, все равно их находки и выводы не избавят конкретного верующего или христианскую общину от ответственности, долга, вины и славы, с которыми связано принятие решений в настоящей жизни. Исследование как типичных теорий, вышедших из – под пера посторонних людей, так и примеров практического поведения спасает от ответственности не больше, чем какая – нибудь книжка или чей – нибудь чужой опыт. Даже если мы гордо заявим о своей принадлежности к фомистам, лютеранам, толстовцам или августинцам, конкретные вопросы нам придется рассматривать самостоятельно, и окончательное решение будет каждый раз зависеть от наших собственных размышлений, в результате чего мы между прочим, и выясним, правильно ли оценили самих себя. Как бы то ни было, наверняка нам станет ясно одно: мы не просто типичные представители какого – то направления, мы и больше их, и меньше.

Если таков будет вывод из нашего исследования – что проблема взаимоотношений между Христом и обществом может и должна иметь окончательное решение только в поступках свободных индивидов и общин верующих, – то еще не очевидно, что мы не обязаны выяснить, какой свободный, добровольный, относительный и личный выбор сделали наши братья по вере, а также что подтолкнуло их поступить именно так.

Верить – значит находиться в союзе с Тем, в Кого верим, и с теми, кто тоже верит в Него. Благодаря вере мы осознаем относительность свой жизни, ибо она построена на отношениях с другими. Благодаря вере мы разумно и реально пользуемся своей действительной свободой в контексте своей зависимости. Принять решение с верой – значит признать существование этого контекста. Понять же контекст своей жизни как можно глубже есть долг каждого верующего, и исполнять он его должен так же старательно, как свои обязанности перед теми, от кого он зависит в контексте жизни.

Моя мысль станет яснее, если мы изучим, какие решения принимаем, пользуясь свободой веры. Складывается впечатление, что их основой является некое соотношение веры и разумных рассуждений, однако же полученные решения не относительны. Они принимаются лично, но не индивидуалистичны. Это свободные решения, но их нельзя назвать независимыми. Свой выбор люди делают в конкретный момент, но его результат нельзя считать неисторичным.

2. ОТНОСИТЕЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР ВЕРЫ

Итак, каждый из нас сам по себе ищет способ быть настоящим христианином, и принимаемые в частном порядке решения являются относительными по четырем причинам. Во–первых, они зависят от неполного, фрагментарного, частичного знания, накопленного конкретным человеком. Во–вторых, они относительны из–за неопределенного соотношения веры и безверия. В–третьих, на них влияют историческая обстановка, в которой находится данный человек, и его статус в обществе. В–четвертых, они связаны с относительной ценностью вещей.

По первому пункту много говорить не стоит. Зло, которое добрые люди творят по неведению, с удовлетворением отмечается теми, кто считает науку заменой нравственности; но те, кто знает, что нравственностью науку не заменить, тоже должны указывать на это зло, только не с радостью, а с покаянным сердцем. Христос похвалил милосердного самарянина за то, что тот возлил на раны страждущего масло и вино, однако вряд ли Он одобрил бы человека, который, окончив курсы по оказанию первой помощи, пренебрег бы современными способами обработки ран и посчитал бы библейский рецепт за абсолютный и единственно верный.

Политика и экономика в этом смысле не отличаются от медицины: мы должны стараться действовать на основе знаний о природе вещей и естественных процессах, но лучшее всегда останется относительным из–за того, что социологическое знание, а тем более его доля, усвоенная индивидом, неполны и фрагментарны. Не только конкретные сведения из прикладных дисциплин, но и философские идеи, на основе которых мы ориентируемся в сложном мире, лишают абсолютного характера наши решения. У каждого своя философия, свое мировоззрение, а его идеологическим противникам такие взгляды кажутся мифологичными.

Что же, будь то философия или мифология, но она влияет на наши поступки и делает их относительными – при этом не имеет значения, идет ли речь о мифах первого столетия или двадцатого. Мы не осмеливаемся следовать представлениям древних и лечить душевнобольных путем изгнания бесов, вместо этого мы изучаем природу человека и взаимосвязь между телом и духом. Тем не менее нам хорошо известно, что истина современных учебников относительна и их страницы полны мифологических элементов.

Предлагаемые нами решения и выводы относительны, ибо основаны на хрупкой и фрагментарной вере. В истории никогда не было и до самого Второго Пришествия не будет христианина, чья вера настолько бы овладела его жизнью, что каждая мысль его повиновалась бы ей, а каждое мгновение в любом месте он ощущал бы Царство Божие.

Каждому из нас встречались горы, которые не удавалось сдвинуть, или бес, которого не получалось изгнать. Иногда какой – то языческий пережиток кажется нам слишком живучим, и мы вздыхаем: «Даже вся милость и власть Божия не искоренят его». Порой зло наполняет нашу плоть и ввергает нас в отчаяние: «Господь Бог сотворил плоть и историю человечества, но даже Он не сможет искупить нас, пока мы в теле». Бывает, что вера в благость и силу Божию оказывается беззащитной перед лицом злодеев, диких животных или стихии.

И как только спотыкается вера, прекращается принятие решений в духе веры, да и здравое мышление вообще. Начинается принятие решений и мышление в духе безверия. Если кто–то не уверен в том, что господствующая над обществом высшая сила милостива к социуму в целом, а не только к конкретным индивидам, то этот человек не просто сосредоточится на помощи отдельным гражданам, а начнет вести любую социальную работу в свете его представления об обществе как о безнадежном, гибнущем и невосстановимом. Если у кого – то не хватает уверенности в том, что за силами природы стоит Господь Бог, то дары полей он будет принимать без благодарности, а стихийные бедствия – без покаяния, даже если в церкви и обществе тот же самый человек не забывает напоминать о Боге всем, кто жалуется на жизнь или ею доволен.

Наша вера составлена из неправильных обломков, и у каждого они разные. Недостаток веры проявлялся во втором столетии как неадекватное отношение к «миру», в средние века это было неоправданно жестокое обращение с еретиками; в современный период – это страх смерти и одновременно стремление забыть о ее существовании. Но на самом деле вера еще меньше и фрагментарнее, чем показывают эти очевидные свидетельства ее нехватки. Когда мы рассуждаем и действуем в духе веры и приходим к некоему христианскому решению вопросов, то получается маленькое и уродливое христианство, под стать нашей составленной из жалких лоскутков неустойчивой вере.

Относительный характер наших рассуждений в историческом и культурном смысле очевиден Он заметен не только в размышлениях о развитии знания в ходе истории, но и в мнениях о нашем долге перед историческим процессом или перед общественными структурами. Великой и могущественной церкви невозможно вменить в обязанность то, что вынуждена делать маленькая, гонимая секта. Христиане в индустриальном обществе не могут думать и действовать так, как если бы они жили при феодализме. Конечно, нельзя утверждать, что мы, живущие по прошествии 1950 лет с Рождества Христова, стоим дальше от Иисуса, чем его ученики XIV или V веков. Более того, от некоторых современников нас отделяет пропасть глубже, чем несколько столетий меняющейся культуры.

Тем не менее конкретное мгновение социальной истории, из которого мы выглядываем в надежде увидеть Христа, высвечивает Его слова и поступки по – иному, чем они виделись нашим предшественникам. Историческая ситуация формирует наше мировоззрение и налагает некие обязанности, к этому добавляются также социальные отношения, ибо каждый из нас занимает свое положение в обществе как мужчина или женщина, отец или сын, начальник или подчиненный, учитель или ученик, рабочий или инженер и так далее. Принимать свои решения и накапливать жизненный опыт нам приходится, будучи конкретными людьми в конкретное время в конкретных обстоятельствах.

Кроме того, и ценности, влияющие на наш выбор, тоже вещь относительная. Все, с чем мы имеем дело, связано с ценностями: оно что – то значит для нас, для других, для жизни, для разума, для государства и т. д. Мы начинаем с гордого утверждения, что все люди священны, ибо связаны с Богом, и в силу этого они обладают равными достоинствами. Однако следует учитывать и тот факт, что люди имеют отношение также к ряду преходящих вещей и ограниченных существ, и по этой причине их ценность различна.

Тот, кто обижает «одного из малых», видимо, не равноценен тому, кто принимает «такое дитя». Священник, левит и самарянин могут иметь одинаковые достоинства перед Богом, но они никак не равны относительно жертвы разбойников, даже если не учитывать его личное мнение о них. Во Христе «нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского»[9], однако отношения с окружающими нас людьми не могут не зависеть от относительной ценности индивидуальных особенностей личности. Ничто, даже истина, не является односторонней концепцией, не говоря уже о понятии «внутренней ценности». Хотя у истины есть вечное значение, значение по отношению к Богу, она также находится в изменчивых отношениях с человеческим разумом, жизнью, обществом, личностью. Наша работа среди себе подобных связана с относительными ценностями людей, идей, природных объектов и процессов. Юстиция занимается сравнением ценности преступников и честных людей с точки зрения их сограждан. Экономика работает со значимостью предметов и действий по отношению к миллионам личностей и их взаимосвязям. Любой общественный процесс делает людей относительными существами с зависимыми взглядами и переменчивыми оценками неабсолютных ценностей. И в таком состоянии нам приходится принимать все свои решения.

Признать относительный характер своего существа и смириться с ним не означает согласиться с тем, что в нас нет ничего абсолютного. Перед человеком остается три пути: во–первых, он может стать нигилистом и последовательным скептиком, который ни во что не верит и никому не доверяет; во–вторых, он может положиться на какой – то относительно авторитетный источник типа церкви, философской школы или «высшей ценности» (например, человеческой жизни) и принять его за абсолют; в–третьих, он может смириться с относительностью своего бытия и уповать на беспредельный Абсолют, Которому подчинены все относительные взгляды, ценности и обязанности.

В последнем случае человеку придется исповедовать свою веру и заявлять о своих решениях, со смирением принимая дополнения, поправки и даже критику со стороны тех, кто находится в таких же отношениях с этим Абсолютом. Тогда при всей фрагментарности своего знания они смогут убежденно выразить то, что видели и слышали, то, что является истиной для них. Однако они не станут утверждать, что представили всю истину, и ничего, кроме истины; они не будут догматиками, не желающими знать ничего из того, что увидели и услышали другие о том же самом Объекте, Который им частично знаком.

Каждый человек смотрит на одного и того же Иисуса Христа с верою и потом рассказывает, что Он значит для него, однако не стоит принимать это относительное впечатление за абсолютного Христа. Ф.-Д. Морис перенял у Дж. С. Милля[10] один неплохой принцип, который и нам с вами будет полезно взять на вооружение: люди обычно правы в том, что утверждают, и ошибаются в том, что отрицают. Отрицаем мы чаще всего то, чего сами не испытали и о чем поэтому не имеем ни малейшего понятия.

К материалисту стоит прислушаться, когда он говорит о важности материи, но есть ли польза от его рассуждений о духе, про который ему ничего не известно? Никто не спорит с тем, что человеческое общество дурно, однако когда Л. Н. Толстой утверждает, что в нем вообще нет ничего хорошего, он выходит за рамки своей относительной точки зрения и берется судить судом Божиим. Верующему может быть известно о существовании абсолютной точки зрения, но это не дает ему права считать таковой свое относительное положение и знание.

Если мы не верим в абсолютную верность Бога во Христе, то относительность собственной веры нам распознать нелегко. Вера слаба, а потому мы всегда будем пытаться превратить личную или общественную веру в абсолют. Но, обладая даже небольшой верой в верность Бога, мы уже способны принимать решения с некоторой долей определенности, полагаясь при этом на прощение грехов. Так, и исполнение относительных обязанностей в обществе, при всей частности времен, мест и призваний, может перестать быть относительным и корыстным, если происходит в духе послушания заповедям Абсолюта. Однако оно может стать относительным и лжеабсолютным, если человек настаивает на том, что все, справедливое для него одного, справедливо для всех и не содержит никакой ошибки; если он требует от других исполнения того, что считает для себя необходимым в свете отношений к себе, к ближним и к Богу; если полагает, что только его опыт решает, что есть истина, и не желает принять никаких дополнений от других людей и даже от Самого Христа.

Вера в Абсолют, открывшийся нам в Иисусе, делает очевидной относительность нашего невежества и знания, безверия и веры, времени, места и призвания – ничто не несет в себе законченности и полноты, все требует завершения, поправок, прощения и благодати, ибо является частью творения, нуждающегося в спасении.

Действовать в условиях относительной ценности личностей, предметов и движений не означает вставать на позиции релятивизма, ибо мы помним: при всем многообразии взаимоотносительных ценностей каждый объект находится в неких отношениях с Богом.

Конечно, если мы будем смотреть на ближнего только с точки зрения его ценности для Бога, без учета его значимости с точки зрения других людей, то в мире не останется места для относительного правосудия, да и для справедливости вообще. При этом действия наши нельзя будет назвать богоугодными, поскольку они противоречат вере в то, что Бог реально сотворил и нас, и наших ближних не как Своих единородных сыновей, но как братьев. Если же рассматривать ближних только в свете их отношений лично с нами, то опять же не останется места для справедливости, существовать будут только отношения на уровне «око за око» и помощь типа «ты мне, я тебе».

И только если подходить к ближним, принимая во внимание их отношения с другими людьми и их отношения с Богом, мы сможем как сохранить относительную справедливость, так и создать систему относительных суждений с учетом влияния абсолютных отношений. Отношения с Абсолютом перестанут быть чем – то таким, о чем вспоминают в последний момент, как о священнике, сопровождающем преступника на эшафот. Это будет главное понятие, подчиняющее себе все существующее, ибо оно через Него, и с Ним, и в Нем.

Требования честного дознания, проверки всех относительных суждений, запрета некоторых мер наказания, оказания физической и духовной поддержки обвиняемому, возвращения вышедших на свободу к нормальной жизни в обществе – все эти вопросы предполагают превознесение абсолютной ценности над всеми относительными. Релятивизм в правосудии начинается тогда, когда какую – то относительную ценность возводят на уровень абсолютной. Например, когда достоинство человека как представителя определенного класса, конкретной страны или биологического вида вдруг принимается за его окончательную ценность.

Есть разница даже в отношении к животным со стороны релятивистов и со стороны тех, кто признает отношение самой жалкой твари к Господу и Подателю жизни. В науке и искусстве, в экономике и технике решения, принятые с верой в Бога, отличаются от тех, что приняты с верой в лжеабсолюты, и отличаются не тем, что первые пренебрегают относительной ценностью вещей, а тем, что принимаются эти решения с мыслью об абсолютных ценностях и абсолютных отношениях.

Такое сочетание относительных суждений и обязанностей с верой в Бога не означает, что мы достигаем некоего компромисса. Компромисс между несоизмеримыми интересами и понятиями невозможен, абсолютную заповедь нельзя приспособить к относительной – ее можно только нарушить. Как это ни грустно, но реальность такова, что мы забываем о значимости людей и всего сотворенного мира для Бога; мы выбираем среди относительных ценностей, не учитывая их отношения к Абсолюту; мы принимаем «христианские» решения в духе безверия. Нельзя оправдывать себя словами о том, что мы достигли лучшего из возможных компромиссов. Надо признать свое безверие и с верою положиться на благодать, которая способна преобразить наш разум и страданиями Невинного исцелить раны, которые мы сами себе нанесли, а излечить не можем.

3. СОЦИАЛЬНЫЙ ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ

Существует еще один термин, пригодный для описания решений, принимаемых христианами в ходе общественной истории. Они столь же экзистенциальны, как и относительные решения, то есть это решения, которые нельзя получить в результате умозрительных рассуждений; ответственная личность совершает их свободно, действуя в настоящий момент на основе того, что для нее истинно.

С. Кьеркегор, которому принадлежит честь служения этой экзистенциальной сущности неуменьшимого «Я» в большей степени, чем какому – либо другому современному мыслителю, может направить в нужное русло наши усилия понять, как найти ответ на нашу вечную проблему и получить именно свой ответ, а не «истинно христианский». Однако он легко может превратиться в лжепроводника, если только мы примем его отрицания вместе с утверждениями.

В работе «Заключительный ненаучный постскриптум», название которой я намеренно позаимствовал для последней главы этой книги, С. Кьеркегор ссылается на свое второе «Я» – Иоанна Лествичника – и представляет проблему христианства следующим образом: «Еще не поняв христианства... я осознал уже достаточно, чтобы увидеть, что оно предлагает наделить каждую конкретную личность вечным блаженством, а значит, считает, что безграничный интерес человека к вечному блаженству есть conditio sine qua non[11]. Именно из – за этого интереса человек ненавидит отца и мать, именно из–за него он презрительно отказывается от умозрительных построений и систем всемирной истории»[12].

Отсюда С. Кьеркегор начинает рассуждение о том, что споры о достоверности Священного Писания, о событиях восемнадцати веков христианской истории, об объективной философской истине – все эти важные споры не имеют ни малейшего значения для индивида, страстно ищущего истину для самого себя. Такую субъективную истину можно найти только в вере и в решении.

«Решение сокрыто в субъекте... Бытие христианина определяется не тем, что такое христианство, а тем, как живет верующий человек». Это «как» и есть вера. Христианин есть тот, кто верует, но вера – это не принятие догматов и духовного опыта. «ВЕРОВАТЬ. Смысл этого слова далек от суровых законов и фанатичного самопогружения. В вере остается объективная неопределенность из–за отталкивания от себя абсурда, крепко удерживаемого внутренними страстями, которые порой разжигаются до невероятной силы... Вера не удовлетворяется непонятным, отрицательное отношение к непонятному, или отталкивание абсурда, и есть выражение страстной веры»[13].

Многое из изложенного выше подходит к ситуации, в которой находимся и мы, вынужденные принимать решения перед лицом Христа и общества. Мы должны сделать свой выбор, перейти от изучения истории и умозрительных рассуждений к действию. Действие это основывается на том, что истинно лично для нас, а значит, на личной ответственности. Мы должны с помощью веры понять, в чем заключена наша субъективная истина; принимая решение, мы выходим за рамки понятного, но не отказываемся от него.

Однако учение о решении и вере, предложенное С. Кьеркегором, содержит немало того, что не является истинным для нас. Наши решения действительно индивидуальны, но при этом – не индивидуалистичны, поскольку нельзя сказать, будто мы принимаем их сами, для себя и внутри себя.

Во–первых, они не индивидуалистичны, потому что речь идет не только о нашем вечном блаженстве. Мы не можем узнать себя в этом портрете, но Иоанн Лествичник обращается ко многим страстным верующим, включая и автора данной книги или, по крайней мере, его любимое «Я». Перефразируя мысль С. Кьеркегора, можно выразиться так: «Еще не поняв Христа, я осознал уже достаточно, чтобы увидеть, что Он предлагает наделить бесконечным блаженством, вечной жизнью все человечество и каждую конкретную личность, а поэтому Он творит во всех, к кому приходит, безграничный интерес к вечному блаженству ближнего как conditio sine qua non. Именно из–за этого интереса человек ненавидит все сугубо личное, отца и мать, и самую жизнь свою, именно из–за него он презрительно отказывается от субъективной диалектики и частной истории».

Экзистенциальная проблема, выраженная в виде отчаяния или веры, не может состоять только из терминов «Я». Здесь речь идет о «МЫ», и каждое «Я» имеет дело с НАШЕЙ судьбой, НАШИМ спасением, НАШИМ проклятием. Что станет с НАМИ? Откуда МЫ и куда идем? Меня несет по течению вместе со всем человечеством, но в чем смысл этой жизни, если он вообще существует? Зачем МЫ, весь род человеческий вдруг оказались живыми существами, помещенными в особую историческую реальность? В чем НАША вина и в чем НАША надежда? Какая сила заставляет НАС рождаться на свет, а потом исчезать? Что НАМ делать, чтобы спастись от животности и суеты, пустоты и никчемности? Может ли Бог быть с НАМИ дружен?

Каждый из нас задается экзистенциальными вопросами, а потому не забывает свое личное, индивидуальное «Я». Но экзистенциальный вопрос не индивидуалистичен, он выражается особенно ярко не в одиночестве, а в общении. Это вопрос социальных существ у которых нет личности, кроме той, что возникает при общении с другими людьми.

Экзистенциализм С. Кьеркегора отказывается от проблемы общества как неактуальной для веры. Причина не в экзистенциальности и практичности общества, а в его индивидуалистичности и абстрактности. Он вырывает «Я» из социума с решимостью созерцательного философа, отделяющего жизнь разума от его же присутствия в человеке. Он отказывается от проблемы общества не потому, что она накладывает ответственность на каждого, но из – за того, что она заставляет забыть об ответственности одного «Я» перед другими «Я».

Если бы Иисус Навин был учеником С. Кьеркегора, он никогда не заявил бы: «Я и мой дом будем служить Господу»[14], ибо они «бездомны». «Бытийствующие индивиды» С. Кьеркегора даже не могут понять смысл первого лица глаголов в страстном заявлении апостола Павла: «Истину говорю во Христе, не лгу, свидетельствует мне совесть моя в Духе Святом, что великая для меня печаль и непрестанное мучение сердцу моему: я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти, то есть Израильтян, которым принадлежат усыновление, и слава, и заветы, и законоположение, и богослужение, и обетования; их и отцы, и от них Христос по плоти, сущий над всем Бог, благословенный во веки, аминь»[15].

Во–вторых, индивидуальные решения, принимаемые нами как христианами, не индивидуалистичны, поскольку не могут быть приняты в одиночестве на основании принципа «Истинно то, что истинно для меня». Мы встречаем не изолированного Христа, но Того, Которого узнали через свидетелей, окружающих Его, указывающих на Него, толкующих Его слова, объясняющих Его поступки, обращающих наше внимание на Его отношения с Отцом и Духом.

Без личной встречи со Христом не понять истинности этого свидетельства, но без спутников, соратников, учителей, помощников и свидетелей реальная встреча не состоится вовсе, мы будем оставаться рабами своего воображения. Это справедливо для самых банальных областей знания. Без спутников и учителей мы не узнали бы даже о кошках и собаках, о названиях пород и об их отличительных особенностях; но, не получив возможности увидеть их в реальности, мы бы все равно оставались в невежестве.

Чем важнее знание, тем важнее и реальность встречи, и помощь знающих спутников. Хотя голос совести не то же самое, что голос общества, его не понять без помощи тех, кто тоже слышал его. Это не внутренний спор одинокого человека с самим собой, но живой диалог одной личности с другими, в результате которого можно принять решение и заявить: «Что должны делать другие, то и я должен» или «Что делают другие, то и я буду делать». Без первой части предложения вторая не появилась бы.

Так же обстоит дело и в отношении встречи с Христом. После длинного диалога с Марком, Матфеем, Иоанном, Павлом, а также с А. Гарнаком, А. Швейцером, Р. Бультманом, К.-Г. Доддом и другими я прихожу к мысли, что от меня Христос требует того же, что от них, и я уже нахожусь совсем не там, где был бы, встреться я с Христом один на один.

Христос, Который обращается ко мне, не прибегая к помощи авторитетных источников и свидетелей, – ненастоящий, это не Тот Иисус Христос, Который реально жил в истории, Он не более, чем проекция моего желания или позыва. В то же время, Христос, о Котором я только слышу от свидетелей и Которого я никогда сам не встречал, никогда не станет моим Мессией. Свои индивидуальные решения мы должны принимать в своей экзистенциальной ситуации, но не индивидуалистично, один на один с одиноким Христом.

Экзистенциализм, придававший огромное значение реальности принимаемого решения и свободе индивидуального выбора, заставил и нас задуматься о важности этого момента. Созерцательный разум может обитать в прошлом, в будущем или в безвременье. Он ищет причинно – следственные цепочки и логические связи. Будучи разумом историческим, он устремляется в первое, четвертое, тринадцатое столетие, вчитывается в слова Петра, Августина, Фомы. Это безличный разум, пытающийся забыть о давящем присутствии личных проблем мыслящего существа. Но из долгих странствий мыслителю приходится рано или поздно возвращаться, ибо он – человек. Будучи человеком, он должен принимать решения, а делается это не в прошлом и не в будущем, а в настоящем.

Созерцательный разум вопрошал о том, что и почему было сделано или что и почему будет сделано. Теперь же он должен послужить практическому мыслителю и задаться вопросом: «Что мне нужно делать сейчас?». В момент принятия настоящего решения личность осознает самое себя; в самопознании мы открываем для себя настоящее. Именно настоящий момент есть время решений; значение настоящего в том, что это временное измерение свободы и решения.

Решающее значение настоящего момента и разрыв между ним и прошлым (или будущим, или безвременьем), над которыми мы размышляем, становятся особенно важны, когда речь заходит о проблеме взаимоотношений между Христом и обществом. Мы подходим к рубежу, на котором приходится отказаться от изучения работ Фомы Аквинского и Мартина Лютера по вопросам разума и откровения и избрать собственную позицию в настоящем, независимую от навязываемого нам мнения.

Это решение должно быть вновь повторено в каждое мгновение между прошлым и будущим. Предыдущее решение имеет для нас не большее значение, чем для пацифистов и членов партии войны их прежние решения соблюдать заповеди «не убий» и «люби ближнего, как самого себя», если новая война уже развязана. В будущем мы тоже не можем жить, уносясь мыслями в тот миг, когда придет Царство Божие или когда мы станем совершенны, поскольку решение необходимо принимать сейчас, пока Царство сокрыто от глаз, а мы далеки от совершенства.

Итак, прошлое мы оставляем для размышлений, будущее – для умозрительных рассуждений, а настоящее – для реальных действий ответственного лица, но решения принимаем в исторический момент, связанный и с прошлым, и с будущим. Каждое настоящее мгновение, в которое мы принимаем решение, наполнено воспоминаниями и надеждами, и в каждое мгновение рядом с нами находятся те, кого мы уже встречали и надеемся увидеть вновь.

Момент кризиса, момент настоящего решения полон смысла, но не потому, что личность оказывается одна перед ответственным выбором, но именно потому, что рядом с ней стоит кто – то еще. Этот кто – то не был бы важен для нас, если бы не оставил след в наших воспоминаниях и не разбудил в нас надежд. Солдат, слыша сигнал к наступлению, всем своим существом ощущает крайнюю важность настоящего и свободу подчиниться приказу или ослушаться. Однако настоящее для него – не просто свободная личность в критический момент жизни, но личность, обремененная воспоминаниями о прошлых слабостях и подвигах, рядом с ней живет память о враге и ожидание противника, плечом к плечу с ней стоят братья по оружию.

Каждое «сейчас» является историческим, ибо описывает время, в которое историческое «Я» вступает в ход истории вместе с историческими спутниками, это настоящее, наполненное воспоминаниями и надеждами, хотя и посвященное прежде всего принимаемому решению.

Для христианина критический момент выбора между послушанием и непослушанием Христу в условиях, когда необходимо исполнять и свои обязанности перед обществом, всегда является моментом исторического решения. Верующий встречает современного ему, настоящего Христа, но у этого Христа есть история, Его помнят и ждут. У верующего есть история отношений со Христом, он помнит свои многочисленные отречения от Иисуса и неверные трактовки Его слов. Верующий принадлежит общине людей, у каждого из которых имеется своя история взаимоотношений с ним и со Христом. Быть современником Христа означает быть современником Того, Кто присутствовал в настоящем блаж. Августина и апостола Павла, равно как и в настоящем меньшего из братьев.

Абстрактный, индивидуалистичный экзистенциализм С. Кьеркегора противоречит не только социальной природе личности, но и исторической природе ее настоящего и историческому характеру Христа.

Он пишет так. «То, что на самом деле произошло (прошлое), не является реальным (за исключением особого смысла, например как противоположность поэзии). Ему не хватает определителя, который был бы определителем истины (как внутреннее) и всей религиозности, суть которой сводится к двум словам «ДЛЯ ТЕБЯ». Прошлое нереально – для меня; только современность реальна – для тебя. Так, всякий человек может быть современником только в ту эпоху, в которую ему довелось жить, но, кроме того, он может стать современником для Христа в ту пору, когда Тот жил на земле. Жизнь Христа на земле и священная история стоят особняком и находятся вне истории... По отношению к абсолюту есть только одно время – настоящее. Тот, кто Абсолюту не современник, не существует. Поскольку Христос и есть этот Абсолют, легко понять, что по отношению к Нему возможно только одно положение: современность. Пять, семь, пятнадцать, восемнадцать столетий не здесь и не там, они не меняют Его, не открывают Его сущности, ибо Его можно познать только верою»[16].

Эта странная смесь истинных утверждений и ложных отрицаний побуждает нас восстать против такой путаницы, где неясны границы времени личности и времени тела, где человек безнадежно одинок. Мы современники тем людям, кто в своих мыслях и действиях стал выразителем мыслей и действий человечества. Мы современники истории человеческого рода, ибо к человеческому роду мертвые принадлежат в той же степени, что и живые. Мы современники грехам отцов, ложащихся на сыновей до третьего и четвертого колена, а также их праведному соблюдению заповедей, ибо черпаем из их награды. Мы современники Церкви, в которой собраны все современники Христа. И кроме того, мы современники Абсолюту, Богу Авраама, Исаака и Иакова, Богу живых, а не мертвых, Богу, соединяющему во Христе все времена, Богу во Христе и Христу в Боге. Его мы помним, Его ожидаем, Его встречаем в малейших из братьев и в страшных карах, обрушивающихся на ослушников. Наши решения принимаются в настоящий момент, но в присутствии исторических существ, чью историю сделали священной исторические подвиги. Такую историю творят те, кто населяет вечность.

4. СВОБОДА И ЗАВИСИМОСТЬ

В нашем историческом настоящем мы принимаем самостоятельные решения «свободно и с верою», но это не значит «независимо и бездумно». Мы принимаем решения «свободно», потоку что должны сделать выбор. У нас нет свободы отказаться от выбора. Выбор имеет место, когда мы решаем подождать, прежде чем предпринять активные действия; когда предпочитаем не вмешиваться, а только наблюдать; когда полагаемся на чей – то авторитет и позволяем ему определять наше отношение к ситуации. Тем не менее, будучи свободны, мы не независимы: своей свободой мы пользуемся посреди ценностей и влияний, связывающих нас помимо нашей воли.

Прежде чем мы избрали жизнь, нас предызбрали к жизни и научили любить жизнь как ценность. Не мы решили стать людьми, нас избрали в члены человечества. Не по своей воле мы оказались разумными существами, а не рабами инстинктов, нам приходится мыслить, потому что мы должны. Время и место нашего обитания не было установлено по нашему желанию, мы были избраны для несения определенной службы в час мира или войны. Мы не сами сделали себя социальными существами, бесконечно зависимыми от собратьев; свое общество мы тоже не выбирали, а выросли среди бывшего до нас, созданного другими людьми.

Все это – жизнь, человечество, разум, общество, культура – не просто силы, но ценности, вещи, к которым мы привязаны необходимой любовью. Конечно, мы неспособны жить в состоянии несвободы с любой из них. Даже просто жизнь возможна только с нашего согласия; мы продолжаем быть людьми лишь потому, что продолжаем принимать очередные решения; мы не можем быть разумными существами без любви к разуму и социальными без любви к ближним; мы не можем быть полностью здесь и сейчас, если не приложим к этому усилий. Прежде нас и наших решений кем – то уже был сделан какой – то выбор, мы живем в зависимости от него и принимаем мелкие решения наряду с такими важными, как жизнь, разум и общество.

Делая свободный выбор, мы не только следуем влиянию неподвластного нам источника причин, но и не перестаем находиться в зависимости от их последствий. История общества бесчисленное множество раз подтверждает, что наша свобода зависит от последствий, которые не мы избрали. Когда Христофор Колумб решил плыть на запад, когда Мартин Лютер пошел против течения и восстал против индульгенций, когда американский конгресс декларировал независимость колоний, никто из них не предвидел далеко идущих последствий своих действий. Так же обстоит дело и с великими социальными и мелкими личными решениями, принимаемыми в наши дни.

Мы не знаем и не планируем реакцию окружающих на наше решение, например вступить в законный брак или поддержать оккупированную страну, и не ожидаем, как это событие может повлиять на ход естественных и нравственных процессов. Мы совершаем свой выбор, находясь в зависимости от множества решений, принятых совсем не нами.

Самый главный вопрос в этой экзистенциальной ситуации зависимой свободы состоит не в том, делаем ли мы свой выбор в соответствии с разумом или верой, но в том, принимаем ли мы данное решение с разумным безверием или с разумной верой.

Безверие заставляет нас принимать решения, как если бы мы были людьми, чье существование зависит от независимого случая. Мы полагаем, что случайно «заброшены в жизнь» и случайно же наша личность приобрела те или иные особенности. Случайно мы оказались людьми, а не животными, и случайно стали разумными существами. Рассуждая о будущих решениях в таком контексте, мы настолько попадаем в плен к элементу случайности, что даже содержание наших решений оказывается пронизано им; наш атеистический экзистенциализм заявляет о себе через кажущуюся свободу. Принять брошенную нам жизнь или отбросить ее, жениться или остаться холостым, не противиться злу или бороться – на все эти вопросы атеист – экзистенциалист отвечает как бы в пустоте и наугад.

Есть и другой вариант: делать свой выбор с верою. Хотя нам приходится говорить об этом варианте как о чем – то таком, что мы тоже сознательно выбираем, на самом деле ясно: речь идет о большем, чем просто жизнь и разум. Вера есть ценность, для которой мы и были избраны, благо, которое мы должны принять добровольно и крепко удерживать при себе, нечто, пришедшее извне, а вовсе не результат наших усилий или следствие нашего свободного и независимого выбора.

Что же это за вера, для которой мы были избраны и с которой мы обязаны принимать все остальные решения?

Когда С. Кьеркегор пишет о вере, он подчеркивает, что это – внутренняя страсть, объективно неопределенная и граничащая с абсурдом. Пользуясь изложенным выше методом, нам следует попытаться принять или отвергнуть его идею.

Итак, вера – внутренняя страсть, но направленная вовне; объективно неопределенная, но субъективно известная и четкая; граничащая с абсурдом, но с таким, который позволяет рассуждать и существовать. Внутренняя страсть, которую мы обнаруживаем в вере, есть высшая степень преданности Другому. Мы отдаемся Тому, без Кого наша жизнь не имеет смысла. Где преданность, там и страсть, а у страсти всегда есть обратная направленность, помогающая личности познать самое себя. Националист и рационалист, всякий человек, посвятивший себя идее, выдает присутствие в себе внутренней страсти, когда под угрозой оказываются его важнейшие принципы.

Вера в этом смысле стоит прежде любого рассуждения, ибо без идеи (будь то истина, жизнь или сам разум) рассуждать невозможно. Когда мы утверждаем, что живем верою и в вере принимаем решения, то, по меньшей мере, имеем в виду, что живем благодаря внутренней привязанности к Объекту, которому преданы.

Но вера – это не просто преданность, это и убежденность. Это уверенность в Объекте, к которому направлена внутренняя страсть; в том, что он не оставит и не подведет нас. Сразу оговорюсь, что такая уверенность сочетается с чем – то типа объективной неопределенности, но не неопределенность делает веру верой. Иначе правы были бы те моралисты, кто определяет долг как поведение, противоречащее внутреннему желанию. То есть познать Долг как долг можно, только ощутив внутреннее сопротивление ему; а глубину веры можно оценить лишь в присутствии объективной неопределенности.

Однако осознание факта веры может быть обратно пропорционально действительной величине моей уверенности. Намного заметнее, что я делаю что – нибудь с верою, если мне приходится вверять свою судьбу незнакомому человеку, а не влиятельному банку с множеством рекомендаций. Причем во втором случае вера моя меньше не будет, потому что я все равно доверяюсь чему–то необъективному, а именно репутации рекомендующих лиц, – просто ее будет меньше видно.

Таким образом, мы имеем дело с двумя аспектами веры: преданностью и доверием. Я доверяю Тому, Кто мне предан, и предан Тому, Кому можно доверять.

Есть, однако, еще одна характеристика. Действовать с верою – значит действовать с преданностью ко всем, кто разделяет мои взгляды, будучи предан той же идее, что и я. Если я предан истине, то предан и всем остальным, кто почитает истину превыше всего и кому истина сама предана, то есть не подведет их. Я верен истине только через верность всем людям, кому дорога та же истина, но моя уверенность в силе истины неотделима от доверия ко всем, кто разделяет мою преданность этой идее.

Вера есть двойная связь преданности и доверия, сплетающая между собой всех членов такого сообщества. Она не происходит из самого субъекта, а вызывается в нем вначале как доверие к действиям других лиц, кто предан данной идее и субъекту[17]. Вера существует только в сообществе личностей, где присутствует некая потусторонняя Идея.

Без преданности и доверия по отношению к идеям и сообществам экзистенциальные личности не живут, не пользуются свободой, не мыслят. Праведники и нечестивые в равной степени живут верою, только их верования разрозненны и странны, идей в голове много, и они часто противоречат одна другой. Во имя преданности одной из них мы предаем другую; выражая недоверие всему миру, мы все же ищем своей маленькой нерадующей радости и потому разуверяемся во всех спутниках.

Здесь вступает в игру величайшее безумие. В истории нашей личной нравственности появляется абсурдная вещь – убеждение, переданное нам через жизнь, смерть и чудо, неподвластное разуму. Содержание его таково, что источник, основа, начало и конец всего сущего, то есть та сила, которую мы по недостатку доверия и преданности обычно называем «судьба» или «случай», является средоточием верности, надежности, преданности по отношению ко всему, что из нее родилось.

В чем же здесь абсурд? В том, что речь идет о верности по отношению к неверным, преданности по отношению к ненадежным? В метафизическом мышлении к области иррационального относится воплощение бесконечности, обретение Абсолютом временных и пространственных рамок. Однако эта абсурдность не касается наших экзистенциальных, субъективных, определяющих принятие решений мыслей. Иррационально здесь то, что вера в верность Бога создается благодаря предательству на поругание и распятию Христа, Который был Богу бесконечно предан. Замечу, что вера Иисуса Христа в верность Творца не только противоречит всем нашим разумным расчетам, основанным на глубоком убеждении в том, что в жизнь нас заманили обманом, обещаний своих эта жизнь не исполнила, другие люди нас предали, все наше имение у нас отобрали и самого дорогого лишили, а поэтому надеяться нам осталось только на счастливый случай, вероятность которого крайне мала.

Есть и более серьезный аспект иррациональности, а именно то, что человека, полагавшегося на верность Бога, терпеливо ожидавшего исполнения Его обетовании по поводу жизни, преданного всем верующим в Бога, в конце концов ждет та же бесславная участь, что и всех остальных, но в результате этого в этих остальных родится вера в Бога его веры.

Речь идет не о вере конкретным людям или книгам, утверждающим, что Бог воскресил Христа из мертвых на третий день. Мы доверяем Богу нашей веры не потому, что верим достоверным письменным источникам. Мы действительно убеждены в верности Бога, в Его верности Иисусу Христу, хранившему преданность Богу и братьям, в Воскресении Мессии из мертвых. Мы твердо верим, что Бог силен, а потому сильна и верность Христа. Мы суверенностью говорим «Отче наш» Тому, Кто избрал нас к жизни, смерти и наследию на небесах.

Такая вера вошла в нашу историю, культуру, церковь, общество благодаря конкретной Личности и конкретному событию. Теперь она рождается в нас благодаря Ему, и мы замечаем, что она была всегда, что без нее мы просто не смогли бы дышать, что наша верность есть нравственная причина всех вещей. Однако без реального воплощения этой веры в Иисуса Христа, имевшего место в человеческой истории, мы бы навеки остались в безверии. Будучи для человечества конкретной исторической реальностью, Он стал краеугольным камнем, на котором мы созидаем, и скалой, защищающей обиженных. Он пребывает с нами со Своей верой и творит веру в нас.

Мы рассуждаем на основании такой веры, и то, что было непонятно с точки зрения безверия или веры в маленьких ненадежных божков, вдруг озаряется светом. Далеко за пределами религиозных групп, пытающихся заключить веру в удобные рамки символов, появляется основа и для разумного мышления в нашем обществе, и для попыток дать определение рациональному правосудию, и для стремления создать продуманный политический строй, и для объяснения сути красоты и истинности.

Конечно, вера не может составлять единственную основу для всего вышеизложенного, ибо она мала, как малы наша преданность и доверие, поэтому мы постоянно скатываемся в безверие даже в тех областях, где, казалось бы, вера одержала существенные победы. С такой верою мы пытаемся принимать решения по поводу нашего экзистенциального настоящего, зная, что вера наша столь жалка, что наряду с заявлениями об обладании ею мы постоянно отрекаемся от нее. И все же с верою в верность Бога мы рассчитываем на исправление, прощение, дополнение со стороны сообщества верующих и многих других, кому Он верен, несмотря на их предательство.

Принимать свои решения с верою – значит принимать их в свете того факта, что ни один человек, ни одна группа людей, ни одна историческая эпоха не имеет права называть себя истинной Церковью но может считаться некоей верующей церковью, в которой люди вершат свои неполные и относительно ценные дела. Мы принимаем решения, помня о том, что Христос воскрес из мертвых « теперь не только стоит во главе Церкви, но и является Искупителем мира. Мы делаем свой выбор, твердо зная, что мир общества и достижения рук человеческих живут, объемлемые миром благодати и Царством Божиим.

[1] Заглавие заключено Р. Нибуром в кавычки в связи с тем, что повторяет название книги С. Кьеркегора.

[2] Среди последних работ на эту тему упомяну следующие: Джон Байли. «Что такое христианская цивилизация»; Карл Барт. «Христианская община и общество бюргеров», «Церковь и государство»; Николай Бердяев. «Предназначение человека»; Эмиль Брукнер. «Справедливость и социальный порядок», «Христианство и цивилизация»; Чарльз Норрис Кокрэйн. «Христианство и классическая культура»; Кристофер Даусон. «Религия и общество», «Религия и зарождение западной культуры»; Т.-С. Эллиот. «Концепция христианского общества», «Заметки по поводу понятия «куль тура» и его определения»; Жак Маритэн. «Истинный гуманизм»; Рейн гольд Нибур. «Природа и предназначение человека», «Вера и история»; М.-Б. Рекитт. «Перспектива для христианства»; Пауль Тиллих. «Протестантская эра»; Арнольд Тойнби. «Цивилизация под следствием», «Изучение истории». Немало материалов на эту тему есть в папских энцикликах со времен Льва XIII, а также в документах экуменических конференций последних десятилетий. Кроме того, полезно посмотреть работы Филиппа Хьюса «Новый папский порядок»; Иосифа Гуссляйна «Социальное благополучие», «Церкви пересматривают свои задачи», «Доклад на Оксфордской конференции в июле 1937г.: О церкви, обществе и государстве»; «Первая ассамблея Всемирного совета церквей», «Находки и решения»; подготовительные материалы к вышеупомянутым конференциям: «Оксфордская серия» и «Человеческий беспорядок и Божий порядок».

[3] Гладстон, Уильям Юарт (1809 – 1898) – английский государственный деятель, в 1892 – 1894 был премьер – министром. Проводил политику широкой колониальной экспансии (примеч. пер.).

[4] Блейк, Уильям (1757 – 1827) – английский поэт и художник. Его искусство тяготеет к романтической фантастике, символике, философским аллегориям и представляет собой явление, переходное от просветительства к романтизму. Наиболее известен его сборник «Песни невинности», который У. Блейк проиллюстрировал собственными акварелями и гравюрами (примеч. пер.).

[5] Густав II Адольф (1778 – 1837) – шведский король. Воевал с Данией, Польшей и Россией за господство на Балтийском море. Участвовал в Тридцатилетней войне 1618 – 1648 гг. между протестантами и католиками, во время которой и был убит (примеч. пер.).

[6] Ли, Роберт Эдуард (1807 – 1870) – Главнокомандующий армией рабовладельческой Конфедерации во время Гражданской войны 1861 – 1865 гг. в США (примеч. пер.).

[7] Гордон, Чарльз Джордж (1833 – 1885) – английский генерал и колони затор, руководивший подавлением народных восстаний в Китае и Судане (примеч. пер.).

[10] Милль, Джон Стюарт (1806 – 1873) – английский политический деятель, экономист и философ (примеч. пер.)

[11] Conditio sine qua поп (лат.) – непременное условие (примеч. пер.).

[12] S. Kierkegaard, «Concluding Unscientific Postscript», с. 19.

[16] S. Kierkegaard, «Training in Christianity», с 67 и далее.

[17] Богатые и полезные размышления на тему преданности и сообщества преданных людей можно прочитать у J. Royce, «Philosophy of Loyalty», «The Problem of Christianity».