Прот Александр Шмеман

ДНЕВНИКИ

1973-1983

(Москва: Русский путь, 2005)

1974

* Понедельник, 7 января 1974

С 25-го декабря (вечер Рождества) до 5-го января в Париже с Льяной. Как всегда - много времени с Андреем и мамой. Как всегда - много одиноких, или вдвоем, прогулок по Парижу. В пятницу 28-го в YMCA - бомба! - выход "Архипелага ГУЛаг" Солженицына. Книга буквально и во всех смыслах этого слова - потрясающая! О ней буду писать отдельно - сегодня же - для "Вестника". 29-го традиционный завтрак с Никитой и Машей Струве в "Russin d'Arcadie" на place de la Sorbonne. Новый Год у Кобцевых в Ableiges. Обедня на Olivier de Serres [1]. 3-го ужин у Фиса с Синявским. Длинный apres-midi [2] с Melitine Fabre, переводчицей моего "Введения". У Prunier с Бусей. "Cousins et cousines" [3] у Андрея в полном комплекте: Маги и Ирина, Жорж, Мара с Сережей, Отар с Ниной. St. Lambert. Все как всегда - "и все чудесней - дышать прошедшим на земле" [4].

* Четверг, 10 января 1974

Сегодня нашей Анюте - тридцать лет! А как будто это было вчера. Каких удивительных, хороших детей дал мне Бог. Об этом думал сегодня утром и позавчера - во вторник - после ужина в [ресторане] "Le Bistro" с Маней и Сережей.

Вчера отослал Никите статью об "Архипелаге", родившуюся, неожиданно для меня, быстро - в ответ на эту "сказочную книгу" (так и назвал статью). Все еще под ее впечатлением, вернее - в удивлении, радостном и благодарном, перед самим "феноменом" Солженицына. Мне кажется, что такой внутренней широты - ума, сердца, подхода к жизни - у нас не было с Пушкина (даже у Достоевского и Толстого ее нет, в чем-то, где-то - проглядывает костяк идеологии). И ведь к какой жизни так подходит Солженицын...

Вчера - трехчасовой разговор с о.А.Лебедевым, молодым (двадцать три года!) "зарубежным" священником из Бриджпорта. Симпатичный, явно искренний, убежденный, по-своему "широкий". Но, Боже мой, какая все-таки путаница, и не только мыслей, но именно опыта, сознания. Какое "маленькое" Православие они любят, сколько у них идолов, фетишей, скованности внутренней. Впечатление такое: если на секунду сойдут со своих рельс - все лопнет, и вот они держатся за эти "рельсы", уже даже и не спрашивая, откуда и куда они ведут. Ужасно тягостное впечатление от этого разговора, главное потому, что в одном-то они правы: в утверждении нашей духовной слабости, половинчатости, минимализма. После этого - обостренное чувство одиночества, невозможности - в этих условиях - сказать главное. Вечное желание - свободы, чтобы быть ответственным. Ненависть к церковной "политике", ко всему этому уровню, на котором всегда приходится спорить и разговаривать. В таком настроении - недостойное уныние. Лечусь, читая весь вечер четырнадцатый том Leautaud.

Все в глубоком снегу. Мороз. Хорошо только дома, только с Л. и детьми. Во всем остальном ("дела") только и ждешь того, чтобы наконец кончилось, миновало, отпустило...

Что такое подлинная культура? Причастие. Участие в том, что победило время и смерть.

* Пятница, 11 января 1974

В Париже ужин с Синявским и его женой. Впечатление необычайно симпатичного, именно симпатичного человека, "рубахи-парня" на высоком уровне. Но, конечно, и с хитрецой. Его книгу - "Голос из хора" - начал читать, прочел страниц тридцать, но тут разорвалась бомба "Архипелага", и я не кончил. Первое впечатление - не убедительное, некий потуг - розановский, но без розановского гения. Все-таки очень "литература".

Длинные разговоры с Мишей Меерсоном, который живет у нас. С одной стороны, я все время поражаюсь тому, что можно с ним - советским мальчиком двадцати девяти лет! - говорить на одном языке, даже в нюансах. С другой - беспокоит этот умственный и эмоциональный Sturm und Drang. Все идеи, идеи, идеи. Снова эта "интеллигентская беспочвенность", эта вера в кружки, надрывные разговоры, журнальные статейки. Впечатление такое, что неспособны они на медленный труд, а только на какой-то фейерверк.

В Париже тоже ужин с Паниным-Сологдиным и его женой. Обратное Синявскому. "Моноидеизм". Idee-fixe. Никакой "легкости". Обреченность таких людей, все "продумывающих" и потому уже абсолютно неспособных "услышать" что-либо другое, даже согласное с их взглядами. Чудное лицо, выражение - "уст, сказавших правду в скорбном мире..." [5]. Жена из тех, кто говорит "мы". Мы думаем, мы считаем...

* Понедельник, 14 января 1974

В субботу под вечер поездка в Wappingers Falls (где праздновали Анино тридцатилетие). Страшно холодный, морозный, зимний вечер. Снег. Заснеженные деревья, и над всем этим - грандиозный закат. Я давно не видал такой красоты. И эта красота говорит: только мы разучились ее слышать.

Все эти дни - в "творческом подъеме". Пишу - в моем Baptism [6] - параграф о смерти и крещении (подобие смерти), параграф, который вот уже больше года "блокировал" книгу. Как всегда - точно все это не из меня, а наоборот - мне открывается. Всегда очень удивительное, очень радостное чувство.

Вчера до обедни причащал в госпитале мать Давида Др. - семьдесят два года. Серьезная операция. Явление смиренного, почти бессознательного христианства, самоочевидной веры, ясности, радости. Никаких теорий, но все то, о чем с таким трудом и надрывом, ссорясь друг с другом, пишут богословы. И думаешь: какой страшный грех совершают по отношению к таким людям всевозможные церковники, одержимые своей правотой, "юрисдикциями", ссорами и т.д. Правда, что "таким людям" до всего этого нет никакого дела. Слава Богу!

Вечером - у родственников. Невероятно милы - и они, и дети. Но всегда острое ощущение духоты, спертости воздуха в этом "зарубежном" мире. Старшие эмигранты вспоминали Россию, эти "сохраняют" уже Россию эмигрантскую, искусственную. Удивительно, что этим можно жить. Жить, в сущности, ничего не зная ни о России, ни об Америке, ни о мире, "только зеркало зеркалу снится..." [7].

* Вторник, 15 января 1974

В письме Никите (посылал статью об "Архипелаге") я спрашиваю - не рехнулся ли я в своем восхищении Солженицыным, не преувеличено ли оно? Меня так удивляет, что люди как будто не видят поразительности его явления, глубины, высоты и ширины этого явления. Вчера у Connie T. (освящение дома) - "резервация" [8] Ив. Мейендорфа по типу: "Да, конечно, но..." Я постарался, на этот раз, понять, вслушаться в эти "резервации". Вопрос о Церкви: Солженицын этого не чувствует, не понимает... Длинноты. И т.д. Я могу понять все эти возражения. Но ни одно меня не убеждает. О Церкви, например: я все больше чувствую, что "кризис" Церкви в том-то и заключается, что центральной темой ее жизни стал вопрос о том, как "спасти" Церковь. Но этот вопрос изменил удельный вес христианства в мире, ca a fausse tout [9]. Солженицын, мне кажется, занят не "спасением Церкви", а человеком. И это более христианская забота, чем "спасение Церкви", во имя которого принимается и оправдывается любая ложь, любой компромисс. Величие Солженицына и его значение в том как раз, что он "меняет" перспективу, меняет вопрос. Но этого как раз больше всего и боятся люди и меньше всего именно это понимают. Церковь, которую нужно все время спасать ценой лжи, что это за Церковь? Как она может проповедовать веру? "Не бойся, только веруй..." [10]. Солженицын сам - доказательство того, как нравственная сила побеждает, сама делается "историческим фактором".

* Среда, 16 января 1974

Leautaud (15, 215): "...le cri de cette chouette dans la nuit! Une sorte de delice pour moi, delice de melancolie, de mystere, de solitude, de pitie pour des etres..." [11]

Вчера - весь день в "делах": собраниях, разговорах, заседаниях, телефонах. "Департамент внешних сношений", "Малый Синод". Сплошной va et vient [12] в моем кабинете в семинарии. Я возвращаюсь домой совершенно больной от всего этого, буквально измученный. Что-то есть духовно смертоносное в этой суете и - главное - в этих безостановочно предъявляемых мне требованиях. После этого ничего не остается, как целый вечер лежать на диване, читать Leautaud. Мучительный вопрос: как от всего этого освободиться?

Leautaud: человек, рассказывающий изо дня в день свою жизнь, говорящий только правду о себе. И вот он становится другом. Это не означает ни согласия, ни единомыслия. Это что-то совсем другое, по-своему таинственное: полюбить человека ни за что иное, как только за него самого. Он пишет так, что становится жаль: вот не было "меня" в его жизни. Но что меня не было в жизни Гегеля или Канта, это мне решительно безразлично. Дар жизни, по-видимому, обратно пропорционален дару идей.

* Четверг, 17 января 1974

Вчера длинный разговор по телефону с Мариной Трубецкой. Почему-то речь зашла о Святой Земле, о паломничествах, об их месте в христианской вере и жизни. Утомительно быть каким-то "иконокластом" [13] (на глубине мне это совершенно чуждо, ибо, в сущности, я ощущаю себя консерватором), но я совершенно убежден, что этот by-product [14] христианства гораздо вреднее, чем полезнее, что он во многом определил скольжение Церкви от Христа к "благодати", к освятительному богословию, к почти магическому пониманию "освящения", к "де-декатологизации" христианства...

Телефоны с восьми до одиннадцати утра почти без перерыва. Уже разболелась голова, а сознание раздробленно какой-то трясучкой. И вот так почти каждый день. И каждый, кто звонит, чего-то от меня хочет, но никогда не то, что, может быть, я мог и должен бы был дать. Но что нужно сделать - не приложу ни ума, ни совести... "Дар жизни". Но в падшем мире как часто он оборачивается непосильным бременем жизни, саму эту жизнь разрушающим. Это когда в самую душу входит суета. "Скажи мне, Господи, путь, в оньже пойду" [15]. Однако способен ли я расслышать ответ на эту молитву?

* Суббота, 19 января 1974

"Исторический кризис Православия". Никогда, кажется, не ощущал я его так ясно - во всем его объеме и глубине, как в эти дни частых разговоров с живущим у нас М.М. Не из-за самих этих разговоров - ибо все то, что говорит и рассказывает Миша (как, например, вчера о молодом советском иеромонахе, постриженнике Никодима, перешедшим - будто с ведома Никодима - в католичество, сидящим до сих пор где-то, на каком-то старушечьем приходе и постепенно духовно и психологически разлагающемся...), я уже знал, а потому что разговоры эти приводят к раздумью, к "синтезу" всего того, что я так или иначе думал все эти годы.

Исторически Православие всегда было не столько Церковью, сколько "православным миром", своеобразной православной "икумени". Такой православной "икумени" оно оставалось и тогда, когда распалось на множество национальных, этнических мирков. Сузился духовный горизонт, но не основное "самочувствие" Православия. Но самочувствие это всегда исключало категорию истории, перемены и потому способность "реагировать" на перемены, всегда составлявшую силу западного христианства. Говоря языком Eliade ("Fragments d'un Journal" [16] которого сейчас читаю), оно, то есть Православие, предельно "архетипично", но не исторично". Всякая перемена ситуации, то есть сама история, вызывала и вызывает у православных рефлексию предельно негативную, состоящую, в сущности, в отрицании перемены, в сведении ее ко "злу", искушению, демоническому натиску. Но это совсем не верность вере или, скажем, догматам, неизменным во всех изменениях. Догматами, "содержанием" веры православный мир перестал жить и интересоваться давно. Это именно отрицание перемены как категории жизни. Новая ситуация неверна, плоха только потому, что она новая. И это априорное ее отрицание не позволяет даже понять ее, оценить в категориях веры и по-настоящему "встретить" ее. Уход и отрицание, но никогда не понимание. Исторически центральной и определяющей в Православии всегда была категория не православия по существу, то есть Истины, а именно "православного мира", неизменного потому, что он православный, православного потому, что он неизменный. Поскольку же мир этот неизбежно и даже радикально менялся, то первым симптомом кризиса нужно признать глубокую шизофрению, постепенно вошедшую в православную психику: жизнь в нереальном, несуществующем мире, утвердившемся как реальный и существующий. Православное сознание "не заметило" крушения Византии, Петровской реформы, революции, не заметило революции сознания, науки, быта, форм жизни... Короче говоря, оно не заметило истории... Но только это отрицание, это "незамечание" истории, конечно, не прошло, не могло пройти Православию даром. Вместо того, чтобы понять "перемены" и потому справиться с ними, Православие оказалось попросту раздавленным ими. На деле оно изнутри определено и окрашено и подавлено как раз теми "переменами", которые оно отрицает, определено неким "надрывом". Этот надрывный уход каждого - будь то к "Отцам", будь то к Типикону или же в католичество, в эллинизм, в "духовность", в русизм, в быт, в безбытность, но непременно уход, отрицание сильнее, чем утверждение, это цепляние за стиль, за форму, за букву, этот страх, пронизывающий православный "мир". Этот все ускоряющийся распад Церкви, лишенной "православного мира", эта невозможность для православных что-либо понять, даже друг друга, полное отсутствие православной мысли как понимания и оценки истории: все это брызги, плоды того же основного кризиса - внутреннего, глубинного, "а- и анти-историзма" Православия или, вернее, православного мира, неспособности его справиться изнутри с основной христианской антиномией - "в мире сем, но не от мира сего", неспособности понять, что самый что ни на есть "православный" мир все же именно "от мира сего" и что всякая его абсолютизация есть измена. И пока Православие измену это не осознает, оно будет продолжать разлагаться, как оно сейчас разлагается. Эту страшную цену разложения мы платим за то, что сотворили себе кумира, сотни кумиров. За то, что в основном христианский опыт - "проходит образ мира сего" - не включили или, вернее, из него выключили - свой собственный "православный мир". И когда он, в греховном грохоте, распался, все хотим "восстановить" его и возродить. Эта почтительная, страстная возня с "Византией" и византийскими текстами, занимающими богословие. Эта мышиная суета юрисдикций, побрякивающих во все стороны канонами. Это желание покорить Запад самым спорным и скверным в нашем прошлом. Эта гордыня, это мелкое самодовольство, это "шапками закидаем". Все это страшно, и, может быть, страшнее всего, что никто этого страшного не видит, не чувствует, не сознает. Если кто чему и ужасается, то только "падению мира" (а падение Православия?!), грехам других православных и т.д. И это в тот момент самой истории, когда суть Православия, его Истина действительно и, может быть, в первый раз - в диалектике этой истории - могут быть услышаны как спасение. Остается только верить, что "Бог поругаем не бывает" [17]. В личном же плане все тот же мучительный вопрос - что делать?

* Понедельник, 21 января 1974

Читая о писателях, об академической среде, пришел к приятному для себя выводу, что я никогда не страдал "карьеризмом": не рассылал "оттисков" и книг с надписями и даже, в сущности, бежал знакомства с "сильными мира сего" - то есть теми, кто способен "помочь" именно в карьере. Правда, я никогда никому ничего не навязывал - ни книг, ни статей, ни выступлений. Пишу об этом не из "гордости", а потому что как раз не приписываю это духовным качествам - смирению, скромности. Приписываю, скорее, своеобразной боязни "связаться", лени, тайной, но постоянной жажде свободы.

Другая мысль, пришедшая мне в голову вчера, в поезде (ехал на очередной доклад в Wilmington), при чтении интересных "Fragments d'un Journal" Mircea Eliade: это полное отсутствие интереса к всевозможным "восточным" религиям, ко всему тому, что так интересует Элиаде и круг, в котором он вращается. Мой ум и сердце к этому абсолютно непромокаемы. Может быть, все это нужно - эта встреча Запада с Востоком (о чем мечтает Элиаде), и многое из того, что он пишет, мне кажется заслуживающим внимания, но я лично не нахожу ни малейшего вкуса ни к Тибету, ни к Индии и ни к одному из этих "центров притяжения". Мне все это представляется каким-то жутким и душным миром, несмотря на все "космизмы" и "освобождения".

Wilmington, куда я уже езжу четвертый год. До доклада ужин в старомодном отеле. Мне иногда кажется, что моя тайная радость от этих поездок - это эти два часа в этой огромной, старомодной, барской зале. Огромные окна. Старые американские пары за столами: торжественное завершение пустого воскресного дня. Свечи. Старая прислуга. И зимние морозные сумерки за окном.

На лекции больше трехсот человек. Но это, конечно, не я, а Солженицын.

Ночевка в Statler-Hilton, напротив вокзала. Странное чувство: полной потерянности, полного одиночества в мире.

Визит к доктору: безнадежно здоров...

* Среда, 23 января 1974

Состояние уныния. Не личного - "лично" я могу смело и безоговорочно считать себя очень счастливым человеком: семья, дети и т.п. А по отношению к Церкви, ее состоянию, моей деятельности. Я становлюсь, мне кажется, "аллергичен" к той церковности и той религиозности, которые наполняют Церковь и церковную жизнь и которые мне все больше и больше представляются глубочайшими извращениями христианства и Православия. Между тем только об этом, только в этом вся моя "деятельность", засасывающая бесконечными звонками, письмами, разговорами, собраниями. Все это вне подлинной реальности: Бога, человека, мира, жизни. Душа буквально плачет о другом. Уныние же оттого, что никакого выхода я не вижу. Уйти? Но куда? Я не могу уйти от Церкви, ибо это моя жизнь. Но, оставаясь в том положении, в котором нахожусь, я не могу служить ей так, как я понимаю это служение. Я верю, что Православие - истина и спасение, и содрогаюсь от того, что предлагают под видом Православия, от того, что любят, чем живут, в чем видят "православие" сами православные, даже лучшие, бескорыстные среди них. "Спаси себя, и спасутся кругом тебя тысячи" [18]. Но ведь спастись же каждый должен по-своему, спасение каждого в исполнении того, к чему он призван. А если сами условия жизни как раз этого спасения и не позволяют? Если вся деятельность в постоянном отрицании того уровня, на котором одном это спасение возможно?

Все это, как ни странно, усиливается от восхищения Солженицыным! Его величие только подчеркивает нашу мизерность...

Начало занятий. Первая лекция: опять двадцать лиц, слушающих... И мучительное чувство, что главного, что "единого на потребу" не скажешь. Не потому, что кто-то запрещает, а потому, что слушающие не этого хотят и ждут и потому и не услышат. И вот говоришь что-то среднее, что-то хотя, может быть, и верное, но не то.

* Четверг, 24 января 1974

Все утро, после лекций, писал письма. Физическое удовлетворение от того, что мучившая меня гора неотвеченных писем на столе стала таять и уменьшаться. Два-три письма, заслуживающих ответа, откладываю, потому что от них не отделаешься торопливыми ответами.

Кончаю книгу M. Eliade (Fragments d'un Journal). Очень сильное впечатление. Много бесконечно верного, а вместе с тем где-то, в чем-то роковая ошибка. Так понимать все о религии, о символах, о сакральном - и не иметь живой, конкретной религии. Судьба современного "интелллектуала". С одной стороны, почти завидуешь его свободе от "церкви", от институции и от всего налипшего на нее. А с другой - сразу же чувствуешь ее правду, ее незаменимость. "Куда нам от тебя идти? Ты имеешь глаголы жизни вечной". [19] И блажен, кто не соблазнится о Тебе.

В нашем мире всякая религия без Христа (даже христианство, даже православие) есть явление отрицательное и даже страшное, и даже соприкосновение с нею опасно. Ее можно изучать для лучшего уразумения христианства или, лучше сказать, Христа. Но сама по себе она не может быть "спасением", что бы под этим словом ни разуметь. Этого не видит, не чувствует Элиаде. Как не видит и того, что Христос есть одновременно и исполнение той "сакральности", в которой он справедливо видит явление для человека не "историческое", а онтологическое, основную для него "структуру", - и ее преодоление, без которого религия неизменно "разлагается" в нечто демоническое.

Ранние христиане: Тело Его на престоле, потому что Он среди них. Теперешние христиане: Христос тут, потому что Его Тело на престоле. Как будто бы то же самое, а на деле та основная разница, что отличает раннее христианство от нашего, разница, о которой почему-то не знают, которую почему-то не понимают богословы. Там все от знания Христа, от любви к Нему. Здесь - от желания "освятиться". Там к причастию приводит следование Христу и из него вытекает следование Христу. Здесь - Христос почти что "ни при чем". Это почти две разные религии.

Недавний разговор с И.М.: о падении современного православия, об его глубочайшем кризисе. Он: но как же тогда знать, где сохранилась Истина? Все та же забота - о внешней гарантии. "Православие сохранило Истину". Но на самом деле надо говорить иначе: ничего внешнее само по себе не "сохраняет" Истину. Истина живет и побеждает только сама собою.

Три часа. Дети идут из школы. И вдруг остро вспоминаю радость этого выхода из Lycee Carnot, этот блаженнейший момент: "quatre heures" [20]. Свобода. Солнце на Boulevard Malesherbes, почти болезненное чувство жизни, молодости, счастья.

* Понедельник, 28 января 1974

Дни безостановочной суеты, телефонных звонков, бесконечных - иссушающих и расстраивающих душу - разговоров. И потому уныние, тьма. Сегодня, возвращаясь со станции, думал: почему мне не хочется домой, когда я так люблю быть дома? Понял: от телефонной незащищенности, от подсознательного ожидания каждую минуту звонка, и притом всегда неприятного. Чувство загнанности, затравленности. Прихожу. Анна (пасущая маленького Сашу): звонил такой-то, такой-то, такой-то. Будут снова звонить. Просят позвонить. И вот уже все пронизано беспокойством. Как быть? Что делать? Вопрос, который я задаю себе тысячи раз, не находя никакого ответа. Чувствую, однако, что долго так продолжаться не может.

Сегодня, ранним утром, пятнадцать блоков [21] по Park Avenue. Как я люблю эту утреннюю городскую суету, как всегда любил ее.

Уныние, думается, от невозможности быть собою, говорить правду, как видишь. А значит - от малодушия и от маловерия. Минуты молитвы - и все становится просто, как будто душа наполнилась светом. А потом сразу все падает.

* Вторник, 29 января 1974

Вчера, ища что-то в подвальных завалах, случайно наткнулся на почти совсем распавшуюся черную записную книжку, озаглавленную: "Заметки Александра Шмемана, 1936-1937", то есть когда мне было пятнадцать-шестнадцать лет. Это как раз время того "кризиса", о котором я вспоминал в этом году: со второй операции в Villejuif в июле 1936 до марта 1937 года. Поэтому решил сделать выписки. Больше всего меня удивляет то, как все мои теперешние "интуиции", все то, что на глубине определяет мои сознание и мысль, уже так очевидны в этих заметках почти сорокалетней давности. Итак, прав Bernanos: "J'ai toujours ete l'enfant de 12 ans que je fus..." [22]. Итак, вот главное.

На обложке: "Вся премудростию сотворил еси".

На обороте обложки: "Церковь Бога Живаго, стоп и утверждение Истины".

На заглавном листе, после "Заметки" - гроб (!) и надпись: "Житейское море, воздвигаемое зря напастей (sic!) бурею..."

Еще дальше: "Твое бо есть еже миловати и спасати нас..."

Дальше начинаются сами заметки:

ДНЕВНИК 1936-1937

* Суббота, 18 июля 1936

Начинаю третью книжку. Вторая окончилась в каком-то стихотворном хаосе. Попробую в этой книжке быть спокойнее и короче. Короче - это главное. <...> Мой кризис, кризис "трех искушений", изжит еще не совсем - но теперь я уверен в нескольких вещах: что бывают чудеса, что я рано или поздно успокоюсь - и на основе Православия, и, наконец, в том, что порядок внешний очень содействует порядку внутреннему. Вообще я чувствую себя внутренне много лучше.

13-го скончался о. Иаков Смирнов...

Чувствую непреодолимое влечение к писательству.

Страшно нравится Бунин. В больнице попались книжки "Совр[еменных] Зап[писок], и там начало "Жизни Арсеньева". Но, к сожалению, нигде нельзя книг достать.

Там также прочел отрывок из "Истории любовной" Шмелева... У меня три эмигрантских классика - Бунин, Шмелев, Зайцев. Кроме того, много любимых.

Досадно и грустно, что книг нету, а читать все новое очень хочется. Сейчас очень хочется достать альманах "Круг" - да денег нету. (О! Блаженная бедность нашего детства! Как я теперь за нее благодарен... - янв. 1974. )

Вот как будто бы и все. Жизнь моя не очень разнообразная, но я скучать не умею. Да и скука иногда полезна. В этом отношении я уверен, что госпиталь сыграл большую роль в моей внутренней жизни. Я начал думать об очень многом и совершенно новом.

* Вторник, 21 июля (Казанская) 1936

Вчера вечером был у всенощной, сегодня у Литургии... Все думаю о религии и, кажется, прихожу к Истине. Молю Бога да поможет мне обрести покой душевный. Непрерывно тянет в церковь и только в церковь. Боже, помоги мне. Верую, помоги моему неверию.

* Среда, 22 июля 1936

Произвел генеральную уборку комнаты и стола. Мое правило - внешний порядок для внутреннего. Тихо. Думаю. Молюсь. Грешу.

* Четверг, 23 июля 1936

Был в церкви... Все сомневаюсь и томлюсь. Погода плохая. Все тихо снаружи и, надеюсь, будет внутри.

* Пятница, 24 июля 1936

Читаю Иоанна Златоуста... Все тихо... Господи, помоги.

* Суббота, 25 июля 1936

Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение. Благодарю Бога за то, что подал мне, недостойному, руку в дни искушения моего. Был у Литургии. Служили молебен (после операции - 1974). Главное - вера в милосердие Божие и любовь к Богу. Любовь совершенная не имеет страха. Господи, дай мне любить Тебя. Le monde n'a pas ete cree en une fois, mais aussi souvent qu'un artiste original est survenu... L'artiste n'invente pas, il decouvre... (M.Proust) [23].

* Воскресенье, 26 июля 1936

Надо верить, что у Бога истина, стремиться к ней и не искать ей подтверждений, так как если мы что-либо стараемся подтвердить, то, значит, мы допускаем сомнение в данном предмете, а если мы сомневаемся, мы не верим.

* Понедельник, 27 июля 1936

Завтра день ангела ген. Римского-Корсакова. Когда я о нем вспоминаю, мне всегда немножко совестно. Он меня так любил, а я его забываю... Скольким я ему обязан.

...Все в порядке. Слава Богу.

Вознесь же си, смирихся и изнемогох...

* Понедельник, 3 августа 1936

Давно, целую неделю, ничего сюда не записывал. Живем на даче. Недалеко от корпуса... Полон надежд. Стараюсь стяжать благодать Духа Св. Начинаю "Жизнь во Христе" о.Иоанна Кронштадтского, "Свет разума" Шмелева. Читаю Бунина, предполагаю прочесть "Les Miserables" [24], Ю.Фельзена (?), Степуна... Читаю также много "Современных записок".

О.Иоанн Кр[онштадтский]: "...если истина открыта в Божественном слове, исследована и объяснена богопросвещенным умом святых мужей, прославленных Богом, и познана сердцем в ее свете и животворности, тогда сомневаться в ней есть тяжкий грех".

Подумать и вникнуть: "...немощи немощных носи и тако исполниши закон Христов". О.Иоанн Кронш[тадтский] - "т.н. светская литература совершенно чужда христианскому духу. Она даже стыдится духа Христа".

* Пятница, 8 февраля 1974

Шесть дней в солнечной Калифорнии, в Сан-Франциско. Пишу "солнечной", потому что, несмотря на то что был безумно занят (семь лекций о Солженицыне, встречи, ужины, разговоры), "доминантой" в памяти остался этот изумительный, праздничный свет, синева неба, синева океана, белизна города, цветущие японские вишневые деревья. Который раз в Сан-Франциско - и всегда это впечатление рая. А вместе с тем именно там больше всего загадочных убийств, самоубийств, путаницы, сатанизма и т.д.

Масса людей на лекциях. Почти отвык от этой, доживающей свой век, русской эмиграции, а в Сан-Франциско как-то особенно провинциальной. Сколько путаницы, эмоций, упрощенности! И вдруг изумительные, прозрачные, райские люди (как те, у которых жил, особенно она), подлинная русская культура. То, что в этой культуре светит, - всегда "преодоление". Но, встречая таких людей, чувствуешь корни, делающие это "преодоление" возможным.

* Понедельник, 11 февраля 1974

Три блаженных, тихих дня дома, почти не выходя. Только вчера под вечер прогулка с Льяной "вокруг блока": мороз, снег, неподвижные огромные деревья в снегу. Это мне всегда что-то "говорит": высокое, успокоительное, торжественное. За эти дни (в аэропланах, по ночам в кровати после невозможных по суете дней) прочел Georges Hourdin "Dieu en Liberte" [25]. Воспоминания "прогрессивного католика". Много чего я не понимаю во всей этой тональности, но покоряет искренность, широта, ненависть к узости, провинциализму, щедрость души. Как нам далеко до всего этого, какие мы маленькие, узенькие, злые и самодовольные! Дальше - "Correspondance d'Andre Gide - Andre Rouveyre" [26]2. Какой закрытый в своей "византийской" утонченности мир! Claude Mauriac "Andre Breton" [27]. Меня всегда занимал сюрреализм как "западный симптом". Что-то там все-таки блеснуло, какая-то тоска, жажда. Но и какой тупик!

Звонил Сережа: в пятницу Солженицына вызвали к прокурору.

Сегодня с шести до восьми утра, еще в полной темноте, в очереди за бензином. В сущности, блаженные часы! Как меня "фасинирует" [28] всегда этот мир простых людей, утренняя суета, жизнь в ее повседневной пестроте. Взял с собой книгу, но не читал. Своего рода "созерцание".

В Аргентине умерла Наташа, двоюродная сестра. Вспомнил лето 1939 года в Белграде, когда мы, приехав из Парижа, проводили столько времени с ней и Аней. "Dans la lumiere de l'ete". И какая же потом была у нее страшная и грустная жизнь! Почему одним, а не другим так очевидно отказано в земном счастье?

* Четверг, 14 февраля 1974

Все эти дни полон Солженицыным. Во вторник вечером в Вашингтоне, куда я прилетел говорить о Солженицыне в American University [29], узнал о его аресте. А утром, на следующий день, о его высылке в Германию. Вчера вечером по телевидению видел и его самого - выходящего из аэроплана. Почему-то думал, что голос у него низкий, а он высокий. Звонил Никите. Он говорит: "Я как-то раздавлен этими событиями. Грустно за Россию. Теперь нам остается только пить водку. Рад за Солженицына лично. Но какая это зловещая трагедия для России!"

Звонки, звонки, звонки, суета, суета, суета. Одно хорошее английское слово: harassment [30]. Как это изматывает и опустошает душу. Мечты о "покое и воле" - соблазн или призыв совести?

Только бы остался Солженицын сам собой. Что на Западе, да в эмиграции - неизмеримо труднее, чем в России. Страшно за него - в первый раз...

* Пятница, 15 февраля 1974

В своем дневнике Green пишет (о Malraux): "...il y a ceci a dire de lui c'est qu'on n'a jamais pu lui faire accepter de la fausse monnaie" [31]. Вот формула, которую с обратным знаком можно обратить к "православным". Как все среди них запутано подделками и фальшивками.

Если бы он спросил меня, что ему делать в изгнании, я сказал бы Солженицыну: "Прежде всего, превыше всего, будьте самим собой. Россия, изгнавшая Вас, - не Россия, но и Россия "зарубежная" - не Россия. Будьте выше обеих, над ними, потому что Вы сейчас - голос России. А это трудно и бесконечно ответственно. Далее - не отождествляйте себя ни с чем и ни с кем на Западе. Вас облепит все худшее - карьеристы, интеллектуалы, "mass media" - и потом так же бросят. Короче говоря: "Ты царь - живи один..." [32]. Надеюсь, что все это он понимает и без моих советов, и все-таки страшно за него - как бы не поскользнулся...

Светлая легкость христианства, но тяжесть Церкви.

Сегодня утром исповедь. Как легко даешь другим те советы, которые, по опыту знаешь, нужно было бы обратить к себе.

Только в Церкви можно найти полный образ Христа. Это и есть дело богословия - и больше ничего. Но его одинаково заслоняют и "поп", и "богослов". Один поставил ставку (беспроигрышную) на вечную нужду человека в "священности", другой самого Христа превратил в "проблему".

* Суббота, 16 февраля 1974

Вчера вечером блины у Штейнов (Вероника Туркина - двоюродная сестра первой жены Солженицына). Несколько "новейших". Необычайно дружественная атмосфера - "русскость" at its best [33]. Возвращаясь, думал: какие дикие и ненужные препятствия наставило на пути таких людей наше "православие". Как могло бы оно сейчас очиститься, обновиться, засиять! Но для этого нужно то отречение от идолов, особенно идола прошлого, на которое православные меньше всего способны, ибо именно этих идолов они-то и любят в православии.

Перечитывая дневник J.Green, думал, как каждая религия, в данном случае католичество, одновременно и сообщает главное, и ограничивает его. Green все мучается вопросом о числе избранных, предназначенных к спасению. Он успокаивает себя тем, что, хотя отдельные святые об этом говорят, Церковь по этому вопросу не высказалась. Как православному сам этот подход, само это мучение чужды! И не потому, что тут нет "проблемы" - она есть везде и всюду, а потому, что суть веры в том, что она не разрешает, а снимает проблему. Наличие проблем - обратно пропорционально наличию веры.

Родительская суббота. Стоя сегодня в алтаре, я вдруг остро почувствовал, что я две недели не причащался, почувствовал это как очевидное "отсутствие" в моей жизни.

Бог и религия. Не Бог, а религия ставит "проблему мира", и потому как раз, что она часть мира и потому автоматически ощущает проблему соотношения своего с "целым". Но в те редкие минуты, когда сквозь религию пробиваешься к Богу, никакой проблемы нет, потому что Бог не есть "часть мира". В эти минуты сам "мир" становится жизнью в Нем, встречей с ним, общением с Ним. Не Богом становится мир, а жизнью с Богом, радостной и полной. Это и есть "спасение мира" Богом. Но совершается оно всякий раз, что мы верим. Поэтому подлинная вера есть всегда преодоление "религии". И Церковь - не религиозное учреждение, а наличие в мире "спасенного мира". Но ей ужасно хочется быть "религией", и вот она запутывается в "проблемах", для веры не существующих и вредных. Почему никто этого не видит и не понимает?

* Вторник, 19 февраля 1974

Суетливый week-end. Суетливый понедельник - весь в заседаниях, делах, разговорах. Вечером у нас - Миша и Анека. Блины. Сегодня вечером блины у Жени и Нелли Трубецких. В оставшиеся свободные часы ни на что как-то не способен. Сегодня утром - опять час в очереди [за бензином].

"Духовность", "церковность" - какие это двусмысленные и потому опасные понятия. Удивительное дело, но почти все те, кого я знал как искателей "духовности", были всегда узкими, нетерпимыми и скучными, безрадостными людьми, при этом всех всегда обвинявшими в "недуховности". И всегда в центре их были они сами, не Христос, не Евангелие и не Бог. В их присутствии не расцветаешь, а, наоборот, как-то духовно "ежишься". Гордыня и эгоцентризм, самодовольство и узость - но зачем тогда эта пресловутая "духовность"? А эти специалисты по "церковности"!.. Какой это маленький и душный мир. Но мне скажут - это не подлинная духовность, это псевдодуховность. Однако где эта подлинная духовность? Может быть, где-нибудь в пустынях и одиноких кельях. Не знаю. Но то, что "профессионально" выдает себя за нее в Церкви, о чем говорят, как о "духовности", меня не только не убеждает, а, напротив, отвращает. Нет ничего хуже профессиональной религиозности! Все эти перебирания четок во время церковных сплетен, весь этот стиль опущенных глаз и вздохов - все это выдохшаяся ужасающая подделка. Эти мысли пришли после вчерашних разговоров о Солженицыне. Я сказал: я думаю, он не церковный человек, имея в виду его "не-акафистность". Ужас собеседников! "Церковность" - это в наши дни алиби безответственности: христианской, нравственной, жизненной. Словно "церковность" освобождает от заботы о чем бы то ни было другом, главное - о сущности христианства, о его учении, призыве, откровении.

* Среда, 20 февраля 1974

Вчера бесконечно для меня радостный, пасхальный день. Около четырех дня телефон из Парижа от Никиты, только что проведшего два дня с Солженицыным в Цюрихе. Слова Солженицына обо мне: "Он родной мне человек". Похвала моим передачам о ГУЛаге. Желание видеть! Весь вечер - в радостном подъеме. Слова Никиты: "Вы правы, он - superman..." Одна только тень: еще труднее делать все то, что я должен делать и к чему так не лежит сердце.

* Четверг, 21 февраля 1974

Touch base [34] - вот в моей суетной жизни назначение этой тетради. Не столько желание все записать, а своего рода посещение самого себя, "визит", хотя бы и самый короткий. Ты тут? Тут. Ну, слава Богу. И становится легче не раствориться без остатка в суете. Но на глубине, я знаю, мучит не суета, не занятость сами по себе, а внутреннее сомнение почти во всем, что я делаю, в "роли", которую я вынужден именно играть и которая иногда так мне надоедает, что я сочувствую моим "врагам", начинаю понимать обычно так меня огорчающую ненависть их ко мне. Есть только одно, во что мои "враги" никогда не поверят: что эту роль я и сам ненавижу, не хочу ее, что она мне навязана, что я ее не добивался. (Продолжение через две страницы.)

ДНЕВНИК 1936-1937
(продолжение)

* Среда, 5 августа 1936

Читаю беседу Серафима Саровского с Мотовиловым. Когда же наконец я обрящу покой, Господи?

* Понедельник, 10 августа 1936

Никогда, кажется, кризис сомнения не был так силен, как сегодня утром. Я прямо измучился. Господи, доколе отвращаеши лице Твое от мене, доколе не прострешь руку твою спасти меня. Господи, помоги мне. Богородице, помилуй.

...Совершенная любовь страха не имеет, потому что в страхе есть мучение.

"...и падшие возстают. Остаются в падении только те, которые не хотят встать..." (абба Феодор Освященный).

"Сказал старец: приобретем главнейшее из благ - любовь. Ничто пост. Ничто бдение, ничто труд при отсутствии любви, ибо писано: Бог любы есть..."

* Пятница, 14 августа 1936

Успокоение. Освобождение.

* Вторник, 18 августа1936

Ничего. Солнце. Беспокойство.

* 14 сентября 1936

Очень долго ничего не писал. Все думал - нечего писать, да и лень. Должен сообщить: религиозные "искушения" еще не прекратились. О них я писать ничего не буду, трудно, да и я о них столько думал, столько мучался, что писать будет очень больно. Верю, Бог поможет. Вчера мне исполнилось пятнадцать лет. Мы вернулись из деревни, и теперь скоро уже тот же серо-розовый [лицей] Carnot, rue Legendre, compositions [35]. Но нету отвращения. Напротив, даже хочется... Страшно оторваться от обыденщины и посмотреть на весь мир сразу. Ужас...

* 16 сентября 1936

...Вчера вечером был на Сергиевском подворье. Какая благодать и тишина. Правда, чтобы верить в Бога, надо любить Его, а чтобы любить, надо верить. Если веришь, то любишь, если любишь, то веришь.

* Воскресенье, 4 октября 1936

Трудный день. "Вся жизнь мудрого есть томление по небесной родине, подготовка к смерти, отрицание мира и всех дел его" (Платон).

"...чтобы спасти погибающий мир, Богу надо было или отнять у людей свободу, разлюбить их (потому что свобода - высший дар любви), или согласиться на то, чтобы Сын Божий пожертвовал Собой за мир... Мертвым догматом будет крест, пока люди не поймут, что на Голгофе свершилась победа не только любви, но и свободы Божественной" (Мережковский "Иисус Неизв.").

* Пятница, 7 ноября 1936

Вон сколько времени ничего не писал. Книжечка лежала в столе, и я так и не собрался ее вынуть. Прошел уже целый месяц лицея, целый месяц... дождей и compositions.

...В отношении внутреннем очень странно. Религиозных мучений, "трех искушений" нету, и я несколько раз очень хорошо молился, но чувствую, что еще не все кончено, что будет еще взрыв, и еще глубже чувствую, что успокоюсь на Церкви.

Тянет писать стихи. И хотя все это не "то", не настоящее, но все-таки стихи. Прочел Бодлера и Верлена.

Вся жизнь есть борьба с пошлостью во всех ее проявлениях...

Идет дождь. "Il pleure dans mon coeur comme il pleut sur la ville..." (Verlaine) [36]. Конечно, должно быть прояснение. И все идет к чему-то светлому... и хорошему. Зачем сомневаться, когда так хорошо жить.

* * *

* Четверг, 21 февраля 1974 (продолжение)

Страх смерти - от суеты, не от счастья. Именно когда суетишься и вдруг вспомнишь о смерти, она кажется невыносимым абсурдом, ужасом. Но когда в душе тишина и счастье - и о смерти думаешь и ее воспринимаешь иначе. Ибо она сама на уровне высокого, "важного", и ужасает в ней несоответствие ее только мелочному, ничтожному. В счастье, подлинном счастье - всегда прикосновение вечности к душе, и потому оно открыто смерти: подобное познается подобным. В суете же нет вечности, и потому она ужасается смерти. "Во блаженном успении" - это значит: в смерти, воспринимаемой счастливым человеком.

"Церковность" должна была бы освобождать. Но в теперешней ее тональности она не освобождает, а порабощает, сужает, обедняет. Человек начинает интересоваться "старым" и "новым" стилем, епископскими склоками или же всяческой елейностью. И духовность он начинает воспринимать как необходимость читать скверные книги, ужасающие по своей бедности и риторике, всякие брошюрки о чудесах и чудотворных иконах, всякую сомнительную "поповщину", все время болтать на религиозные теми. Вместо того, чтобы учить его по-своему смотреть на мир, на жизнь, Церковь учит его смотреть на саму себя. Вместо того, чтобы по-новому принять самого себя и свою жизнь, он считает своим долгом натягивать на себя какой-то безличный, закопченный, постным маслом пропахший камзол так называемого "благочестия". Вместо того, чтобы хотя бы знать, что есть радость, свет, смысл, вечность, он становится раздражительным, узким, нетерпимым и очень часто просто злым и уже даже не раскаивается в этом, ибо все это от "церковности". Яков в "Убийстве" Чехова - как все это верно и страшно. "Благочестивому" человеку внушили, что Бог там, где "религия", и потому все, что не "религия", он начинает отбрасывать с презрением и самодовольством, не понимая, что смысл религии только в том, чтобы "все это" наполнить светом, "отнести" к Богу, сделать общением с Богом. В сущности все это любовь лесковских купцов к "громкости в служении". Ужас "приходской залы" с портретами архиереев и объявлениями о приходских блинах...

* Пятница, 22 февраля 1974

Дождь. Порывы ветра. В доме - все дети Тома и Ани. Чувство покоя и счастья. Вчера все "после-обеда" - на заседании Митрополичьего Совета. Как хорош и светел человек, когда он "не ищет своего...".

* Суббота, 23 февраля 1974

Вчера письмо от Никиты, на бумаге Hotel International Zurich. Переписываю его:

"...Всего несколько слов, чтобы поделиться с Вами первым (после жены, по телефону) той фантастикой, которую сейчас переживаю в трехдневном общении с А[лександром].И[саевичем]. после стольких лет тайного сотрудничества и засекреченной переписки, настолько, что он продолжает называть меня прежним, подпольным именем. Впечатление, как Вы можете себе представить, ошеломляющее. Он - как огонь, в вечной мысли, внимании, устремлении при невероятной доброте, ласковости и простоте. Не было у меня встречи в жизни более простой, чем с ним... (он сначала мне позвонил, и телефон меня смутил: я как-то не мог склеить голос, образ и книги). Много говорил о Вас, он уже слышал Вашу радиопередачу о Гулаге и выделил пункт, где Вы говорите о "художественном исследовании". Вообще сказал: "Удивительно, выросли врозь, а вот как мы с о.А. и Вами единомышленники". А прощаясь: "О.Александр - он мне родной..." ... Бодр он удивительно, не унывает и не собирается унывать. Страны еще не выбрал: колеблется между Швейцарией и Норвегией (других вариантов и не обсуждает). То, что Вы мне писали в прошлом письме, совершенно подтверждается. Такого человека в русской литературе не было, он и не Пушкин (нет и не может быть той надмирной гармонии), он и не Достоевский (нет той философски-космической глубины в подвалы человека и вверх ко Христу), он Солженицын - нечто новое и огромное, призванное произвести какой-то всемирный катарсис очищения истории и человеческого сознания от всевозможных миазмов. Видите, как и Вы, я помешался, и будем же и вперед с Вами двумя такими сумасшедшими... P.S. Ум невероятный: он все заранее понимает, даже то, что ему еще не сказали. В некотором роде он визионер..."

* Понедельник, 25 февраля 1974

"Чистый понедельник". Великий Пост. В субботу и вчера - в приходе в Endicott, N.Y. Неожиданно радостное впечатление - и от людей, и от службы. Это - после недель "бунта" (внутреннего) против Церкви, такое ясное указание: не бунтуй, куда от нее уйти, она плоть и кровь твоя, ты с нею "обвенчан" священством.

Вечером вечерня и обряд прощения в семинарии.

* Вторник, 26 февраля 1974

Читаю "За рубежом" Н.М. Зернова: второй - зарубежный - том истории зерновской семьи. В общем, хорошая и полезная книга, своей широтой, доброжелательностью, культурностью. Вклад несомненный в историю эмиграции. О первых годах Движения, Института. Снова поражает сила мракобесия, все это отрицавшего и поносившего - что продолжается и до сего дня. И вдруг - удар в сердце - на ранней, белградской фотографии - милый о. Киприан [Керн], еще студентом. Ощутил, как я его любил, сколько он значил в моей жизни. И укол, и совесть - как легко забываешь, как легко целые пласты выпадают из памяти... Думал о спорах тех лет: "Церковь" или "культура". Личное благочестие, духовный уют - или "ответственность". Русская тема в Православии 20-го века, видимо, не случайная, а очень глубокая, - о ней, в сущности, и Солженицын. Этот кризис обойти Православие не может, это вопрос о веках совершенно отрешенной церковности, о духовном крахе сначала Византии, а потом - России. Но как силен образ этого отрешенного Православия, какое сильное алиби он делает людям, как легко и "благочестиво" - гарантируя чистую совесть - дает он православным "право", в конце концов, мириться со всяким злом, просто не замечать его или же бороться совершенно неверной борьбой, впадать в чистейшее манихейство. Слишком сильна прививка "благочестия", слишком, по-видимому, прекрасно оно в качестве "опиума для народа". И получается удивительная, по своему противоречию Евангелию, двойственность: благочестие и жизнь. К этой последней благочестие не имеет никакого отношения. В благочестии - логика благочестия, а в жизни - логика зла: вот к чему все это неизбежно приводит. Самое же, конечно, удивительное и трагическое во всем этом - это то, что на деле, в глубине, в истоках своих "благочестие" - это именно о жизни и для жизни, что для того, чтобы стать манихейским, оно должно восприниматься сознанием иначе, вопреки тому, свидетельством о чем, призывом к чему оно является. Люди не понимают, какая глубокая "псевдоморфоза" определяет собой историческое Православие. Не понимают глубочайшей "еретичности" своего восприятия и переживания "православия". Православие с маленькой буквы не дает им увидеть, услышать подлинное Православие. Это тема русской литературы, но, за исключением единиц, Православная Церковь ее не услышала. Услышит ли?

* Среда, 27 февраля 1974

Вчера - очередная операция десен и, после того, весь день сильная боль. Лежал, читал Зерновых. Несмотря на некоторую расхлябанность тона, на некое излишнее самолюбование - это, в сущности, хорошая и мужественная книга. Трагедия эмиграции. Останется от нее только то, что совершила она в культурном плане. В книге Зерновых особый привкус - "интеллигентского возвращения в Церковь": повышенный интерес к "духовникам", "старцам", послушницам с удивительными глазами, знамениям и т.д. "Движенщина", которой я почти уже не застал в РСХД. Что ни собрание, что ни съезд, что ни встреча - все "решающий опыт". Очевидно, что на этой экзальтации долго не прожить. А вместе с тем мужественность Н.М. в отстаивании - среди мракобесия и узости - экуменизма. Еще более удивительное мужество С.М. в защите русских, травимых после войны. Все это вызывает глубокое уважение, даже восхищение. Понятно тоже и то, что им хотелось запечатлеть аромат их, по-видимому, необычайно дружной семьи, ее радость. Только для этого нужен большой художник, а то - ненужная сладость и сентиментальность. Здесь, как это ни странно, экзамен лучше всех выдерживает наименее замечательный, наиболее прозаический из них всех - В.М., доктор. Книга погрузила меня в мою "родину" - эмиграцию тридцатых годов, в ее совсем особенную, ни на что не похожую атмосферу.

Булгаков, Зеньковский, Карташев. Запада, в сущности, они не знали и не понимали, знали западную (преимущественно немецкую) науку и философию. Отсюда все-таки несомненная ограниченность их творчества, их вклада. Пушкин и Тургенев - гораздо более всемирны, чем они. Зернов прав - русская церковная элита, в отличие от греков, сербов и т.п., всегда сознавала вселенскость Православия. А вместе с тем жила все же в "византийской" и "русской" перспективе, с вечным оборотом на русскую "особенную стать". В том-то и все дело, однако, что ни Византия, ни Россия сами по себе не "всемирны". Пушкин "всемирен" потому, что все его творчество - до "историософского" соблазна и падения русского сознания. Всякий оборот на себя, всякая попытка a priori отождествить "свое" с вселенским и всемирным сразу же ограничивает, а на глубине ведет и к духовному заболеванию. Все то же вечное правило: "не сотвори себе кумира.

Вчера в церкви за утреней пели целиком вторую часть канона [Андрея Критского]. И еще раз поразил контраст между этой божественно-грандиозной поэзией, где гремит, сокрушает, действует, царствует, спасает Бог, и вкрапленными в нее византийскими тропарями с их платонической сосредоточенностью на "душе моя", с полным нечувствием истории как Божественного "театра". Там грех - не видеть во всем и всюду Бога. Здесь - "нечистота". Там - измена, здесь - "осквернение" помыслами. Там в каждой строчке - весь мир, все творение, здесь - одинокая душа. Два мира, две тональности. Но православные слышат и любят в основном вторую.

* Четверг, 28 февраля 1974

Вчера - первая Преждеосвященная. До этого - полтора часа исповедей! Все то же впечатление: сужение "благочестием" человеческого сознания и отсюда - исповедание не грехов, а каких-то, в сущности, не заслуживающих внимания "трудностей". Мой вечный призыв - живите "выше", "шире", "глубже" - в этой перспективе не звучит. Утром вчера как раз лекция о грехе ("реконструкция" таинства покаяния). Его настоящие "измерения" - теоцентрическое, экклезиологическое, эсхатологическое. Но как все это далеко от привычной установки, приводящей к серому копанию в себе. Сколько в Церкви попросту ненужного, но занимающего всю сцену. И как мало воздуха, тишины, света... Сегодня за лекцией толковал изумительный Апостол на Вербное Воскресенье, Флп.4:4-9 ["Радуйтесь всегда в Господе, и паки реку - радуйтесь..."]. Какой это призыв! И как мало звучит он в "историческом" Православии.

"Чтоб полной грудью мы вздохнули
О луговине той, где время не бежит..." [37]

Где это - в церкви?

Залитые солнцем, предвесенние, сияющие дни.

* Пятница, 1 марта 1974

"Aimer a en mourir quelqu'un dont on n'a jamais vu les traits ni entendu la voix, c'est tout le Christianisme... Un homme se tient debout pres d'une fenetre et regarde tomber la neige, et tout a coup, se glisse en lui une joie qui n'a pas de nom dans le langage humain. Au plus profound de cette minute singuliere, il eprouve une tranquillite mysterieuse que ne trouble aucun souci personel: la est la refuge; le seul, car le Paradis n'est pas autre chose que d'aimer Dieu et il n'y a pas d'autre Enfer que de n'etre pas avec Dieu" (Julien Green. Journal II, 1940-1945, Plon, 41-42) [38].

Вчера вечером кончали (чтением Митрополита) канон Андрея Критского. Снова то же впечатление - некоей внутренней неловкости от этого насквозь риторического произведения, что особенно очевидно, когда читаешь в переводе (в оригинале или по-славянски есть хотя бы словесная музыка, поэзия). Вся эта "редукция" Библии к оригенистическому морализму... И не в том дело, что упор все время на одиночной душе (Библия - книга и о мире, и обо всем человечестве, и о каждой душе), а в характере этого упора, в его диапазоне. Я вспоминаю, как в какой-то момент моей жизни, после нескольких лет увлечения (под влиянием о. Киприана, конечно) "византинизмом", Византия стала для меня скучной и пресной. Я почувствовал, что отождествление Православия с византинизмом - губительно, грозит сужением православного сознания. Православие нуждается не в возврате к византинизму, а в оценке этого последнего, в оценке его места в истории и жизни Церкви. А вместо этого произошел как раз "возврат", превративший Византию в идола. Типичное идолопоклонство: либо перед Западом, либо перед Византией. А евразийцы прямо махнули к Тамерлану и Чингис-хану. Не дается русским самостоятельность, свобода - ни мысли, ни души. Всегда они в "пленении" каким-нибудь очередным идолом, максимализмом, чьей-то чужой "целостностью". Так же и интеллигенция "возвращалась" к Церкви и Православию как к чему-то внешнему и сразу же, оказавшись внутри Церкви, отказывалась и от мысли, и от свободы, сразу простиралась перед "Типиконом". И во имя этого вновь обретенного "Типикона" с упоением начинала отрицать и оплевывать все лучшее в себе. "Дар всемирного понимания", "Нам внятно все": на вершинах и взлетах русской культуры это несомненно так. Но слаб в ней "логос" и сильна "эмоция". Русские не любят, а влюбляются - даже в Гегеля и Маркса. В "Запад", в "Византию", в "Восток". И влюбление сразу же ослепляет, лишает как раз "внятности" и понимания. Мучительные страницы в "Автобиографических записках" Булгакова о том, как он "влюбился" в Государя. Но он, собственно, всю жизнь во что-нибудь влюблялся и сразу же строил теорию на этом шатком основании. А другие влюблялись в "Отцов", в "икону", в "быт". И всякая "часть" - таков закон этой русской влюбчивости - моментально превращается в "целое", тогда как единственный смысл всех этих "объектов" влюбления, что только как части они и осмысленны, не "идолы". Пушкин России нужен гораздо больше, чем "Типикон". Во имя Пушкина нельзя ненавидеть, резать и сажать в тюрьму. А во имя "Типикона" очень даже можно.

* Понедельник, 4 марта 1974

Вчера весь день в Бостоне. Служба в соборе, завтрак в ресторане (где, в гарвардские годы, мы часто бывали с Сережей) с Померанцевыми, лекция о Солженицыне, ужин у Померанцевых с милейшей парой "новоприезжих" - Шиллеры. Утром, в аэроплане, новая солженицынская "бомба": его сентябрьское письмо правительству с программой - отказа от коммунизма, "расчленения" Советского Союза, отказа от индустриализации и т.д. Текст сам в N.Y.Times [39] не напечатан, комментарии в правильных категориях (национализм, мессианизм, славянофил и т.д.). Нужно подождать русского текста. Но чувствую, что снова - не уложить этого удивительного человека в эти устаревшие категории, что здесь опять что-то новое, требующее для того, чтобы быть понятым и услышанным, отказа от этого привычного "редукционизма".

И это в то время как раз, когда газеты полны статьями о кризисе демократии, о развале Европы, о неслыханном malaise [40] западного сознания. Мне чудится (хотя, повторяю, нужно подождать текста), что и тут Солженицын окажется пророком, а не ретроградом. Разваливают демократии, в сущности, не идеологии, а экономика индустриализации, непрерывного роста и соответствующее перерождение общества. Не зовет ли Солженицын к концу "гигантизма", к отречению от него, то есть к чему-то совершенно новому, к подлинному перевороту в сознании?

* Вторник, 5 марта 1974

Уже по-весеннему тепло, сыро, пасмурно. Сегодня на два дня уезжаю в Syosset на собор епископов, и, как всегда в этих случаях, внутреннее раздражение и мучительное сомнение: нужна ли, правильна ли вся эта сторона моей жизни? Я не верю в христианство вне Церкви, верю в Церковь, но для меня все мучительнее контакт с "профессионалами" церковности, как, впрочем, и с профессионалами благочестия. Страшно душно в этом "церковном" мире. Но что делать - не знаю. И потому раздражение и уныние.

Читал вчера дневники Green'а за военные годы (1940-1945). В Америке - тоска по Парижу. В Париже - по Америке. Как мне это понятно.

* Четверг, 7 марта 1974

Два дня на соборе епископов. Запомнится только Преждеосвященная Литургия, которую пели сами владыки. Пели по-дьяковски, вместе с тем очень хорошо, привычно. Поражает эта твердокаменная приверженность, верность, своего рода смирение: не понимаем, не думаем, но вот храним и радуемся, как хорошо храним. Ветхий Завет, а вместе с тем важность этого хранения: потом это "хранимое" ударяет кому-то в сердце своей глубиной, огнем. Не было бы этого "сохраненного", нечем и нечего было бы "зажигать".

Получил вчера в Radio Liberty и затем прочел солженицынское "Письмо к вождям Советского Союза". Снова ощущение той же силы и простоты правды. Эта правда сначала поражает, как наивность, как "чепуха" (не меня, но "искушенного", "современного" читателя). А на деле это, конечно, пророчество, это подлинное различение духов. И это в миллион раз более реалистично, чем все, о чем болтают политики и эксперты. Удивительный, грандиозный человек. По сравнению с этим пророчеством все остальное выглядит, как потемки, растерянность и детский лепет...

* Пятница, 8 марта 1974

Только что разговор с М.М.: полное отрицание солженицынского письма, разочарование. "Не в свое дело сунулся", "Жалко", "Смешно" и т.д. Я не удивлен: я с самого начала был уверен, что эмоциональному единодушию и восторгу вокруг С. очень скоро наступит конец. Теперь его будут травить (попервоначалу почтительно, а затем уже и открыто) и слева - "демократия", "конвергенция" и т.д., и справа - "единая неделимая, режь, жги и вешай". Но услышать, понять не захотят. Все это вчера сказал по телефону Никите, с которым наше согласие нерушимо. "Меня эта книга веселит", - говорит он. Страшная плененность людей привычными категориями мысли, неспособность взглянуть по-новому, между тем как призыв к этому "новому" и составляет сущность пророчества. Написал Солженицыну письмо.

Вчера собрание у нас семинарских женщин - матушек и будущих матушек. Ведь вот, тьма в мире (газеты, телевизия), а сколько хороших людей, простых, доброжелательных, скромных. И как легко все это испортить.

* Суббота, 9 марта 1974

Литургия в семинарии с еп. Григорием (Афонским) с Аляски. Вчера после дня спокойной работы дома - ужин у Сережи и Мани. Поздно вечером у нас Аня и Том со всеми детьми. "Несрочная весна" [41]. Правда и красота малых дел, с виду малых радостей. Обо всем этом думал сегодня, идя в церковь и почему-то вспоминая чей-то стих: "И март весенний, грустный, ранний, меня поддерживаешь ты..."

* Вторник, 12 марта 1974

"Господь пасет мя и ничтоже ми лишит..." [42]. Сила молитвы, когда говоришь Богу: "Я не могу, но Ты можешь... Помоги". Когда всем существом узнаешь, что "без Меня не можете творити ничесоже" [43].

Вчера в New York Review of Books длинная и очень хорошая статья о "Гулаге" George Kennan'a. А также автобиография Андрея Сахарова.

Уныние от суеты, завала дел и телефонных звонков. Утром настоящая боязнь идти в семинарию, погружаться в эту суету, растерять то, что само "созидается" в часы одиночества.

"Qui vous a dit que l'homme avait quelque chose a faire sur cette terre?" A.Gide [44].

* Среда, 13 марта 1974

Вчера длинный разговор с А.Б. Два человека - девочка, которую он любил, и еще кто-то - порвали с ним, потому что он не верит "по-православному". Объяснял свое отталкивание от Церкви, невозможность верить "по-церковному", "непромокаемость" к "учению". При этом лучезарный мальчик, светящийся добром и любовью к людям. Что можно сказать таким людям? Или, вернее, как "защищать" все то, через что уже почти не просвечивает христианство? Опять та же мысль: тем, кому дан дар жизни - и это значит: "религиозное" ее ощущение, гораздо меньше нужна "религия", которая почти всегда от недостатка, а не от преизбытка, от страха перед жизнью, а не от благодарности за нее. И эта безрадостная, безжизненная религия отталкивает. Отталкивает прежде всего потому, что обращена к жизни осуждением и злобой. "Всегда радуйтесь, за все благодарите" [45]: это разве звучит в нашем измученном собственной историей христианстве?

Читаю книгу M.Green "The von Richthoten Sisters" [46]. Духовная история столетия 1870-1970. Всех взрывов, поляризаций, восстаний, тупиков. D.H.Lawrence и Max Weber. Маркс и Фрейд. "Патриархат" и "матриархат".

Разум и инстинкт. И, конечно, страшнее всего в этой истории - почти полное отсутствие христианства как видения, как term of reference [47], как возможного выхода из всех этих тупиков. Второй после Возрождения распад христианской интуиции мира. Возрождение: восстание против него во имя "личности". Наше столетие: восстание против него во имя всего "безличного", всех "глубин" жизни. И здесь, и там, следовательно, во имя того, что христианство "открыло" и "привило" человеческому сознанию и с чем само не справилось, ставши казенной религией (лютеранство и бисмарковская Германия, православие и византино-славянский мир, католичество и Западная Европа), ставши формой, санкцией, подпорой, социально-политическим "тотемом". Поэтому, начиная с Возрождения, все то, что определяло собой историю, что вдохновляло, взрывало, меняло человеческую судьбу, уже не было христианским, а на глубине было восстанием против него. И еще на большей глубине - восстанием против измены христианства самому себе.

* Четверг, 14 марта 1974

Что это "казенное" христианство выдохлось, кончается, выпадает из истории - в этом, пожалуй, нельзя, да и не нужно сомневаться. Это кризис, но в положительном, библейском смысле слова. "Проходит образ мира сего", и казенное христианство, связавшее себя с одним его образом, как будто "не преходящим", потому-то и должно, потому-то и не может не освободиться от этой своей казенщины. Но для этого оно должно "всего лишь" стать самим собой. Сейчас налицо - две реакции на кризис. Те, для кого мир кончается потому, что один "образ" его, самим же христианством абсолютизированный, пришел к концу. Те, кто уже готов абсолютизировать новый его "образ", к тому же еще неведомый, становящийся. И здесь, и там отсутствие "пророчества" как различения, понимания, предвидения, чтения воли Божией и воли дьявольской. Одни романтически смотрят в прошлое, другие, столь же романтически, - в будущее. Но прошлое как прошлое - то есть не понимаемое, абсолютизированное, не претворяемое в настоящее, - только груз, только идол, яд, отравляющий организм своим собственным разложением. А будущее как только будущее есть бегство из настоящего, "мечтание" и "прелесть". Для христиан то, что преодолевает прошлое как прошлое и будущее как будущее, что дает им реальность, но и освобождает от них, это - Христос, Который "вчера и сегодня и во веки Тот же" [48].

"Ересь" Ф. - абсолютизирование им "эллинских" категорий в христианстве - только градусом отличается от "ереси" старообрядчества. Как раз "категории" не могут быть абсолютными, потому что они-то и являют "преходящесть" образа мира сего. Категории преодолеваются творчеством: какие "категории" у Шекспира или Пушкина? И если они есть - в чем их интерес? Не в том ли и все дело, что, каковы бы они ни были, творчество их "претворило" и торжествует над временем, то есть над всеми категориями? Но творчество всегда из жизни и о жизни, никогда о "категориях". Отсюда вечное, непреходящее торжество Библии. Она откровение, но Самого Бога, самой жизни, самого мира, а никак не "категорий".

"Он пришел к Церкви..." Двусмысленность, опасность этого выражения. К Церкви можно прийти по тысячам причин, из коих многие совсем не положительные, даже опасные. Нужно "прийти ко Христу". Павел обратился к Христу, а не к "церкви", и потому Церковь для него была только и всецело жизнью со Христом и во Христе. Но вот росла, росла и выросла в истории "Церковь" сама по себе, которую можно любить (даже "влюбленно"), к которой можно "обращаться", которой можно жить, но отлично от Христа...

* Воскресенье, 17 марта 1974

Все эти дни - писание, пускай даже и урывками, моего "Of Water and Spirit"[170], вдохновляющее и радостное. В каком я счастливом настроении, когда могу работать над любимым, прикасаться к "единому на потребу"!

Вчера съезд в Yonkers. Ужасно не хотелось, встал в плохом настроении. Но на пути - дождь, ставшее мне за двадцать с лишним лет близким, даже родным, уродство американских рабочих пригородов (где неизменно ютились наши пролетарские, славянские церкви) - как-то чудесно "обратился". Вдруг почувствовал грех этого нежелания, измену. Ведь это мое дело: "во благовремении и не благовремении..." И вот, было хорошо и светло - и во время съезда, и весь день после.

Вечером - вынос креста. Продолжающийся внутренний подъем и свет. Тут - вся правда, тут единственная победа!

А утром сегодня (не пошел в церковь, так как уезжаю на "миссию" в Пенсильванию), пиша очередной скрипт для радио "Свобода", - опять освобождающая радость от солженицынского "Гулага". "Пусть захлопнет здесь книгу тот читатель, кто ждет, что она будет политическим обличением" (стр. 175).

* Понедельник, 18 марта 1974

Лучезарный, ветреный, весенний день. На Пятой авеню на ярком солнце развеваются и хлопают от ветра огромные флаги. Чувство праздника.

В сущности, приезд Солженицына знаменует закрытие "эмигрантского сезона". Эмиграция как целое, как "другая" Россия - кончена и должна была бы это признать, чего она, конечно, не сделает, и гниение ее будет продолжаться.

* Четверг, 21 марта 1974

Вчера Преждеосвященная в East Meadow. Проповедь. Лекция о Солженицыне. Полная церковь. Причастие из двух чаш. Внутренний подъем от всего этого погружения в саму реальность Церкви. Утром лекция о покаянии, одна из тех, редких, когда получаешь внутреннее удовлетворение. Днем - несколько часов писания "Крещения", тоже с радостью. Наконец, поздно вечером, после лекции, - полчаса у Коблошей с ними и с Губяками. Радостное чувство братства, единства, любви. Почему нужно все это записывать? Чтобы знать, сознавать, сколько все время дает Бог, и греховность нашего уныния, ворчания, нерадости.

Смотря на толпу в церкви, думал: "Скрыл от мудрых и открыл младенцам" [49]. Сложность, снобизм, дешевая сентиментальность эмигрантского подхода к Церкви, простота этих, презираемых эмигрантами, "американцев".

* Воскресенье, 24 марта 1974

В пятницу радостное письмо от Никиты: "...вокруг Троицы он (А.И.Солженицын) Вас приглашает к себе отслужить Литургию и приобщить всю семью. До этого он "церковной" жизни не начнет..." Теперь жду письма от самого.

Вчера пришел запоздавший "Вестник" (108-109-110!). Читал до двух утра, как говорится - "с неослабевающим интересом". Это единственное во всем православном мире издание, которое берешь в руки с радостью, которое возвышает и вдохновляет, а не вызывает некую духовную изжогу.

* Среда, 27 марта 1974

В воскресенье вечером и в понедельник хорошо отпраздновали Благовещение. Полнота радости. Прорыв к нам - из сияющей вечности - "архангельского гласа". Но как трудно сохранить праздник, его светом жить. Точно, "отпраздновав", все начинают стремиться как можно скорее заглушить эту тишину, радость, свет, поскорее погрузиться в привычную суету.

Вчера с Льяной в Нью-Йорке. Покупки. Детское чувство свободы и праздника.

* Четверг, 28 марта 1974

"Complication verbale, artificielle, singularite premeditee et appliquee, fausse profondeur, pure alienation intellectuelle" [50]. Эти слова Leautaud, написанные им в 1949 г. (J.L. 18, 11), можно было бы отнести, в еще большей мере, ко всему тону современной культуры. Думаю это по прочтении двух номеров Express'a. Голый король!..

Etat de reverie. Этому французскому выражению нет настоящего русского перевода, выражения, которое бы соответствовало ему полностью. Не "мечтательность" и не "мечтание". Думал сегодня: "греховно" ли оно, хорошо - то есть состояние reverie - или же нет? Ибо мне ясно, что это мое излюбленное состояние: полураздумье, полусозерцание. Погружаюсь я в него чрезвычайно легко и при каждом удобном случае, отрываюсь от него - всегда с трудом и усилием.

Сегодня рано утром - Мариино Стояние. Вчера вечером Преждеосвященная, которую служил архиепископ Иаков, в сослужении со мной и о.Иоанном Мейендорфом.

Достигать полного и настоящего, а не показного, равнодушия к тому, что о тебе говорят. Раньше я был очень чувствительным к этому: меня угнетало непонимание, несправедливость, вражда - всегда, по моему убеждению, незаслуженная. Но я с радостью убеждаюсь в том, что освобождаюсь от этой чувствительности. Особой заслуги нет: тут, как и всюду, привычка. К этому приучает Сам Бог. В эти дни умирает Аркадий Борман, поливавший меня грязью все эти годы. Ни малейшего чувства враждебности. Только жалость ко всей этой "passion inutile" [51].

Один за другим - лучезарные, холодные дни. И вот уже завтра: "Радуйся егоже радость возсияет: радуйся, заре таинственного дня..." С детства - любимейший день.

* Суббота, 30 марта 1974

Весь день вчера - снежная буря. Весь день - дома, "bien au chaud" [52], как говорит Мегре. Вечером - акафист, порыв радостного любования, бескорыстной хвалы. По телевизии - приезд в Цюрих семьи Солженицына, он, несущий на руках своих мальчиков. Виденье чего-то простого, вечного, светлого: той жизни, которую калечит, извращает и демонически разрушает суета и злоба "мира сего". Но "всуе мятутся земнороднии..." Только это и живет и пребывает.

Размышления о стиле. Читая Leautaud, например, совсем забываешь, вернее - не сознаешь все время, что он пишет по-французски. Язык и человек сливаются до конца, и язык полностью, до конца выражает человека. Но это очень редко. Обычно decalage [53] остается. И чем он больше, тем "ограниченнее" писатель, тем больше чувствуется он, как только русский, только француз или, что еще хуже, - только писатель. Принцип перевода: писать так на этом языке (на который переводишь), как писал бы на нем писатель, которого переводишь, если бы именно этот язык был его языком. Проникновенье, иными словами, в писателя, а не в его "язык", или в язык, как его язык. Перевод передает не "стиль", а мироощущение автора. Засим вполне допустимо, что мироощущение это, тем не менее, только французское (как, думается, в случае Leautaud). Но тогда и переводить "не стоит", ибо во "французское" (а не "всечеловеческое") мироощущение доступ один: язык.

* Вторник, 2 апреля 1974

В воскресенье русская лекция в Бостоне. Ж.П.: "Как я рада, что они Вас слушали, если бы Вы знали, что о Вас говорят..." Сперва меня это всегда удивляет: откуда эта ненависть, эти самые невозможные небылицы, эта - у некоторых - буквальная "одержимость" мною? Но скоро убеждаюсь, с радостью, что это перестало, как раньше, выбивать меня из колеи, лишать спокойствия. Постепенно начинаешь всему "знать цену", главное же - человеческим пристрастиям, "популярности", "непопулярности".

Вчера днем - на короткое время в Wappingers [к дочери Ане], а потом вдвоем в Kent [54]. "Ностальгическое" путешествие: как мы любили эти поездки к Сереже в его годы учения в Kent School, 1957-1963. Ехали по маленьким дорогам, через горы, этот особый уют Новой Англии. Ужинали в ресторане, куда ходили с детьми. Все голо, но в воздухе unmistakably [55] чувствуется, пробивается весна.

* Пятница, 5 апреля 1974

Письмо от Солженицына:

"30.3.74
Дорогой отец Александр!
Простите, что до сих пор не написал Вам: очень трудно жить, пока освоишься, - не то что до серьезной работы, не то что на письма отвечать, но даже распаковать их и рассортировать не хватает сил (уже за 2000, наверно).
Мне говорил Никита Алексеевич, что Вы собираетесь к Троице в Европу. Если так, то спишемся - и приезжайте-ка Вы к нам в Цюрих на денек-другой. Много набралось, о чем поговорить. Здесь на Западе, в частности, остро встал не совсем понятный для меня вопрос о множественности православных церквей за рубежом. Уже были у меня кое-какие встречи, и я хотел бы получить от Вас разъяснения. Но раньше того и сердечней того хотелось бы мне у Вас исповедоваться и причаститься. Да и семья вся, наверно. Возможно ли это? Обнимаю Вас! Душевно Ваш. А.Солженицын".

Радость от этого письма, от его простоты, скромности, непосредственности.

Эти дни:

Во вторник: разговор на радио "Свобода" с В.Б., одним из "новейших". Об отталкивании его от "новообращенных", об их гордыне, жестокости, самодовольстве. О поисках в религии нового порабощения. Впечатление очень тяжелое.

В среду утром - полет в Монреаль. Чудный весенний день. Так как никуда не торопился, то с аэродрома сел на автобус в город, потом в метро. Любимое чувство: одиночество и свобода, в солнечное утро, в чужом городе, живущем своей будничной жизнью, а для меня - праздничной. Лекция в [университете] McGill. Вечером удивительная Преждеосвященная - хор молодежи под управлением Лизаньки Виноградовой. Умиление до слез этой молодежью, которая, несмотря на все, несмотря на тупое сопротивление "старших" (безысходный грех русской эмиграции), тянется к подлинному, находит его и снова зажигает все светом.

Смерть в Париже Помпиду. Страшное волнение, внутреннее "участие": как все-таки Франция и все, к ней относящееся, мне близки. Сколько "родин" может иметь человек?

Маленькая Вера [56]. Рай, открытый детям, из них сияющий.

Сегодня - последняя великопостная утреня. Нарастание Лазаревой Субботы, всего высокого, во что вступаем...

"Несрочная весна..."

* Лазарева Суббота, 6 апреля 1974

Какой удивительный праздник! "Общее воскресение прежде твоея страсти уверяя..." Действительно - "удостоверяет", действительно - поглощает смерть победой. Вершина Православия в его последней подлинности, в его глубинном опыте. Причастие детей.

Вчера вечером - телефон от В.Н.Чалидзе. Полное возмущение на солженицынское "Письмо вождям". Так же, будто бы, и Сахаров. Это, конечно, за приятие в России "авторитарного режима". Только у Солженицына реализм - от жизни, от опыта, от "зрячей любви", а тут - идеи. Высокие, прекрасные, но ненужные. Россия и демократия. Правовое сознание. Но оно предполагает некую интуицию человека, без нее оно не живет.

* Великий Понедельник, 8 апреля 1974

Хорошо отпраздновали Вербное Воскресенье. Торжественные службы. Масса народу в церкви. Вчера весь день в доме - внуки, и Анины, и Сережины. Вечером - "Се Жених..." Все сады вокруг нас светятся цветущими форситиями.

Чехов ("Письмо"): "...наказующие и без тебя найдутся, а ты бы... милующих поискал!"

* Светлый Вторник, 16 апреля

Страстная и Пасха с обычной для них напряженностью, нарастанием, полнотой. Всегда волнуюсь о том, чтобы все прошло хорошо, и, слава Богу, всегда тот же подарок с неба. И опять то же чувство: как легко все это - всю эту красоту, полноту, глубину - превратить в "самоцель", в "идола". Ибо как только применишь это к жизни - страшное сознание, что в жизни это - крест. То, чему учит, что раскрывает Страстная и Пасха, - это такой замысел о жизни и победе, который действительно, как оружие, "проходит сердце".

Два дня суматохи в доме - дети, внуки.

В пятницу, после выноса Плащаницы, - полтора часа с Коржавиным. Сегодня - Чалидзе и Литвинов.

Вчера в New York Times ответ Сахарова Солженицыну. Растущее кругом раздражение на Солженицына. И, как всегда, не знаю, что ответить "рационально". Умом я понимаю это раздражение, понимаю все возражения Сахарова - умеренные, обоснованные, разумные. Но сердцем и интуицией - на стороне Солженицына. Он пробивает стену, он бьет по голове, он взрывает сознание. Вечный конфликт "пророчества" и "левитства". Но пророк всегда беззащитен, потому что против него весь арсенал готовых, проверенных идей. Трагедия пророчества в том, что оно не укладывается в готовые рамки и их сокрушает. Только этого и не прощают пророку. Борясь с ним, его идеи излагают в тех категориях, которые они - эти идеи - и ставят под вопрос. И он выходит каким-то дураком. Вот почему нужно "истолкование пророчества" - в этом, может быть, и состоит назначение культуры.

* Светлая Среда, 17 апреля 1974

Вчера вечер с В.Н.Чалидзе и П.М.Литвиновым. Этот последний мне очень понравился: светлый, открытый и - чувствуется - глубокий. Оба настроены крайне отрицательно по отношению к солженицынскому "Письму". Мне кажется, что от "единого фронта" этих диссидентов далеко, так наболело у каждого и так каждый бурлит своим, "выношенным". Все за свободу, но каждый остро и жестоко "анафематствует" каждого... Грустно.

Таких дней, такой ясности, такого солнца, кажется, никогда не видел. И каждое утро - пасхальная обедня и крестный ход. Если бы "это" предложить всем или, вернее, то, что - с такой победной силой - льется из всего этого.

Тоже вчера - завтрак с милым о. Кириллом Фотиевым в ресторане, потом длинная прогулка по Нью-Йорку.

Чтение французских журналов: "L'Express", "Le Point". Предвыборная лихорадка. Правота "консерваторов": ощущение народа как целого. Ошибка "левых": сдача перед "классами" и "экономикой". Ошибка "правых": подчинение мифу "величия". Правота "левых": отрицание этих мифов. А в общем - две мифологии.

Перечитываю свою записную книжку 1936 года:

ДНЕВНИК 1936-1937
(продолжение)

...в доверии к Богу, к себе, к людям...

Нет, хорошо, хорошо. "Pour un coeur qui s'ecoeure, o le chant de la pluie..." [57].

* Понедельник, 30 ноября 1936

Ничего не пишу, потому что забываю. Да в общем ничего важного и не случилось. Два раза в месяц езжу на собрания по изучению Православия, Католичества и Англиканства, а летом, наверное, в Англию.

Слушал Зеньковского и о. Михаила Осоргина. Последний в особенности очень хорошо говорил. Прочел "Иисуса Неизвестного". Я думаю, что самые животрепещущие, страшные и великие вопросы в христианстве: о Евхаристии, о предопределении, о чуде.

* Четверг, 10 декабря 1936

Был у о. Михаила Осоргина. Разговаривали о предопределении, о пресуществлении.

Тишина - гармония звуков. Предопределение - как спасение всех. Великий человек может спастись, если хочет. Предведение Божие (апостол Павел - ревнитель о Господе и гонитель христианства). Понять все душою, а не умом (Литургия). Главное - любовь к Богу, любовь к ближним. Любить. Понял, но еще не душою. Ждать просветления. Сомнения бывают только у верующих людей. Подчинение ума - духу.

* Пятница, 11 декабря 1936

Вчера был у о. Михаила Осоргина в Clamart. Много нового, хорошего - такой от него исходит покой.

Еще не совсем разрешил предопределение.

Пишу стихи.

Погода серая и туманная, и Париж тоскует.

Кончается год.

Об обедне - очень ясно говорили. Трудно, но можно...

(...)

К таким вопросам, как Евхаристия и предопределение, нельзя подходить умом, логикой: "если - значит...". Надо душой. В каком-то восторге, экстазе, напряжении открывается и познается все. Без любви к Богу - нельзя. Не говорить: "Сначала пойму, потом полюблю". Надо: "сначала полюблю, потом пойму". В этом - весь секрет Богопознания. Главное благо - единственное и незаменимое - это мир душевный, и этот мир не противоречит вышеуказанному "восторгу".

* * *

* Вторник, 23 апреля 1974

Внезапная, всех поразившая смерть Сережи Бутенева в прошлый четверг [пятьдесят два года]. Я приобщил его в госпитале в среду ночью. Отпевали в Светлую Субботу - удивительным, радостным, торжествующим пасхальным чином. Как случилось, что Церковь - за исключением этой одной недели - просто потеряла то, что должно было бы быть христианским погребением? Предпочла тональность, морбидность, мрачную "делектацию" [58] своих теперешних, не-христианских похорон? Маленький Петя Бутенев своей матери: "Я понял связь между Пасхой и смертью". Но ведь связь эта и есть христианство. Педагогика страха и ада: но она не действует. И вот, не понимают больше: "Поглощена смерть победой". И выдыхается христианство со всеми своими догматиками...

В субботу - пасхальная открыточка от Солженицына.

В пятницу - крещение Лили Штейн.

Вчера - Mary Washington College в Fredericksburg, Virginia. Лекция о Солженицыне.

Усталость от напряжения всех этих дней, от массы мелких забот. А, может быть, от того, что после субботнего прорыва - этого пасхального погребения, службы, как бы несшей всех нас в своем ликующем утверждении, - трудно возвращаться к маленьким заботам и суете, которых так много в моей жизни. Осталось три недели!

Текст сахаровского заявления по поводу "Письма вождям". Замечательный по тону, по убедительности. И все, конечно, рукоплещут (вчера на радио "Свобода") и готовы обрушиться на Солженицына (давно хотелось!) Но вот не видят того, что именно вся "правда" Сахарова - весь этот рациональный, умеренный, проверенный подход - что все это как раз и обанкротилось в два страшных "века разума". Что это тупик. Что Солженицын с медвежьей неуклюжестью и своеобразной "слепотой" ломает стену, призывает нас взглянуть не туда, по-другому, по-новому. Сказал вчера Корякову по этому поводу: "Да, слепы люди, низки тучи - и где нам ведать торжества!" [59].

Пока писал эту страничку - четыре телефона!

* Среда, 24 апреля 1974

Весь день в семинарии: утреня, потом лекции, потом писание писем, аж до головной боли! И все время кто-то заходит, "дела", то-сё... И поражаешься, в каком маленьком и душном мире все это живет, какими страстишками волнуется, как от всего этого хочется бежать. Лишний раз чувствую всю ограниченность, ложь всякого "клерикализма", всех этих "церковных интересов". "Интерес к религии", но не к жизни преизбыточествующей, не к радости, не к полноте.

* Пятница, 26 апреля 1974

Переворот в Португалии, приближающиеся выборы во Франции, Watergate и impeachment [60] здесь. В высшей степени подозрительное - ибо возбужденное, упрощенное, поверхностное - "религиозное возрождение", с тягой на мистику, экзорцизмы, "технику молитвы" и т.д. Вчера рассказ Тома о посещении его двумя бенедиктинцами-монахами, ищущими "эксперта" по Пахомию Великому для чтения им лекций, якобы необходимых для их "молитвенной жизни". Какое все это безумие! Чувствую, что единственное правило в жизни - чуждаться всякой моды, всякой волны, всего того, что на гребне волны.

Вчера совет профессоров - вот уже свыше двадцати лет я удивляюсь - как можно так не понимать! Так не слышать!

Прочел книгу "левого" журналиста Jean Lacouture. Все то же чувство - мне одинаково противны - и уже давно - и правые, и левые.

* Суббота, 27 апреля 1974

Утром свадьба М. Оболенского в пустой церкви. Насколько осмысленней наших торжественных и опустошенных "светских" свадеб!

Потом отвозил венцы в Yonkers: бедные домишки, садики, мастерские, люди, идущие за покупками. Как будто свежий воздух, сама жизнь!

Лучезарный, почти летний день. После обеда два часа сидел на солнце, перечитывая "Le Revolver de Maigret" [61]. Сплошное счастье, несмотря на уколы совести (стол, заваленный незаконченной работой...)

Но зато как хороша церковь в эти пустые утренние часы, с солнечными лучами на иконах. "Царство Божие посреди вас есть". О чем читать лекции? И вести диалоги? И какие проблемы решать? Христианство "болтающее" - это, в сущности, новая глава в его истории. Когда люди поставили "проблемы", они перестали радоваться, благодарить и молиться.

* Понедельник, 29 апреля 1974

Убирая и переставляя книги, случайно перелистал "Souvenirs d'enfance" E.Renan. О St. Sulpice: "L'echo des discussions passionnees du temps franchissait parfoir les murs de la maison; les discours de M. Mangin... avaient surtout le privilege d'emouvoir les jeunes. Un jour, l'un de ceux-ci lut au superieur, M. Duclaux, un fragment de seance qui lui parut d'une violence effrayante. Le vieux pretre, a demi plonge dans le Nirvana, avait a peine ecoute. A la fin, se reveillant et serrant la main du jeune homme: "ou vout bien mon ami, lui dit-il, que ces homes la ne font pas oraison..." Ces vieux sages consommee ne s'emouvaient de rien... Un jour on entendit quel-que bruit sur la place St. Sulpice: "Allons a la Chapelle mourir tous ensemble", s'ecria l'excellent M., prompt a s'enflammer. - "Je n'en vois pas la necessite", repondit M. ...et l'on continua de se promener en groupe sous les porches de la cour". (Nelson, p.159).

"...solide doctrine, repudiant l'eclat abhorant de success..." (Ibid, p.162) [62].

Сегодня рано утром в Нью-Йорк (приехал с Л. и было рано идти на радио "Свобода"), зашел в St. Patrick [63]. Там кончалась месса, человек сорок причастников. Много людей, погруженных в молитву, рассеянных по всему храму. Эти люди, молящиеся в будничное утро, в самом сердце "Вавилона", всегда увлекают меня за собой. Прикосновение к душе "мира и радости в Духе Святом".

Совсем лето. Наш Crestwood утопает в цветущих деревьях. Вчера весь день дома: уборка моей комнаты (в ее хаосе уже больше нельзя было работать), прогулка с Л., два радиоскрипта о "Гулаге".

В метро, в давке, думал сегодня утром о "рабочем вопросе". Тупик в том, что они хотят точно того же самого, чего хотят их "эксплуататоры", та же шкала ценностей. Если бы они хотели другого! Но того, что они хотят, достичь, по всей вероятности, можно только при капитализме и экономическом неравенстве. Порочный круг. И обман демагогов, уверяющих, что "равенство" возможно. Утомительная ложь и пустота всего этого.

* Среда, 1 мая 1974

"Quand le poete s'en va, la vraie foi n'est pas loin" (Francis Jeanson, Sartre dans sa vie, Seuil, 1974, p.191) [64].

* Четверг, 2 мая 1974

Книга Jeanson о Сартре. Jeanson (сам атеист и восторженный поклонник Сартра) хорошо показывает, что, в конечном итоге, все - и в жизни, и в мысли Сартра - исходит из веры. И предпосылки - свобода и, конечная цель, человек - суть прыжки, leaps of faith [65], они ни из чего не вытекают, ничем не доказаны, суть "абсолют" веры. Это надрывный атеизм, это вера в атеизм, выбор атеизма, ненависть к религии, но религиозная. Поэтому от мысли Сартра ничего не остается, но остается трагическая судьба человека, всю жизнь хватавшегося за любой "абсолют", лишь бы это не был Бог, христианство, Христос. Единственный настоящий вопрос потому - это вопрос о причинах, истоках этого страстного, действительно фанатического отказа и отречения. Одна причина, так сказать "положительная", - это радикализм, привитый христианством новой культуре, человеческому сознанию. Радикализм - то есть эсхатология, то есть отрицание "мира сего" как демонического "образа" во имя подлинного творения, божественного космоса. Вторая же причина, "отрицательная" (и даже демоническая), - это, конечно, гордыня, восстание уже личное против Бога. Сартр готов поработиться чему угодно - истории, "молодежи" и т.д., готов бичевать себя, но все это остается пронизанным неслыханной гордыней.

Трагичнее же всего, конечно, это ответственность Церкви - и за отчуждение радикализма от христианства, и за антихристову печать этого нового, не христианством вскормленного радикализма; ответственность, укорененная не в грехах и слабостях, а в отречении от эсхатологизма, в принятии "религиозной функции", в замене веры - благочестием, Церкви - "освящением", панихидами и молебнами, Христа - "сладчайшим Иисусом", Божией Матери - сентиментальным причитанием, свободы сынов Божиих - рабьим страхом нарушить Типикон, спорами о "каноничности" и измерением "благодати", в замене богословия - "богословской наукой"...

Вот читаешь такую книгу о Сартре - и всем существом осознаешь и ощущаешь, что все тут - страшный, слепой, мучительный вопль о христианстве и к христианству. Атеизм, пронизанный религиозной жаждой, с одной стороны; религия, пронизанная атеизмом, - с другой: вот контекст, в котором нужно жить и работать!

* Гордыня. Она оттого (хотя бы отчасти), что человек думает (и его так учат все "религиозники"), что смирения требует Бог или, иными словами, что Бог, потому что Он Бог, может быть "гордым", а нам - ничтожной твари - подобает быть "смиренными". Отсюда вывод - религия "унижает" человека и т.д. На деле же, конечно, смирение как раз Божественно, и его как Божественное, как суть Божества являет Христос. Слава и величие Божие - в Его смирении. И вот характерно, например, что у Сартра настоящая жажда смирения, настоящая в смысле подлинности. Он отвергает Бога, потому что он думает, что Бог - это гордыня и гордость, требующая порабощения, то есть признания гордости, смирения как онтологического закона Божия, утвержденного религией. И это подтверждается тем, что Бердяев называл "гордостью смиренных" и что является, увы, основным извращением христианского благочестия, действительного рабьего и рабской психологией пропитанного. Но если бы он - Сартр - понял, или не понял, а ощутил каким-то для него, как и для всей нашей культуры, недоступным "озарением", что смирение Божественно, а гордость - от маленького и мизерного дьявола, который первый "обиделся" на Бога и подумал, что Бог - "горд", то, может быть, все переменилось бы. Но это основное духовное недоразумение - об онтологии смирения - больше всего питается самой религией, больше того, есть исходная предпосылка религии, разрушенная Христом, но вечно возрождающаяся в религии, в присущем ей "антропологическом минимализме".

* Суббота, 4 мая 1974

Завтра - выборы во Франции. Купил французские журналы - L'Express, Le Monde - и весь вечер вчера читал. Ужасающая слепота Запада, это дешевое увлечение всем, что "слева", разлив демагогии. И все это после страшного опыта всех этих десятилетий, после "Гулага". Действительно - ушами будут слышать и не услышат, глазами смотреть - и не увидят [66]... Стихийный закат Запада.

В четверг вечером - лекция о Солженицыне в Lafayette College, в Пенсильвании. Поездка туда - весенним вечером, через поля, фермы. Удивительная красота и радость ранней весны. Хороший вечер, милые люди. Все зло от "идеологий", от идеологизма. Цель и критерий власти: "общее благо", и только. Но оно как раз не "идеологично".

* Понедельник, 6 мая 1974

В Binghampton, у о. Бориса Власенко. Проповедовал на утрени, проповедовал на Литургии, две "беседы" с прихожанами, потом - с двух до пяти: собрание с местным духовенством. В общем полюбил эти "погружения в базу", и меня совсем не смущает чудовищная примитивность вопросов, волнующих людей (нужно ли женщинам покрывать голову в церкви, календарь, обряды), - в них все же больше подлинности, чем в разговорах о "духовности".

* Среда, 8 мая 1974

Преполовение. Ранняя Литургия. Цветущее блаженство мая: день за днем такое сияние, такое цветение, что диву даешься. Завтра - последние лекции в этом учебном году. Письмо от [брата] Андрея.

* Понедельник, 13 мая 1974

В субботу открытка от Солженицына (в ответ на мое письмо об отелях и т.д.):

"Дорогой о. Александр!

На аэродроме Вы возьмете такси и немедленно приедете ко мне. Отсюда мы тотчас выедем с Вами в горы, где Вы и проведете у меня сутки-другие (и выспитесь отлично). Там и наговоримся. Я настоящий собеседник - только вне города. В последний день вернемся домой, и тут отслужите.

Поверьте - это лучшая программа, которую я не предлагаю никому. Никаких отелей! Обнимаю Вас и жду..."

* Вторник, 14 мая 1974

На прошлой неделе - два дня в Rochester. Лекция. Две телевизии. Прием. Журналисты. В субботу - лекция семинаристам-грекам, тихоновцам и нашим. Исповеди. Всенощная. В воскресенье - Бостон. Вчера - радио "Свобода". Письмо и речь Митрополита на завтрашнем Синоде. И т.д. И при этом - ларингит (без голоса) и качающиеся зубы... И от всего этого загромождения - опустошается душа...

После разговора с D.D. в аэроплане (из Бостона) думал о своей жизни. Я ощущаю себя неизменно "созерцателем" - не в смысле, конечно, какой-то напряженной "духовной жизни" (о нет!), а в житейском смысле. Я люблю читать, думать, писать. Люблю друзей и спокойствие и бесконечно счастлив один, дома, с семьей. А вместе с тем вся моя жизнь - одна сплошная обреченность на "действие" - в церкви, в семинарии и т.д., на "решения" и на "ответственность". Как бы сказать? Меня постоянно вмешивают в дела, в которые я совсем - нутром - не хочу вмешиваться. Многие, если не все, считают меня, наверное, необычайно властолюбивым, амбициозным человеком, "активистом". Но, по совести, я знаю, что я этого не хочу и не ищу. Откуда же это и почему - всегда приходит? Я вмешан решительно во все и всюду, во всем оказываюсь своего рода "ответственным", если не козлом отпущения. И вот в 52 года я так и не могу решить: что мне делать? Принять это "вмешивание" и нести его - при всем внутреннем нежелании, отталкивании - или же пытаться освободиться? Что правильно, а что малодушие? "Il faut que chacun suive sa pente pourvu que ce soit en remontant..." [67]. Но что делать, когда неясно, в чем именно моя "pente"?

* Вторник, 21 мая 1974

Все эти дни - в суматохе и делах - ничего не записывал. Хочу, поэтому, отметить только главное:

В прошлый вторник вечером (14-го) - у Штейнов с Коржавиным, Борисом Зубок и Балашовым (только что из СССР). Их страстные споры между собой.

В среду 15-го - синод в Сайоссете, избрание владыки Сильвестра Временно Управляющим и т.д.

В четверг 16-го - ужин у нас оканчивающих студентов.

В пятницу 17-го - бесконечный совет профессоров.

В субботу 18-го - выпуск. Литургия с вл. Феодосием. Board of Trustees [68], обычные церемонии.

Наконец вчера - 20-го - поездка в Тихоновский монастырь для разговора с вл. Германом и вл. Киприаном. Главное - сама поездка, из-за невозможной красоты дня, цветущих лесов, залитых солнцем полей. Как будто принял ванну одиночества, счастья, тишины. После всех этих суетных дней это было острое блаженство.

Известие об аресте в Москве о. Дмитрия Дудко.

* Среда, 22 мая 1974. Отдание Пасхи

Вчера - весь день в Нью-Йорке. Разговор с таксистом-поляком: "В Америке слишком много свободы..." А в России - слишком мало. И то, и другое правда, но как решается это уравнение? И опять мне кажется, что прав Солженицын: свобода без нравственного этажа - сама себя разлагает. Этой свободе "учат" в университетах: страшная судьба женщин, погибших в Лос-Анджелесе в перестрелке с полицией, - все как одна "радикализировались" в университете.

* Четверг, 23 мая 1974. Вознесение (до Литургии)

Вчера, после всенощной, исповеди. Каждому то же самое: освобождаться от пут мелочности. Мелочность - души, отношений, интересов, "забот" - не только мешает Богу в душе, она и есть сущность демонического. Падший мир - это, прежде всего, мир "мелочный", мир, в котором не звучит высокое. В нем и религия непременно становится мелочной. Искажение христианства не от "ересей", а от "падения". Падение - вниз, а внизу - мелочное.

Я хотел бы написать для себя, по возможности - абсолютно правдиво, в чем моя вера. Осознать тот строй символов - слов, настроений и т.д., что ее - во мне и для меня - выражают. Единственный важный вопрос: как объективная вера становится субъективной, прорастает в душе как вера личная? Как общие слова становятся своими? "Вера Церкви", "вера Отцов" - но ведь тогда только и живет она, когда становится своей.

* Суббота, 25 мая 1974

Два дня до отъезда к Солженицыну. Нарастание внутреннего волнения - "каково будет целование сие..." [69]. А тут еще звонок за звонком - скажите С., передайте С., внушите С., попытайтесь убедить С., спросите С. Письмо от Никиты: "С. издерганный..." Изгнание для него гораздо труднее, чем могло казаться сначала. Нетерпеливый. Требовательный.

И все же - хорошая тишина внутри, мир. Будет то, что нужно и как нужно.

* Понедельник, 17 июня 1974

Вчера вернулся из Европы. Сначала - с 28 по 31 мая - у Солженицына в его горном уединении, вдвоем с ним все время. Перепишу сюда записки из моей книжечки, которые я набрасывал там, каждый вечер. И уж только потом, может быть, смогу подводить "итоги" этим - самым знаменательным - дням моей жизни.

Потом - Париж, съезд Движения, неделя суеты, встреч, разговоров.

А с 10 по 15 июня с Льяной в Венеции, в золотом свете этого удивительного города. Такой "anticlimax" [70] солженицынским дням... В Венеции же прочел второй том "Гулага".

"ГОРНАЯ ВСТРЕЧА"
(переписано из записной книжки, которую я брал с собой в Цюрих)

"Горная встреча" - из надписи, сделанной С. на подаренном мне карманном "Гулаге": "Дорогому о. А.Ш. в дни нашей горной встречи, к которой мы давно приближались взаимным угадыванием..."

* Вторник, 28 мая 1974

В десять утра начинаем спускаться к Цюриху. Идет проливной дождь. Несмотря на бессонную ночь в аэроплане, чувствую себя бодро, но странно: "регистрирую" все мелочи, все вижу, а дальше все упирается в: "сейчас еду к Солженицыну!" Сейчас. И потому - запомнить все, по отдельным кускам времени: как я стою в ожидании багажа, как я жду такси, и вот - едем... Дождь, улицы, улицы, повороты. И вдруг: Stapterstrasse 45. Запущенный садик, незапертая калитка. Огибаю дом. Звоню. Et voila [71]: открывает дверь А.И., и сразу ясно одно: как все просто в нем...

* Среда, 29 мая 1974

Sternberg. Zurcher Oberland

Вчера глаза слипались, заснул. Сейчас семь утра. Наверху копошится А.И. Перед окном горы и небо. Вчера - в Цюрихе, при встрече, - все подошли под благословение, особенно усердно Ермолай. Чаепитие. Я: "У меня такое чувство, что я всех вас так хорошо знаю". Жена Наташа: "А уж как мы Вас знаем..." Мать жены - Екатерина Фердинандовна, тоже простая и милая.

Первое впечатление от А.И. (после простоты) - энергия, хлопотливость, забота. Сразу же: "Едем!" Забегал, носит свертки, чемоданчики. Чудная улыбка. Едем минут сорок в горы. Примитивный домик, беспорядок. Вещи - и в кухне, и на письменном столе - разбросаны. В этом отношении А.И. явный русский интеллигент. Никаких удобств: кресла, шкапа. Все сведено к абсолютному минимуму. Также и одежда: то, в чем выехал из России. Какая-то кепка. Офицерские сапоги. Валенки.

"Мне нужно столько с Вами обсудить" (обсуждение подготовлено, продумано: список вопросов на бумажке).

О Церкви: "Знаете что: я буду "популяризатором" Ваших идей".

Об "Узлах" [72]: прочитать (в рукописи) все, что написано о Церкви. "А я исправлю, если нужно..."

Об эмигрантских церковных разделениях.

О "Вестнике".

О еврейском вопросе.

* Четверг, 30 мая 1974

Вчера - весь день вместе. Длинная прогулка на гору. Удивительный, незабываемый день. Вечером, лежа в кровати, думал о "несбыточности" всего этого, о сказочности. Но только потом пойму, вмещу все это...

Дал мне прочитать - в рукописи - главы второго узла: пятую, шестую, седьмую, восьмую. Разговор Сани Лаженицына со священником: о старообрядчестве, о церковных реформах, о сущности Церкви, о христианстве и других религиях...Пятая глава мне сначала не понравилась: как-то отвлеченно, неживо, книжно... Сразу же сказал А.И. Принял. Но шестая, седьмая, восьмая - чем дальше, тем больше захватывают. Он все чувствует нутром, все вопросы ставит "напробой", в основном, без мелочей. Потом последняя глава - шестьдесят четвертая. Исповедь. "Это все, Вы увидите, Ваши идеи..." (Насчет моих идей - не знаю, но глава прекрасная.)

Страстное сопротивление тому, что он называет "еврейской идеологией". (Евреи были огромным фактором в революции. Теперь же, что режим ударил по ним, они отождествляют советское с исконно и природно русским.) Попервоначалу можно принять за антисемитизм. Потом начинаешь чувствовать, что и тут - все тот же порыв к правде, затуманенной, осложненной, запутанной "словесами лукавствия". (Все это потом развить.)

Дает читать статьи для нового сборника с Шафаревичем. Новая перспектива о России и ее истории... Народ. Все заново, все по-новому. Что-то стихийное.

Страшно внимательный. Обо всем заботится. (Неумело) готовит, режет, поджаривает. Что-то бесконечно человечески-трогательное. Напор и энергия.

О России все говорит: "тут". Запад для него не существует. Никакого интереса.

Не любит всего петровского периода. Не любит Петербурга.

Пастернак: "Не имеет никакого отношения к России..."

"Любимый мой праздник - Троица..."

Хочет жить в Канаде. Устроить "маленькую Россию". "Только так смогу писать..."

"Всю мою жизнь за успех в главном я платил неудачами в личной жизни". Рассказ о первом браке.

"Я знаю, что вернусь в Россию". Ожидание близких перемен. Уверенность в них.

Абсолютное отрицание демократии.

Признание монархии. Романовы, однако, "кончились еще до революции".

Невероятное нравственное здоровье. Простота. Целеустремленность.

Носитель - не культуры, не учения. Нет. Самой России.

"Подлинный подход ко всему - в самоограничении..."

"Религия - критерий всего" (но это "утилитарно" - для "спасения" России...).

"Вестник РСХД" (108-110) - с его карандашными пометками. На стр. 30, в моей статье о Евхаристии (о перерождении эсхатологии) - приписано сбоку во всю длину абзаца: "поразительная картина".

Целеустремленность человека, сделавшего выбор. Этим выбором определяется то, что он слушает, а что пропускает мимо ушей. Слушает, берет, хватает то, что ему нужно. На остальное - закрывается.

Зато - внимание к конкретному: постелить кровать, что будете есть, возьмите яблоко...

Несомненное сознание своей миссии, но именно из этой несомненности - подлинное смирение.

Никакого всезнайства. Скорее - интуитивное всепонимание.

Отвращение к "жеманной" культуре.

Такими, наверное, были пророки. Это отметание всего второстепенного, сосредоточенность на главном. Но не "отвлеченная", не "идейная", а жизненная (развить: см. гл. 64 второго узла).

Живя с ним (даже только два дня), чувствуешь себя маленьким, скованным благополучием, ненужными заботами и интересами. Рядом с тобою - человек, принявший все бремя служения, целиком отдавший себя, ничем не пользующийся для себя. Это поразительно. Для него прогулка - не отдых и не развлечение, а священный акт.

Его вера - горами двигает!

Какая цельность!

Чудный смех и улыбка.

"Представьте себе, мой адвокат все время отдыхает". Искренне удивлен. Не понимает (как можно вообще "отдыхать"...).

"Мы с женой решили: ничего не бояться". И звучит абсолютно просто. Так решили, так и живут... Никакой сентиментальности по отношению к семье и детям... Но говорит с женой по телефону так нежно, так заботливо - в мелочах...

Сижу за его столом, на котором хаос несусветный. Подернутые утренним туманом горы. Колокольчики коров. Блеянье овец. Цветущая сирень. Все это для него не Швейцария, не Запад, он целиком - "там" ("тут", как он говорит). Эта точка - анонимная на земном шаре: горы, небо, звери. Это даже не кусок России. Там, где он, - там сама Россия. Для него это так ясно, что ясным становится и мне.

Легкость, с которой он отбрасывает все ненужное, все обременяющее.

В том же костюме, в котором его выслали. Никаких удобств - лампы, кресла, полок. Но сам прибивает мне гвоздик для полотенца. Но он не "презирает быт". У него все - внутри.

В феноменологии "великого человека", прежде всего, чувство стихии. В эту стихию вовлечено все, что его окружает, все мелочи (парное молоко, зеленый лук...).

Ничего от "интеллигента".

Не вширь, а вглубь и ввысь...

О людях:

Синявский: "Он как-то сбоку, несущественен..." (о "Голосе из хора").

Набоков: ""Лолита" даже неинтересна. Все же нужно будет встретиться. <...> Если бы с таким талантом!.."

Архиереи: Антоний Блюм - понравился. Антоний Женевский - не понравился. Иоанн Шаховской - бесцеремонно ворвался, как и его сестра. Ничего не видит в его писаниях. Антоний Блюм - понравился, но "разве его протесты достаточны?" Антоний Ж. Георгия Граббе не принял (или не пришел?). Нравится карловатский батюшка в Цюрихе.

Возмущение булгаковской статьей о еврействе в "Вестнике" - "разве это богословие?.."

Длинная прогулка по лесу и по холмам. Длинный разговор - уже по душам - обо всем: о вере, о жизни...

Вдруг острое чувство, вопрос: сгорит он или не сгорит? Как долго можно жить таким пожаром?

Говоря, собирает цветы: полевые желтые тюльпаны, дома долго ищет, куда бы поставить (на следующий день не забудет отвезти жене).

С гордостью показывает свой огородик (укроп, редиска, зеленый лук...).

Подробный рассказ о своем Фонде, завещании. Мечта употребить деньги на Россию. Ему действительно ничего не нужно, и в этом - никакой позы.

Слова о Канаде: как будет там ездить верхом на лошади.

И снова - со страстью - о евреях! Почти idee fixe: не дать им еще раз заговорить нас своей идеологией. Но, вот, надо признать, что и тут - правда и простота. Когда евреи увидели, что ими в значительной степени созданный режим не удался и по ним же - в лице Сталина - ударил, они "перестроились": это режим русский, это русское рабство, это русская жестокость... Отсюда - недоверие к "новым": все они антирусские в первую очередь.

Вечером - длинная исповедь наверху в его комнате. Закат за окном.

"Пройдемся в последний раз". Так дружески. Так любовно.

Удивительные по свету и радости, действительно - "горные" дни.

"...у меня в "узлах" три прототипа (то есть в них я вкладываю себя, пишу о себе) - Воротынцев, Саня Лаженицын (был еще Саша Ленартович, да безнадежно разошлись...) и... Ленин! У нас много общего. Только принципы разные. В минуты гордыни я ощущаю себя действительно анти-Лениным. Вот взорву его дело, чтобы камня на камне не осталось... Но для этого нужно и быть таким, каким он был: струна, стрела... Разве не символично: он из Цюриха - в Москву, я из Москвы - в Цюрих..."

"Мне нужно вернуться, войти по-настоящему в Церковь. Я ведь и службы-то не знаю, а так, "по-народному", только душой..."

Будут ли у меня в жизни еще такие дни, такая встреча - вся в простоте, абсолютной простоте, так что я ни разу не подумал: что нужно сказать? Рядом с ним невозможна никакая фальшь, никакая подделка, никакое "кокетство".

* Среда, 5 июня 1974. Париж

Последняя запись (30 мая) была сделана вечером, в канун отъезда из Штернберга. Следующий день, пятница 31-го, останется, конечно, навсегда незабываемым. Утром рано за нами заехала Екатерина Фердинандовна. Спуск в Цюрих. Подготовка Литургии. Исповедь Наташи и Мити. Литургия. После Литургии А.И.: "Как хорошо так, как близко, как доходит все..."

Суета в доме. Дети. "Напор", может быть, даже некий надрыв (Наташа).

Запомнить: разговор с нею о юрисдикциях. Чтение - в суматохе - глав о "кадетах". Обед (тяжелый, русский: мясо, вареники).

После обеда - в городе прием итальянской прессы...

Наконец после всего - действительно страшного - напряжения этих дней остаюсь один на аэродроме в Цюрихе. Снова дождь и туман. Снова привычная западная толпа, в сущности - мой мир. В котором мне просто. Просто - в смысле привычной принадлежности к нему и внутреннего в нем - одиночества, свободы...

В первый раз мысль - не сон ли все это было? В реальном ли мире? Или в какой-то страшным усилием созданной мечте, иллюзии? Иллюзии, которой неизбежно суждено разбиться о "глыбу жизни". В первый раз - сомнение, страх, и с тех пор - растущая жалость.

Полет Цюрих-Базель, потом Базель-Париж. Спуск в мир. Bain de realite [73]. Мама. Андрей.

На следующий день, в субботу, - привычный завтрак с Андреем. Всенощная под Пятидесятницу.

Вечером - слушанье пластинки А.И. "Прусские ночи".

Воскресенье 2-го: съезд РСХД в Монжероне. Литургия с Петей Чесноковым. Все как всегда. Там - в Цюрихе - сплошной огонь (но какой!). Тут - привычная болтовня о Христе и преображении мира.

Понедельник 3-го: мой доклад. Все как всегда. Усталость.

Вчера (во вторник 4-го) весь день у Никиты [Струве] в Villebon. We compare notes [74]. Соглашаемся в том, что за А.И. страшно. Страшно от домашней атмосферы. Страшно от напора. Страшно за то, что и как он сделает.

* Конец цюрихской записной книжки.

* Пятница, 21 июня 1974

Все эти дни - с возвращения из Европы в прошлое воскресенье, 15-го, - погружен в несусветную суету: семинария, церковные дела, радио, поездка в Сиракузы на alumni retreat [75] и т.д. Поскольку же все и всюду спрашивают о С., снова и снова переживаю дни, проведенные с ним, радость, вопросы, сомнения, возбужденные в душе этой незабываемой встречей.

Хотел написать о Венеции, но первое, непосредственное впечатление выветрилось. Осталось чувство привидения, щемящее чувство бренности, конца, обреченности. Старая, великая Европа, столько красоты, столько достоинства - все обращенное в туристическую проституцию.

* Суббота, 7 сентября 1974

Лето, как и в прошлом году, оборвало мои записи, и теперь, пожалуй, всего уже не запишешь...

Все лето - в Labelle, и какое чудное лето, оставшееся в сознании сплошным светом, солнцем, радостью! В первый раз за много лет (второе - за всю жизнь!) провели его одни, то есть без гостей в доме. Поэтому ритм был такой спокойный, прозрачный. Работа (кончил книгу о Крещении и три статьи!), купанье, прогулки (никогда, кажется, столько не гуляли), вечер обычно с детьми и внуками в "большом доме". Все дети, все внуки. Церковь.

Переписка с Солженицыным - подчас мучительная, но об этом напишу отдельно.

Чтение: две книги Jouhandeau, переписка и театральные статьи P. Leautaud, "Jeunesse" Julien Green'a, "Le Temps Immobile" Claude Mauriac'a [76]. Безмерный "нарциссизм" современной французской литературы. Иногда впечатление, что это не "дым, а тень, бегущая от дыма..." [77].

Со вчерашнего дня - погружение в привычную суматоху семинарии, Церкви и т.д.

Особенно сильное чувство внутренней отрешенности, впечатление, что во всем этом действует почти кто-то другой, а не "я". Но чего - кроме покоя, тишины и свободы - хочет этот "я"?

* Понедельник, 9 сентября 1974

В субботу утром уборка с Л. дома: он вдруг снова становится своим, нашим - после летнего отчуждения. Физическое удовольствие от этого.

Потом поездка автомобилем в Филадельфию - на банкет по случаю освящения нового храма, где я - "guest speaker" [78]. Радость от самой поездки: сереньким, "погожим" днем, огромный мост через Delaware River на фоне такого же огромного заката, два часа "созерцания" - как всегда, целительного, насущного...

Вчера начал работать над своим новым курсом: Liturgy of Death [79]. И снова поражаюсь: как никто этим не занимался, никто не заметил чудовищного перерождения религии воскресения в похоронное самоуслаждение (с оттенком зловещего мазохизма; все эти "плачу и рыдаю..."). Роковое значение Византии на пути Православия!

Кончил "Le Temps Immobile" Claude Mauriac's. Как я понимаю его страстную озабоченность временем, его утечкой, его неподвижностью.

* Среда, 11 сентября 1974

Вчера завтрак с Андреем Седых в ресторане напротив "Нового русского слова". Поразительное постоянство, неизменность эмигрантской атмосферы: грязная лестница с надписью на картонке по-русски (!) - "Просьба закрывать дверь" (наверное, висит двадцать лет!). Все те же "русские дамы". Та же смесь убожества, провинциализма и сплетен. Сам Седых - очень симпатичный хитряга. Горько жаловался на "новейших", обижен на Солженицына... Самое интересное в нем: он свидетель 30-х годов в Париже, "золотого десятилетия" русской эмиграции.

* Понедельник, 16 сентября 1974

В субботу и вчера после обедни ездили с Л. на Jones Beach. Солнце, океан, песок: какой это праздник, "символ" полноты и блаженства.

Все эти дни чтение, работа в связи с новым курсом (Liturgy of Death). И, как всегда, то, что казалось извне сравнительно простым, вдруг предстает во всей своей глубине и сложности. Смерть стоит в центре и религии, и культуры, отношение к ней определяет собою отношение к жизни. Она - "перевод" человеческого сознания. Всякое отрицание смерти только усиливает этот нервоз (бессмертие души, материализм и т.д.), как усиливает его и приятие смерти (аскетизм, плоть - отрицание). Только победа над ней есть ответ, и он предполагает transcensus [80] отрицания и приятия ("поглощена смерть победой"). Вопрос в том, однако, в чем состоит эта победа. Смерть раскрывает, должна раскрыть смысл не смерти, а жизни. Жизнь должна быть не приготовлением к смерти, а победой над ней, так чтобы, как во Христе, смерть стала торжеством жизни. Но о жизни мы учим без отношения к смерти, а о смерти - безотносительно к жизни. Христианство жизни: мораль и индивидуализм. Христианство смерти: награда и наказание и тот же индивидуализм. Выводя из жизни "подготовлением к смерти", христианство обессмысливает жизнь. Сводя смерть к "тому, иному миру", которого нет, ибо Бог создал только один мир, одну жизнь, - христианство обессмысливает смерть как победу. Интерес к "загробной участи" умерших обессмысливает христианскую эсхатологию. Церковь не "молится об усопших", а есть (должна быть) их постоянное воскрешение, ибо она и есть жизнь в смерти, то есть победа над смертью, "общее воскресение".

"To come to terms with death" [81]... Написал это в своей лекции, но это "изнутри". В 53 года (стукнуло в пятницу...) пора, как говорится, "подумать о смерти", включить ее - как увенчание, все собою завершающее и осмысливающее, - в то мироощущение, которое я именно ощущаю больше, чем могу выразить в словах, но которым я в лучшие минуты жизни действительно живу.

Для памяти отмечу следующие важные "открытия":

- В смерти нет времени. Отсюда умолчание Христа и подлинного предания о состоянии умерших между смертью и воскресением, то есть о том, о чем больше всего любопытствует не-подлинное предание.

- Ужас умирания. Может быть, для внешних? Смерть, две недели тому назад, Мариночки Розеншильд, утонувшей спасая своих детей. Ужас этой смерти для нас. А для нее? Может быть, радость самоотдачи? Встреча со Христом, сказавшим: "Больше сея любви..." [82].

- Что исчезает в смерти? Опыт уродства этого мира, зла, текучести... Что остается? Его красота, то, что радует и тут же мучит: "Полевые пути меж колосьев и трав..." [83] "Покой". Тот покой субботний, в котором раскрывается полнота и совершенство творения. Божий покой. Не смерти, а жизни в ее полноте, в вечном ею обладании...

* Пятница, 20 сентября 1974

Сегодня, лежа в кровати (простудился и, следовательно, блаженствовал) думал о своих sic et non. Выходит так (и так было с тех пор, что я себя помню), что во всем том, что я люблю, считаю своим и с чем себя так или иначе отождествляю - религия, Церковь, тот мир, к которому я принадлежу по рождению, воспитанию, вкусам и убеждениям, - я остро вижу их неправду и их недостатки. В том же, что я не люблю и от чего отталкиваюсь, - "левизна" во всех ее проявлениях, - я вижу его правду, пускай даже и относительную. "Внутри" религии я ощущаю себя радикальным contestataire [84]. Но с contestataire'ами я чувствую себя консерватором и традиционалистом. Отсюда всегда мучительная трудность общения с любым "лагерем", отвращение от всех людей с "целостным мировоззрением" и идеями, приведенными в "систему". Все "законченное", завершенное и, следовательно, не открытое к другому, мне кажется тяжелым и самим себя разрушающим. Это в равной мере относится и к идеям, и к чувствам. Ошибочность - по моему убеждению - и всякого "диалектизма": тезис, антитезис и синтез, снимающий противоречие (то есть опять называющийся "целостным мировоззрением" и "идеологией"). Я думаю, что открытость и незавершенность должны всегда оставаться, они-то и есть вера, в них-то и встречается Бог, Который совсем не "синтез", а жизнь и полнота. Может быть, это и есть "апофатика", via negativa: интуиция, что все "завершенное" - измена Богу, превращение всего в идола. Совершенство в искусстве пропорционально его открытости: совершенное искусство вечно открывает то, что оно открыло, являет то, чего явлением оно было. Потому и в "идеях", богословии, философии и т.д. живет, остается лишь одно то, что сродни искусству, и только в ту меру, в какую оно сродни искусству.

* Суббота, 21 сентября 1974

Прочел вчера "одним махом" книгу Jean Daniel "Le temps qui reste" [85]. Подкупающая жажда добра, победы добра в мире при полной невозможности верить. Очень замечательное "свидетельство.

Стр.41: о Камю: "...Il y a des etres qui vous font vous demander si la vie a un sens et d'autres, comme lui, qui donnent un sens a la vie..."

Стр.229: "On est de droite si l'on se resigne a la nature, de gauche si l'on s'efforce de la corriger" [86].

Сегодня весь день за примечаниями к моему "Водою и Духом". Игра в "ученость".

* Понедельник, 23 сентября 1974

Две ночи подряд - сны о Солженицыне. С какой-то почти болезненной любовью к нему, радостью общения с ним, ощущением невероятной близости. И он - радостно светящийся, и светящийся радостью.

Начало "осени первоначальной" [87]... Вчера днем поездка к Ане. Горы, леса, залитые уже осенним солнцем, совсем живые в этой удивительной прозрачности сентябрьского солнца...

В связи с этим (а также и новым курсом) - мысли о смерти. В ужасе перед смертью одно из самых сильных чувств - это жалость покидать этот мир: le doux royaume de la terre (Bernanos) [88], то, что так сильно чувствовал тоже Mauriac. Однако что если le doux royaume de la terre: это открытое, светлое небо, эти залитые солнцем горы и леса, эта безмолвная хвала красок, красоты, света, - что если все это и есть, в конечном итоге, не что иное, как единственное явление нам того, что за смертью? Окно в вечность? "Да, но вот того - единственного, неповторимого, серенького денька и в сумерках его вдруг вспыхнувших огней - того, что так мучительно помнит душа, его-то нет, не вернуть..." Но душа-то потому и помнит, что этот "денек" явил ей вечность. Что не его я буду помнить в вечности, а сам он был "прорывом" в нее, неким - наперед - "воспоминанием" о ней, о Боге, о жизни нестареющей...

Все это так или иначе было сказано тысячу раз. Но вот когда входит в душу и становится опытом - откуда, почему? - такой покой, такая радость, такое растворение страха, печали уныния? И одно желание: пронести это чувство нерасплесканным, не дать ему засохнуть, выдохнуться в суете. Почти (но только почти, увы) начинаешь слышать: "Для меня жизнь - Христос и смерть - приобретение..." [89]. Как же жить? Собирать жизнь для вечности, и это значит - всем жить как вечным. Сеять в тлении, дабы потом восстала она в нетлении [90]. Но можно в жизни собирать и смерть... Жить - "похотью плоти, похотью очей и гордостью житейской" [91] (уже мучение, уже смерть). Покоряться суете (опустошение души, смерть), служить идолам (тупик, смерть).

* Среда, 25 сентября 1974

В понедельник вечером, после лекций - к нам только что приехал тогда Константин Андроников - у меня началась лихорадка, жар, и я заболел. Утром у доктора: глубокий бронхит, низкое давление. В общем - неделя дома! Вчера чувствовал себя неважно и мог только читать. Перечитывал "Совр[еменные] записки" Вишняка.

Все эти дни волнения в связи с собором карловчан и, главное, письмом к этому собору Солженицына. Вчера вечером по телефону о. А. Киселев говорил, что "атмосфера переменилась", что составлено и одобрено послание к "нам" с призывом о "смягчении отношений". Свое "послание" Солженицын мне летом присылал, хотя потом ужасно волновался, что об этом узнают, так что я разыгрывал полное неведение. Оно замечательно. Нужно ли верить в то, что искренность и сила Солж[еницына] действительно проломит стену?

Для меня ясно, что "перемена атмосферы" в Православии означает, прежде всего, способность взглянуть на себя со стороны, подлинную "самокритику", подлинное покаяние и обращение. Солж[еницын] пишет о грехе Русской Церкви против старообрядцев - у него это один из трагических "узлов" русской истории. Но он, мне кажется, не видит, что и старообрядчество было тупиком и во многом - само трагедией древнерусского сознания. Нужно брать гораздо глубже. "Обновленцы" провалились, потому что видели только внешнее: кризис епископата (монашеского), формы богослужения. Поповский бунт, да еще поддержанный советской "охранкой". Гораздо серьезнее то, что в Православии - историческом - начисто отсутствует сам критерий самокритики. Сложившись как "православие" - против ересей, Запада, Востока, турков и т.д., Православие пронизано комплексом самоутверждения, гипертрофией какого-то внутреннего "триумфализма". Признать ошибки - это начать разрушать основы "истинной веры". Трагизм православной истории видят всегда в торжестве внешнего зла: преследований, турецкого ига, измены интеллигенции, большевизма. Никогда - во "внутри". И пока это так, то, по моему убеждению, никакое возрождение Православия невозможно. Главная же трудность здесь в том, что трагизм и падение по-настоящему не в грехах людей (этого не отрицают...), а укоренен, гнездится в тех явлениях, которые принято считать, в которые принято верить, как именно в саму сущность Православия, его вечную ценность и истину. Это, во-первых, какое-то "бабье" благочестие, пропитанное "умилением" и "суеверием" и потому абсолютно непромокаемое никакой культуре. Стихийная сила этого благочестия, которым можно жить, как чем-то совершенно самодовлеющим, вне какого бы то ни было отношения ко Христу и к Евангелию, к миру, к жизни... Тут все слова "жижеют", наполняются какой-то водою, перестают что-либо означать. Это "благочестие" и есть то, что вернуло христианству "языческое" измерение, растворило в религиозной чувственности. Оно и Христа мерит собою, делает Его - символом самого себя... Это, во-вторых, гностический уклон самой веры, начавшийся уже у Отцов (приражение эллинизма) и расцветший в позднем богословии (западный интеллектуализм). Это, в-третьих, в этом благочестии и этом богословии укорененный дуализм, заменивший в церковном подходе к миру изначальный эсхатологизм. Это, в-четвертых, сдача Православия - национализму в его худшей языческой (кровной) и якобинской (государственно-авторитарной негативной) сущности. Этот сплав и выдается за "чистое Православие", и всякое отступление от него или хотя бы попытка в нем разобраться обличаются немедленно как "ересь". Между тем этот именно сплав есть тот тупик, в который зашло историческое Православие, и ужас этого тупика не меньше, а, в сущности, больше оттого, что он притягивает к себе всевозможных "конвертов" [92]. [Раньше] был страх, был inferiority complex [93], была самозащита, но, счастливо избежав западных религиозных войн и всего кризиса Реформации и Контр-Реформации, Православие не имело в себе априорного религиозного негативизма как содержания церковной жизни.

* Четверг, 26 сентября 1974

Странно, как почти все всегда. Утром вчера написал эти строки, а днем читал, и прочел, с восхищением роман Mauriac'a "Un adolescent d'autrefois" и в нем:

"Il disait que j'avais eclaire pour lui une evidence: c'est que presque tout ce que les ennemis de l'Eglise haissaient dans l'Eglise etait un effet haissable en l'avait toujours ete, a tous les moments de l'histoire humaine, comme l'etait la religion pharisaique de madame. Ils s'acharnaient contre des structures que d'autres adoraient, comme Huysmans, fou de gregorien. Et ces adorations etaient aussi vaines que ces maledictions. Nous deux savions qu'a un certain moment de l'histoire, Dieu s'etait manifeste et qu'il se manifesterait encore dans des destines particuliers d'hommes et de femmes qui avaient un trait commun, celui d'epouser etroitement la croix" (p.153).

"...Je le mettais en garde contre l'illusion qu'il existe des methods assures pour atteindre Dieu sensiblement: je lui rappelais qu'il n'est rien au monde qui releve moins de notre volonte, et que le divin que nous en avons trahi la recherche d'une delectation que nous ramene a ce que nous voulions fuir..." (p.154) [94].

Два часа с К.А. Он "занимается антропологией". А вместе с тем годами несчастен, frustrated, обижен... Как ему объяснить, что "занимается" он, как и все мы почти всегда, собой, своей ролью в жизни и что это занятие и есть источник мучения - всегда и без всякого исключения... Отречение от мира не в уходе из него - "уход" тоже может стать ролью, исканием себя и своего, а только в освобождении от этой вот занятости своим местом в нем. Тут начинается мир, "превосходящий всякое разумение" [95].

Проверка - не Христа, не Евангелия, не Церкви в ее последней сущности (той, что дана и не зависит ни от каких приятий), а исторических форм христианства, в том числе и "православия", - в культуре, ими создаваемой или вдохновляемой. Культура каждой данной эпохи - это зеркало, в котором христиане должны были бы увидеть самих себя, степень своей верности "единому на потребу" [96], "победы, побеждающей мир..." [97]. Но они обычно даже не смотрят в это зеркало, считают это "недуховным", "нерелигиозным" (чего стоят хотя бы невозможные по своему примитивизму декламации [духовных лиц] против театра и литературы!), между тем как кровная, необходимая связь христианства с культурой совсем не в том, чтобы сделать христианство "культурным" и тем самым привлекательным и приемлемым для "культурного" человека. Культура и есть тот мир (а не биология, не физиология, не "природа"), который христианство судит, обличает и, в пределе, преображает. Оно над культурой, но не может быть под ней или вне ее. Само понятие Царства Божия может "взорвать" культуру, но в том-то все и дело, что "вне" культуры - ни понять, ни услышать, ни принять его невозможно. Поэтому так ужасны "примитивизм" априорный, триумфальная "антикультурность" современного православия. На "верхах" это воплощается в выходе из современной в какую-то другую - древнюю, старую, но признаваемую единственной "христианской" - культуру: Византию, Москву и т.д., в ее абсолютизацию. Но, во-первых, сами-то эти культуры мы знаем, воспринимаем, получаем только в категориях знания и понимания нашей культуры, через непрерванную культурную преемственность, и таким образом сам этот "выход" определяется всецело культурой, есть акт внутри нее. А во-вторых, все равно не может человек, не искалечив себя психологически и духовно, стать сегодня "византийцем", "москвичом" и т.п. Сама "ностальгия прошлого", которым так сильно живет современное Православие, есть явление, характерное для нашей, современной культуры и потому не может никогда быть духовным освобождением... На "низах" же эта антикультурность обращается уже подлинным примитивизмом, то есть фактически "язычеством", религией природы, а не человека, духа и истории... Христианство призвано все время изнутри взрывать культуру, ставя ее лицом к лицу с последним, с тем, кто выше нее, но кто, вместе с тем, и "исполняет" ее, ибо на последней своей глубине культура и есть вопрос, обращенный человеком к "последнему". Но варвар ничего не взрывает, он отрицает, уничтожает и разрушает. Если Православие стоит перед "современностью" как голое отрицание, то оно делает дело варвара. Ибо оно все больше и больше отрицает и отбрасывает то, чего попросту не понимает и на что ему "решительно наплевать". Как важна, как драгоценна потому эта, постоянно подчеркиваемая в Евангелии, связь Христа и Его проповеди со всей преемственностью, то есть именно культурой тех, кому Он проповедует, и безнадежность - отсюда - всех попыток выделить какое-то "чистое Евангелие". Только потому и могло Евангелие "взорвать" древнюю культуру и изнутри изменить и обновить ее, что было внутри ее... Все эти размышления в связи с книгой Mauriac'a. Почему душно богословие, душно и благочестие, а вот в "культуре" - у Mauriac'a, у Солженицына - так ярко вспыхивает "единое на потребу"?

"Аще не умрет, не оживет" [98]. Это относится также и к "прошлому". В христианстве мы заняты не (а) смыслом истории (идол гегельянства), не (б) природой (идол эллинизма, оживающий в современном формализме, структурализме и прочих извечных антиисторизмах), а смертью и воскрешением как постоянной победой Христа и над историей, и над природой. Чтобы быть нашей жизнью, прошлое должно в нас умирать как только прошлое, природа как только природа и история как только история. В этой возможности - единственность Христа и христианства. Царство Божие трансцендирует, побеждает природу и историю, но открыто оно нам Христом через природу и через историю. Начало и конец всего: "Христос сегодня и вчера и во веки Тот же" [99]. Все это "решается" только, когда "решается" вопрос о смерти. Откровение ее нам Христом.

* Пятница, 27 сентября 1974

После восхищения, вызванного литературным совершенством Mauriac'овского "Un adolescent d'autrefois", прочел вчера вечером несколько страничек "Карантина" Максимова. Первые страницы только, поэтому и впечатление первое, может быть, ложное: серости, "неумения" в том смысле, в каком Mauriac "умеет". Что такое подлинное произведение искусства, в чем секрет его совершенства? Думал сегодня, лежа в кровати: это полное совпадение, слияние закона и благодати. Ведь если и в духовном, религиозное плане - "Павловском" - благодать противопоставляется закону, то не потому совсем, что они о разном, и что одним - благодатью - просто уничтожается и заменяется другое - закон. Без закона невозможна благодать, и именно потому, что они о том же самом - как образ и исполнение, форма и содержание, идея и реальность. Таким образом, благодать - это тот же "закон", но преложенный в свободу, лишенный всего "законнического", то есть отрицательно-заградительного, то есть чисто "формального" в себе. В искусстве это очевиднее всего. Оно начинается с закона, то есть с "уменья", то есть, в сущности, с послушания и смирения, принятия формы. Оно исполняется в благодати: когда форма становится содержанием, до конца являет его, есть содержание.

* Воскресенье, 29 сентября 1974

Недолго дома - с бронхитом и кашлем. И как не хочется "вылезать" обратно, из норы, из - хотя бы относительного - одиночества!

В пятницу в газете "Новое Русское Слово" все послание Солженицына Зарубежному Собору и ответ на него митрополита Филарета. Ответ жалкий, насквозь лживый и фальшивый. Судьба всего того, что держится исключительно отрицанием и обличением, духовной подделкой...

Вчера и сегодня - в церкви. Какая радость, когда люди на исповеди заявляют, что счастливы...

Смерть Николая Иванова (жениха [племянницы] Наташи) в Париже.

Пишу, чтобы разогнаться: на столе - груда неотвеченных писем, за которые решил взяться сегодня, и вот - отлыниваю...

* Четверг, 3 октября 1974

Сегодня мне прочли по телефону послание к "Американской Митрополии" Зарубежного Собора, полное притворной любви, но по существу - ход на шахматной доске... И все же, если есть хоть один шанс "умиротворения", за него нужно хвататься.

Увы, от всего этого, от работы "практического ума", этим всем вызванной, то же уже много раз испытанное "измельчание" души. Она попадает в водоворот, в суету и мельчает, сохнет. И в ней прерывается радость. Не вопросы и заботы поднимаешь на ту высоту, на которую нужно, а сам спускаешься туда, где они неразрешимы...

* Понедельник, 7 октября 1974

В субботу - ежегодный Orthodox Education Day [ежегодный праздник, "день православного образования" в Св.-Владимирской семинарии ]. Ждешь его, как кошмара, а переживаешь - когда он уже наступил, начался - как радость. Эта огромная толпа, солнце, палатки! Литургия с сотнями причастников. Чувство Церкви, радость растворения в ее жизни. Весь день на ногах: здороваясь, обнимаясь, приветствуя кого-то, - и никакой усталости... Как бы ни был каждый из нас слаб и мизерен в отдельности, на всех вместе лежит отсвет - единственный в мире - Христовой любви. Русские, арабы, греки, украинцы: где еще они встречаются "во Христе"? В этом сила и единственность этого дня.

Вчера - рожденье Л. Поехали с ней сначала на Battery [100]. Теплый, совсем летний закат. Статуя Свободы и острова в золотом свете моря - совсем как в Венеции, когда смотришь в сторону Lido. Какие-то старички, старушки на скамейках. Потом ужинали - случайно, из любопытства - в армянском ресторане. И так пахнуло детством, русским Парижем, тогдашними русскими ресторанами.

Нарастающий крах западного мира. Скольжение налево в Португалии, хаос в Италии, частичные победы на выборах вчера во Франции de la "gauche" [101]. Но мое "бешенство" (холодное!) направлено не на "левых", а на то чудовищное банкротство всего "правого", что привело к этому краху, к этому тупику. Начиная с 1914-го года, а в сущности еще раньше: с этих тупых "империализмов" бездарного "величия" (все эти Бисмарки, Черчилли, Де Голли), и, главное, полное отсутствие хоть какого-нибудь "идеала", мечты. Удушающая тоска капитализма, "потребления", нравственная низость созданного ими мира. Я не сомневаюсь, что то, что идет на смену ("левое"), еще страшнее и ужаснее. Но вина на тех, кто, имея всю власть и все возможности, завел мир в этот тупик. Они не заслуживают никакой жалости. Михаил Михайлов, Варшавский защищают против Солженицына демократию - взволнованно, искренне, бескорыстно. Но как не видеть, что она вдруг перестала "работать", что передаточные ремни обрываются один за другим. Что поле ее применения было маленьким, оранжерейным и что главной "жажды" (ею же возбужденной) - о свободе, "участии", основном равенстве людей - она не решила, не утолила. Первородный грех демократии - так, во всяком случае, мне кажется - это ее органическая связь с капитализмом. Гарантируемая ею формальная свобода нужна капитализму, но им же и извращается, изнутри "предается". Ибо капитализм превращает ее в свободу наживы. А как реакция на это - отречение и от свободы! Порочный круг западного мира. Демократия без "нравственного этажа".

И вот выбор: ужасная "правая" и еще более ужасная "левая". С тем же, в сущности, абсолютным презрением к человеку и к жизни. И нет, до ужаса нет - "третьей идеи", которая должна была бы быть христианской. Но христиане сами разделились на "правых" и "левых", никакой своей идеи уже даже не чувствуют! Отождествили себя с гражданской войной, уже давно идущей в мире.

Блаженство "индейского лета" [102], невероятная красота "осени первоначальной", этого все заливающего солнца, желтеющей листвы, золотистого света.

* Вторник, 8 октября 1974

"Трудно богатому..." [103]. Так очевидно, что в центре "христианской идеи" стоит отказ от богатства, всяческого богатства. Красота бедности. Ибо есть, конечно, и уродство бедности. Но есть и красота. Во всяком случае, христианство светится только смирением, только "обнищавшим сердцем". "Доля бедных, превратность судьбы..."

Преп. Сергия по старому стилю. Тридцать четыре года тому назад сегодня я поступил в Парижский Богословский Институт (1940).

Бедность - не в том, чтобы всегда чего-то не хватало (это ее "уродство") а в том, чтобы всегда хватало того, что есть. Думал об этом, читая "Je me souviens" G. Simenon [104]: удивительный образ его отца.

* Среда, 9 октября 1974

Днем - молодой американец с моей книгой ("For the Life of the World" [105]), зачитанной, подчеркнутой в тысячи местах карандашом... Вопросы о символизме жизни, о реальности и т.д. Как трудно объяснить, что христианство, Церковь и есть встреча, единственно возможная и подлинная, с Реальностью - Бога, а потому и всего. И что потому оно "сакраментально". Таинство - это явление, встреча, знание, общение, причастие.

Вечером - речь президента о борьбе с инфляцией. Чего, однако, никто не говорит и, очевидно, не понимает, что "инфляция" это, прежде всего, состояние духовное, психологическое, форма сознания. Весь мир стал "инфляцией": слов, переживаний, самого отношения к жизни. Инфляция - это состояние лягушки, начинающей пыжиться. Когда про уборщика в большом магазине говорят (вчера по телевизору): "maintenance engineer [106]" - это "инфляция". И когда сам воздух, которым мы дыши, наполнен, становится инфляцией, то - жизнь разрушается. Если все неправда, все бесконечно раздуто, преувеличено, искажено - то почему в чем бы то ни было соблюдать меру? Почему накидывать на цену три цента, когда можно накинуть сразу доллар - и пройдет... И потому начинать нужно не с экономической, а с духовной борьбы с инфляцией как состоянием души и сознания...

Идя сегодня утром от утрени (опять удивительное солнечное осеннее утро), вспоминал строчки Ходасевича, которыми "упивался", когда мне было пятнадцать-шестнадцать лет, и они были для меня каким-то "прорывом", прикосновением к таинственному блаженству:

Светлое утро. Я в храме. Так рано.
Зыблется золото в медленных звуках органа... [107]

И вся жизнь, в сущности, на глубине была стремлением снова и снова этот прорыв, это блаженство ощутить. А все остальное - "из-под палки" и, главное, относительно: "малая правда". Боятся "релятивизма". Но ведь именно потому, что есть Абсолютное, именно по отношению к Нему, в Его свете, в Его абсолютности все и делается "относительным" (и существующим как "малая правда"). Об этом вся Библия. Максимализм в относительном - это все та же гордыня ("мои принципы", "принципами я не поступлюсь"). Если есть Бог - принципы эти просто не нужны (ибо достаточно, что есть Бог!). Если нет - то все равно грош им цена и ни от чего они не спасают и ничего не создают...

* Пятница, 11 октября 1974

Вчера весь день - церковные заседания. Буря в связи с приездом в Америку (в феврале) патриарха Пимена. Две непримиримые по отношению одна к другой позиции, обе мне, так сказать, "понятные". Как всегда, невозможность для меня быть целиком на одной из сторон... Мучительное раздумье, как разрешить эту дилемму, что правильно, что по совести!

* Понедельник, 21 октября 1974

Все эти дни так занят, что до тетрадки не добраться. Хочу хотя бы отметить то, чего не хочу забыть:

- в четверг и пятницу (17-18) - поездка в Moravian College в Bethlehem, Пенсильвания; сама поездка солнечным осенним днем, и "уют" этого города, "моравского" квартала, таромодного отеля, маленького "восприимчивого" колледжа. О Солженицыне, о Православии;

- в пятницу же вечер со Шрагиными и Литвиновыми;

- первый номер "Континента";

- вчера - вечер у Штейнов;

- работа над статьей для "Континента" ("Кризис христианства и христианство как кризис");

- правка корректуры для моего "Baptism".

"Диссиденты": сближаясь с ними, постепенно узнавая их, одновременно сознаешь и близость к ним, и отрешенность от их "бурлящего" сознания. Все это подлинно - и острая ностальгия, и обостренность сознания, и желание "высказаться", но - одновременно - и болезненно. На них можно было бы научно, "феноменологически" изучать зарождение эмигрантского сознания, его неизбежной "пустозвонности". Особенность этих диссидентов в том, что они уже и там, в своем маленьком московском мирке, были отчасти пустозвонными, не имели приводного ремня ни к какой реальности.

В связи со всем этим - размышление о Солженицыне, о его отталкивании от диссидентов, о его растущем одиночестве, неизбежном для каждого, кто не хочет "раствориться", кто имеет свое дело и призвание.

От эмиграции, от всей ее полувековой истории останутся, как ни странно, те, кто остался внутренне от нее свободен, отстранен и кто делал свое дело. Вот уж действительно - une passion inutile [108]...

* Вторник, 22 октября 1974

Сегодня - сон, о котором я все забыл, кроме чувства какой-то невозможной любви, нежности, чистейшего счастья, действительно "касанья" чему-то. После этого я проснулся, и сразу же зазвонил - по-ночному тревожно и даже страшно - телефон. Было 4.30 утра. Какой-то голос, не то пьяный, не то сумасшедший, обличающий меня в том, что я "иезуитский священник". Странный контраст: этот удивительный свет во сне, эта пугающая "тьма" наяву...

Вчера у меня на дому - факультет [109]. Сравнительно мирно. Но, Боже мой, как трудно людям не то что соглашаться друг с другом, а просто слышать друг друга. И если это так в маленькой группе якобы единомышленников, то что же сказать о мире at large [110]? Реальность разделения и отчуждения - как суть "первородного греха". Но потому и единство невосстановимо иначе как во Христе.

Длинное письмо от Андрея с подробностями о кончине Николая И. [111]. Как все меняются, какими другими становятся люди, когда входит в их жизнь настоящее горе.

Холодные, прозрачные, солнечные дни. Медленно падающие листья. Всегда поражающее меня печально-светлое торжество осени.

Как я прав, мне кажется, в моем убеждении, что прежде, чем чему-либо другому, Христос "противостоит" религии, ее затягивающей, двусмысленной, соблазнительной мути. В падшем мире самое страшное - это падшая религия. Тут набито бесами.

Нашел в записной книжке 1959 г. следующую выписку из "Memoires Interieurs" Мориака:

"...le combat de ceux qui dans l'Eglise croient que "c'est vrai", contre cet qui jugent que "c'est utile"" (p.155). И дальше: "Pour moi je ne cesse d'apprendre des Provinciales, ecrites sous une monarchie absolue, et par ce chretien exemplaire a qui le Christ avait parle durant la nuit des "resurs de joie", ce qu'est la liberte des enfants de Dieu et que contre elle rien ne prevaut. C'est elle qui donne son prix a la destinee d'un homme. C'est elle que nous devons preserver dans notre proper vie, dans la nation, dans l'Eglise..." (p.156) [112].

* Четверг, 24 октября 1974

Вчера купил и частично прочел "The Limit of Growth"5, доклад того Римского клуба, на который постоянно ссылается Солженицын. А также L'Express и L'Observateur. Это все растущее ощущение тупика, кризиса, паники, чувство распада того мира, в котором мы живем. "The global needs, the national means..." [113]. Удивительная вещь: "прогресс" создал, так сказать, "единый мир" и, одновременно, маленького человека, лишенного мировой перспективы. Против global needs человечество защищается уходом во все "маленькое", но совсем не в то "раскаяние и самоограничение", к которому призывает Солженицын.

Уверен, что христианская эсхатология тут "очень причем" и что на нее должно быть направлено сейчас христианское сознание.

Только что длинный разговор с К.Т. Удивительно, как, только стараясь помочь другому, сам начинаешь "понимать"!

Человек хочет быть любимым - и потому страдает. А разрешение в том, чтобы полюбить. Это божественное решение: так все "проблемы" решает Бог: любя, а не ища ответной любви.

* Пятница, 25 октября 1974

Вчера за ужином у Т. - Н.Н. (стареющий, элегантный, красивый педераст): "Я обожаю Афон, я каждый год езжу на Афон, нужно спасти Афон..." Как часто замечал я эту тягу к "Афону" (или к подобным же реальностям, целиком оторванным от мира и жизни) у людей такого типа. Это их "алиби" для самих себя. Не ходить же ему в скучный приходской храм - вот он и любит "Афон". А почему, в сущности, нужно спасать Афон, если Афон не "спас" Православие? Есть "православие", живущее пафосом спасения собственных исторических обломков: "восточных патриархатов", "Афона", "быта". И вот включи в свою жизнь одну такую "заботу" - и совесть чиста. Как в большом, так и в малом. И трупный яд разлагает Православие. Но на этот-то "запашок" и тянет неудержимо "религиозных" людей. Им искренне кажется, что этот "запашок" и есть Православие...

* Понедельник, 28 октября 1974

Поездка в Оттаву и Монреаль. Лекции, службы. "Bain de foule" [114]. В промежутках - на аэродромах, в одиночестве аэропланов - чтение книги Th. Molnar [115] о Сартре. Какой больной должна быть наша эпоха, если эта "философия", сотканная целиком из отрицаний, капризов, каких-то ребячьих скачков и словесного тумана, могла стать "властительницей душ". Страшен не Сартр (он жалок), страшна доверчивость "интеллигенции", страшна ее готовность принять что угодно "на веру" кроме веры, страшна очевидная за всем этим ненависть к Христу. В этом смысле, конечно, Сартр - "дьявол", одно из бесчисленных воплощений зла. Компоненты дьявола: во-первых, основоположная, все собою пронизывающая тьма (хула на творение); во-вторых - ложь (он искони лжец), перетолковывание, извращение, подтасовка, подмена белого черным; в-третьих, страстное желание заменить Бога, найти другой "абсолют", "спасти"; в-четвертых, полная плененность собой и этой ложью, невозможность увидеть свет, ненависть к нему. Негативная сотериология - отсюда ее успех... "Ибо люди больше возлюбили тьму, нежели свет..." [116].

В Оттаве встреча с Борисом Гореловым, моим одноклассником по гимназии, которого я с тех пор - лет тридцать с чем-то - и не видел! Удивительно, как в седом, пятидесятилетнем человеке сохраняется и живет "мальчик". Словно не "зрелый возраст" и не "старение" - сущность человека, а только и навсегда l'enfant qu'il fut [117]. Борис всегда был "раненным жизнью" - и вот такой же: испуганный, всего боящийся, так очевидно проживший как-то "рядом" с собственной жизнью.

И там же - в Оттаве - другая встреча, тоже с детством и юностью: Саша Яконовский (корпус, а потом - в 41-42 годы - [лагерь в] Verrieres le Buisson). Тоже седой и тоже тот же: "авантюрист", полная противоположность Горелову. И вот оба живут в Оттаве (!) и "отрицают" друг друга, хотя, может быть, общее детство могло бы быть светом, прорывом из одиночества.

Горелов: "Ты знаешь, я, когда приехал в Париж, пошел en pelerinage [118] на [ту улицу] Bd. d'Auteuil, где была гимназия..."

Яконовский: "Ты знаешь, у меня сохранились стихи Кирилла Радищева, я тебе их пришлю..."

Встречаемся - в прошлом, в детстве, обмениваемся обрывками чего-то безнадежно ушедшего и о котором, когда мы умрем, никто не сможет вспомнить. Как мы определены детством!

* Вторник, 29 октября 1974

Сегодня нашему маленькому [внуку] Ивану десять лет! А как будто это было вчера: я прилетел в Бостон, меня встретил Сережа - он тогда учился в Гарварде - и мы, позвонив с аэродрома, узнали, что у Ани родился сын. И, значит, с тех пор прошла огромная часть жизни, и умом, конечно, я могу восстановить ее "содержание". Но время, все это длиннейшее время, его реальность - провалилось, кануло в какую-то бездну. Между сегодняшним туманным утром и тогдашним солнечным осенним днем - как будто ничего! Время не течет, а проливается...

Пишу это перед отъездом в Тихоновский монастырь - до четверга! Митрополичий Совет, Архиерейский Синод. Три дня разговоров, три дня участия во всяческих "борьбах", в человеческом непонимании. Три дня усилий все это сгладить, выпрямить, и всегдашний вопрос в душе: нужно это или не нужно? И если нужно, то, собственно, что нужно и что не нужно?

За окном - утренний туман и сквозь него ярко-желтая листва. По веткам бегают белки. Все живет и движется во времени, которого нет. Удивительно. Духовная жизнь: претворение этого "нет" в реальность тем, что есть. Падшая жизнь: растворение в этом "нет". Но это кажется реальностью, тогда как - на деле - не реально. А то - извне - кажется нереальным, хотя - на деле - только одно и есть реальность. Это приобщает смерти, то - жизни.

Духовная жизнь: собирание, стяжание "реальности", которая и есть тело воскресения. Душа создает себе тело - Тело Христа - все творение, как наш мир, как наша жизнь. Иначе - "воскресение тела" не имеет смысла. Тело - это только общение, это превращение мира в "себя", в "жизнь". Создание тела, создание своей вечности. Вот почему так бесконечно драгоценно время. В нем сеется тело душевное, без которого не восстать - телу духовному... [119].

* Четверг, 31 октября 1974

Четыре часа дня. Только что вернулся из монастыря, с Синода - теплым, почти жарким днем, по пенсильванским просторам, залитым солнечным туманом. Два дня страшного напряжения, закулисных разговоров, попыток предотвратить столкновения, борьбу, бессмысленные стычки. Успех в этом. И потому чувство полной "выжатости". Описывать все это не стоит: в историю оно не войдет. Но - еще один малюсенький - и каким усилием! каким трудом дающийся! - шаг в сторону какого-то просветления церковной жизни. Всегда, неизменно тот же опыт: о маловеры!.. Едешь с унынием и со страхом, возвращаешься "свидетелем" Духа Святого в немощах и падениях церковной эмпирии.

Сегодня испытал чувство, которое испытываю часто, - это чувство конца: конца учебного года, конца съезда, собора - как сегодня. Только что все кипело, было напряжено. И вдруг все начинает "сквозить". Кончено. Прошло. Пусто, светло и немного грустно... И сразу - "il faut tenter de vivre..." [120]. Особая окрашенность, особый вкус времени - в "канун", либо же "конца" и т.д.

* Пятница, 1 ноября 1974

Toussaint [121]. В детстве - первые каникулы учебного года. В этот день всей семьей обедали [у тетушек] на St. Lambert, потом ехали на могилу дедушки на [кладбище] Pantin. Память о вакханалии цветов на парижских кладбищах, особенно хризантем. Память об этом сочетании "черноты" дня (сумрачно, дождливо, темно) и ярко разукрашенных могил. В 1935 г. после этого дня у меня сделался перитонит, и я чуть не умер.

В монастыре (ночью, после изнурительных заседаний) прочел книжечку Jeanson о Сартре в коллекции "Les ecrivains devant Dieu".

"Je fus conduit a l'incroyance non par le conflit des dogmes, mais par l'indifference de mes grand-parents". Cette notation, - пишет Jeanson, - m'apparait capitale... La croyance en Dieu (a cette epoque et dans ce milieu-la) se sentait si assuree d'elle meme qu'elle en etait devenue paisible, tranquille et prodigieusement discrete: au point qu'un athee, aux yeux d'un croyant, faissait figure d'originale, de "furieux", de "fanatique encombre de tabous" - un (Sartre:) "maniaque de Dieu qui voyait partout son absence, et qui ne pouvait ouvrir la bouche sans prononcer Son nom, bref d'un monsieur qui avait des convictions religieuses". La bonne Societe, elle, n'en avait point: elle "croyait en Dieu pour ne pas parler de Lui..." (p.42-43) [122].

Смотря на семинаристов - и наших, и тихоновских: религию можно любить совершенно так же, как что-либо другое в жизни: спорт, науку, собирание марок. Любить ее за нее саму, без отношения к Богу или миру или жизни. Она "занимает" и "занимательна". Тут все, что любит особый тип человека: и эстетика, и тайна, и священность, и чувство собственной важности и "исключительности", глубины и т.д. Но эта религия совсем не обязательно вера, и в этом-то и вся трудность "религиозной проблемы". Люди ждут и жаждут веры - мы предлагает им религию. И это противоречие, это "несовпадение" все глубже, все страшнее.

* Суббота, 2 ноября 1974

Проснулся в восемь (Льяна в Монреале). Думал сразу начать работать в это лучшее из всех - субботнее - утро. Не тут-то было. Телефон за телефоном (один Никола Арсеньев "держал" около получаса!). И вот садишься за стол уже изнуренный, выжатый, brouille [123]... День - эта длинная спокойная перспектива - подпорчен. Уныние и раздражение.

Вчера вечером - длинный разговор с Томом о библейском семинаре, затеянном [профессорами семинарии]. Безнадежность этого подхода к Библии. Я давно уже убежден, что православные должны были бы, прежде всего и раз и навсегда, отделаться от "псевдопроблем" вроде "природы боговдохновенности" и т.д., от богословского тупика . Пока писал это - еще два телефона. Безнадежность любого "плана". Все равно кто-нибудь его нарушит.

* Воскресенье, 3 ноября 1974

Весь день в Wayne: десятилетие прихода. Как всегда - радостное чувство от успеха такого прихода, от осмысленности богослужения, храма, всего "тона". На этом можно строить.

Размышления о власти в связи со скриптами о солженицынском "Письме вождям". Вчера и сегодня прочел книгу J.F. Revel "Lettre ouverte a la droite [124].

* Понедельник, 4 ноября 1974

Двадцать восемь лет с посвящения сегодня на rue Daru в диаконы.

Упадок сил - после напряжения прошлой недели. Остаешься один - и "падают руки". И все кажется ненужным - и статья, которую пишу для "Континента" Максимова (о кризисе христаинства и о христианстве как кризисе), и все дела, которые нужно сделать, и бумаги, которыми завален стол. Все вокруг как будто так ясно знают, что нужно, чего не нужно, все "целеустремлены" - а у меня почти всегда такое чувство, что я этого-то и не знаю. А скорее - maintenance job [125]: чтоб не испортился "водопровод", чтобы проходила вода, свет, добро. Не знаю. Нет у меня "убеждений", а скорее только "реакции", что-то вроде камертона в душе.

В новой книге "Нового журнала" (№116) последние записи Бунина: какое страшное, полное отчаяние, страх смерти, одиночество. И злоба! И самолюбие!

И вот, выходит, каждый "бубнит свое" пока есть силы и потом оказывается одиноким, ненужным.

По-видимому, нужно просто знать и помнить, что "бывает такое небо, такая игра лучей..." [126].

* Вторник, 5 ноября 1974

Получил извещение, что моя "Life of the World" вышла по-немецки (в Швейцарии) - это ее шестой перевод.

Профессор Monas из Austin пишет, что в прошлом году в Ленинграде встретил группу студентов, у которой мое имя было "watchword" [127]... И вот приглашает в Austin на десять дней и предлагает 1500 долларов! Америка.

Несколько страничек из книги Huizinga об Эразме.

С утра темно и дождливо. Листья почти все опали.

* Среда, 6 ноября 1974

Вчера, вернувшись с голосования, весь вечер слушали о результатах выборов по телевизии. Разгром республиканцев, расплата за Никсона и за [уотергейтское дело]. Никсон, меж тем, при смерти... Удивление, даже страх от мысли - от кого, от чего зависит наша жизнь, от трагикомической природы земной власти и земных властителей. Пожалуй, только в одном месте Евангелия, в вопросе Христа: "Чье это изображение?" - слышится в нем презрение. Огромная страна погружается в кризис, потому что президент болен патологическим недоверием и видит всюду заговоры против себя. Никсон, Сталин - что-то очень важное для понимания феноменологии власти. В том-то и ужас, однако, что они - исключение, подтверждающее правило о "демонизме", присущем власти...

* Четверг, 7 ноября 1974

Вчера в Нью-Йорке. Завтрак с о. Кириллом Фотиевым. Радио "Свобода": проводишь там полчаса, но погружаешься зато в типично эмигрантскую атмосферу, сотканную из страха, сплетен, недоброжелательства и твердокаменной "правоты". Трагедия эмиграции, прежде всего, конечно, в выпадении из времени и потому - остановке времени. Как замирают люди с открытым ртом и поднятыми руками, когда останавливают фильм. Рот и руки и вся поза выражают движение, а на самом деле все неподвижно и окаменело. Это окаменение во всем - в спорах о "русскости", в "национальных организациях", потому что оно в самом сознании. Поэтому эмиграция реакционна по самой своей природе. Не участвуя в реальной жизни страны, народа, культуры, она может только "реагировать", но реакция эта, определенная изнутри этим отрывом, мертворожденная, иллюзорная. Все это я почувствовал, если не осознал...

* Пятница, 8 ноября 1974

...в сущности очень рано, пожалуй, еще в корпусе. Уже тогда, мне кажется, я сознавал, что вся эмигрантская риторика (вроде "Церковь - это все, что у нас осталось от России... будем хранить ее...") - изнутри ложная, духовный тупик. Но вот прошло несколько десятилетий, и этот тупик все еще тут...

Пишу это, вернувшись утренним аэропланом из Rochester, где вчера вечером я читал лекцию в университете. До этого провел несколько преуютных часов у о.Ф.Войчика, с которым мне всегда как-то особенно хорошо. Три чудных мальчика.

Сегодня - сорок один год со смерти [в корпусе] нашего директора ген[ерала] Римского-Корсакова, человека, сыгравшего в моей жизни большую роль: открывшего мне русскую поэзию и литературу. Он меня особенно любил, всегда выделял и давал мне тетрадки с переписанными от руки стихами. И это в корпусе, где дальше погон, полков и "русской славы" никто не шел. Его смерть была моей первой сознательной встречей со смертью, и притом очень реалистической. Из-за узости коридора в его спальню нельзя было внести гроб, и мы - старшие кадеты - несли его на простыне в корпусную церковь. Он умер от рака желудка, и потому трупный запах был страшный, невыносимый... Тогда я в первый раз осознал разлуку, пустоту, остающуюся после смерти близкого в жизни, призрачность самой жизни.

И именно после его смерти начался мой внутренний отрыв от корпуса, все в нем стало пресным, пустозвонным, и через год с небольшим я сам попросил маму перевести меня во французский лицей, куда (осенью 1935 года - Lycee Carnot) я и перешел.

Если мерить жизнь решающими "личными" встречами, то получится, пожалуй, так: ген.[ерал] Римский-Корсаков, о.Савва (Шимкевич, "поручик"), В.В.Вейдле, о.Киприан. Каждый из них что-то действительно "вложил" в мое сознание, тогда как другие только так или иначе влияли на него. И это так потому, наверно, что каждый из этих четырех не только что-то "давал", но и брал от меня - то есть любил меня, и я, следовательно, был ему нужен. Каждый раз здесь был своего рода "роман", а не только умственное общение. И этого "романа" совсем не было с другими, может быть гораздо более замечательными людьми: Карташевым, Булгаковым, Зеньковским. Насколько же, по-видимому, личная встреча и взаимность и личная любовь важнее в жизни, чем "умственное" влияние. А вместе с тем точно описать и определить, что эти четыре мне дали, - невозможно, "влияние" же других вполне для меня очевидно.

Осень. Все больше неба, все больше этого удивительного, отрешенного света.

* Понедельник, 11 ноября 1974

В пятницу вечером - приезд из Парижа племянницы Наташи. В субботу после всенощной - Тихон и Марина Трояновы. Рассказы о только что кончившемся в Дижоне втором съезде православной молодежи. Семьсот человек!

Вчера - на храмовом празднике в Sea Cliff'е [128]. Два архиерея, крестный ход, изумительный солнечный день, радость от погружения в "праздник" и празднование. Потом банкет и моя для меня самого неожиданно "сильная" речь. Сильная в том смысле, что выливается в исповедание действительно и предельно искреннего убеждения, что наше "американское" православие не только не "измена" русскому, а его исполнение, его торжество... Вечером страшная усталость от всего этого.

* Вторник, 12 ноября 1974

Восемь тридцать утра. Сижу в своем кабинете, вернувшись с утрени. Перспектива дня: экзамен по литургике, дантист, заседание Малого Синода, заседание "исполкома" Trustees [129], лекция на [вечернем курсе] Extension Program [130], общая исповедь. Кроме того, нужно найти время и написать на завтра очередной скрипт для радио "Свобода". Вот! В такие дни встаешь уже усталый... Кроме того - просьбы о встречах: студента Колумбийского университета, пишущего о Солженицыне, англиканского монаха их Англии, Верховского, собрание о новой постройке. Каждый день что-то, что выбивает из колеи, причем уже неясно, что и в чем сама "колея", если не в постоянной суматохе и трепке нервов.

Эти дни - с племянницей Наташей. Удивительная, прозрачная, светлая - naturaliter christiana. "Утешение", исходящее от таких людей.

Вчера вечером - заседание нашего Faculty, мирное и дружное. Доклад "историков" - Мейендорфа и Эриксона. В связи с этим размышления - опять и опять! - о богословском образовании вообще, об "истории" в частности. В идеале изучение истории Церкви, конечно, должно освобождать человека от порабощения прошлому, типичного для православного сознания. Но это так в идеале, увы. Помню, как медленно я сам освобождался от идолопоклонства Византии, Древней Руси и т.д., от увлечения, от "игры". А теперешний студент, определяемый в первую очередь незнанием истории вообще, никакой истории, еще меньше способен к нахождению собственного синтеза и "целостного мировоззрения". И главное здесь в том, что у Церкви нет "священной истории", подобной истории библейской. А между тем наше преподавание, выделяющее "историю" Церкви, как раз и превращает ее, волей-неволей, в священную историю и тем самым извращает, прежде всего, само учение о Церкви, восприятие и переживание ее сущности. Тут что-то крайне неладно, но как это исправить, как, прежде всего, это дать понять, формулировать - не знаю. И потому - неуверенность, разлад. С одной стороны - согласие с "историками": вне исторического подхода возникают ложные абсолютизмы. С другой - [согласие] с "пастырской" фракцией, стремящейся ограничить историю в пользу реальной, живой, существующей Церкви... Выходит так, что определение Церкви требует определения "историчности" Церкви и, следовательно, "истории Церкви" и ее изучения...

Основная "формула", мне кажется, все та же: эсхатологическая. Церковь - это присутствие во времени, в истории святого и священного, но не по принципу дихотомии "священное - профанное", а по принципу эсхатологическому - для возможности все во времени и в истории относить к Царству Божьему и тем самым оценивать его. Но в этом смысле Церковь и не имеет сама никакой "истории" как священной категории собственного бытия. Ее жизнь всегда "сокрыта со Христом в Боге", живет она подлинно не историей, а Царством Божиим. Поэтому ее история есть всегда и только история ее встречи с миром, всегда и только "соотношение". Вселенские Соборы, например, не суть какие-то "священные события" per se, "онтологически", в духовной реальности никакой "эпохи Вселенских Соборов" нет. Качественно они ничего не меняют в Церкви и в этом смысле - "относительны", как и все формы и выражения Церкви, вся ее "видимость" и "историчность". Их важность в том, что они всегда ответ миру, утверждение возможности спасения и преображения. Но как только мы их "абсолютизируем", то есть делаем ценностями в себе, а не по отношению к миру, как только, иными словами, мы делаем их самих "священной историей", мы лишаем их их подлинной ценности и подлинного значения. Такова очевидная греховность "абсолютизации" в Православии ее исторической культуры: пяти восточных патриархатов, переживание греками "Вселенского Патриарха" как священной и вечной категории Православия и т.д.

Поэтому богословской предпосылкой изучения истории Церкви должно быть как раз освобождение истории Церкви от ее священного абсолютизирования. Между тем как изучение это, сосредоточенное уже давно на Церкви в себе, а не на соотношении ее с миром, культурой и т.д., и создает этот опасный и вредный подход: "священная история". Вместо освобождения получается порабощение, которое и является, увы, основным бременем Православия.

* Четверг, 14 ноября 1974

Письмо от Солженицына. Смешно, как с некоторых пор что-то как будто чуть-чуть "надломилось" между нами. Письмо очень милое, с предложением встречи в декабре, в Париже, но вот словно все очевиднее разница в "длине волны". Солженицын пишет:

"...с интересом прочли Ваш разбор "Архипелага" [я послал ему по его просьбе мои тридцать скриптов]. В одном месте нашел я противоречие и не пойму: у Вас ли это противоречие или Вы вскрыли его у меня. Именно: с одной стороны, следователи - только держатся за положение, за власть, "люди без верхней сферы". С другой стороны, и в "Архипелаге", и в моем споре сейчас с Сахаровым я настаиваю, что вся правящая клика (даже помимо своей воли и ведома) пронизана идеологией и именно ею опасен режим и именно его, а не "просто злодеяниями" совершены все злодейства. Второе мне кажется самым верным, но, может быть, где-нибудь допустил противоречие...?"

Мне же кажется, вернее - я убежден, что если исходным целительным у Солженицына был его "антиидеологизм" (см. мою "Зрячую любовь"), то теперь он постепенно сам начинает опутывать себя "идеологией", и в этом я вижу огромную опасность. Для меня зло - прежде всего в самой идеологии, в ее неизбежном редукционизме и в неизбежности для нее всякую другую идеологию отождествлять со злом, а себя с добром и истиной, тогда как Истина и Добро всегда "трансцендентны". Идеология - это всегда идолопоклонство, и потому всякая идеология есть зло и родит злодеев... Я воспринял Солженицына как освобождение от идеологизма, отравившего и русское сознание, и мир. Но вот мне начинает казаться, что его самого неудержимо клонит и тянет к кристаллизации собственной идеологии (как анти, так и про). Судьба русских писателей? (Гоголь, Достоевский, Толстой...) Вечный разлад у них между творческой интуицией, сердцем - и разумом, сознанием? Соблазн учительства, а не только пророчества, которое тем и сильно, что не "дидактично"? Метеор, охлаждающийся и каменеющий при спуске в атмосферу, на "низины"? Не знаю, но на сердце скребет, и страшно за этот несомненный, потрясающий дар...

Завтрак вчера с Н. Разговоры только о христианстве, только об "истине". И этот ужасающий тон - высокомерие, оскорбительное недоверие, сверху вниз - по отношению к подающим нам лакеям... Грустно и противно.

Показывал Нью-Йорк Наташе. Бродвей. Наш дом против Union Seminary, Центральный парк, гостиницу "Plaza", Парк-авеню. Холодный, ветреный, солнечный день. "Ретроспектива". Смотря на окна нашей квартиры (одиннадцать лет!) подумал: сколько уже и в этом нью-йоркском периоде нашей жизни кончилось, стало далеким прошлым: лекции у Новицкого, Гагарины, литературный кружок у нас, дружба с Карповичем, с Ю.П.Денике, встречи в пиццерии с Варшавским, ужины у Терентьевых, завтраки в Steak de Paris (даже дом разрушен!). Все это десятилетие пятидесятых годов - до переезда в Crestwood, то есть когда мне было между 30 и 40 годами! Еще все-таки молодость. Шестидесятые годы: отрыв от всего этого, даже физический - [переезд] в Crestwood. Страшное бремя "церковной работы". Смерть: Карповича, Денике, Гагарина, Новицкого, Терентьева, смерть, проводящая черту между настоящим и тем, что внезапно претворяется в прошлое... Семидесятые годы: начало шестого десятка, то есть, в сущности, старости или хотя бы только старения. Снова Россия: Солженицын, диссиденты, "Вестник". Может быть, начало некоего внутреннего "синтеза", какого-то уже все на свои места расставляющего "видения"? А также - несомненная полнота семейного счастья: дома, в детях, во внуках. Присутствие "тайной радости". "Высоким полднем плавились года..." [131]. Когда смотрю назад - всегда звенит в душе эта строчка (откуда?). Прежде всего вижу озаряющее эти годы солнце, этот "высокий полдень".

А над миром - тьма, приближение какой-то страшной ночи (вчера на площади Объединенных Наций тысячи полицейских: речь Арафата, манифестации...). В памяти: четыре удивительных - и таких разных - десятилетия: тридцатые годы - парижская юность, золотой век эмиграции и последние лучи старого европейского мира. Сороковые - война, крушение этого мира, подворье, семья, священство, молодость. Пятидесятые - "благополучие", "творчество". Шестидесятые: "engagement" (Церковь). И вот вдруг: такое сильное ощущение, что прошлого-то гораздо больше, чем будущего, что все отныне будет итогами, раскрытием того, что уже было, уже дано...

"Десятилетия"
1 ноября 1930 г. - поступление в корпус
8 октября 1940 г. - поступление в Богословский институт Париж
8 июня 1951 г. - отъезд в Нью-Йорк Нью-Йорк
14 октября 1962 г. - переезд в Crestwood Crestwood

* Пятница, 15 ноября 1974

Вчера длинное письмо Никите в связи с письмом ко мне Солженицына. Поделился с Никитой моими волнениями о скольжении С. в сторону "идеологизма" и "доктринерства", непонимания им церковной ситуации и т.д. Кончаю письмо так: "Пишу Вам все это, как думаю и чувствую. Может быть, целиком ошибаюсь и в мыслях, и в чувствах, чему первый буду очень рад. Люблю его так же, даже больше - ибо теперь с какой-то болью за него. Все данное и подаренное им воспринимаю и переживаю так же - как одно из самых радостных, больших, решающих событий даже личной жизни. Ни от одного слова, написанного о нем, не отрекаюсь. Но вот когда натыкаешься на самое для себя святое и "последнее": не Церковь для России, а только в бесконечно трансцендентной, самоочевидной, все превышающей истине Церкви - и сама Россия, и все в мире, тогда чувствуешь и самоочевидную границу согласия - даже со святыми и гениями... Тут смириться должен он, тут правда, ему неподсудная и, главное, несводимая ни чему, даже самому любимому, самому драгоценному в "мире сем"".

* Воскресенье, 17 ноября 1974

Сегодня после обедни в воскресной тишине дома (солнце, голые деревья) слушали Matthaeus Passion [132] Баха. Всегда, слушая их, вспоминаю "встречу" с этой удивительной музыкой в нашем домике в L'Etang la Ville. Она тогда буквально "пронзила" и восхитила меня. И с тех пор всегда, когда слушаю ее, особенно некоторые места (плач "дщери Сиона", последний, завершительный хорал), думаю то же самое: как можно в мире, в котором родилась и прозвучала эта музыка, "не верить в Бога"?

Встреча вчера, до всенощной, с Mark Tweedy, англиканским монахом из Community of the Resurrection [133], с которым я встречался в Англии на съезде Fellowship'а [134] в 1948 или 49 году. Всегда поражает удивительная детскость, присущая этого рода людям. Их трудно представить себе грешащими. И пахнуло Англией, вернее - моими встречами с Англией в 1937-1938 гг. и потом после войны.

Занимаюсь исправлением "самиздатовского" перевода моей "For the Life of the World". Странное и радостное чувство: эту книгу кто-то переводил, кто-то читал там.

Вчера Connie принесла мне мою только что вышедшую книжечку "Liturgy and Life" [135]. Удивительно: когда читаешь "самого себя" напечатанным, "опубликованным" - точно читаешь написанное кем-то другим. Всегда узнаешь что-то новое.

Сегодня в "New York Times" малюсенькая статейка (на седьмой странице) о пресс-конференции Солженицына в связи с выходом сборника статей "Из-под глыб" (Шафаревич, Агурский, Барабанов и др.). Знаю, как он к этой пресс-конференции готовился, какое придавал ей значение. И вот - несколько строчек, и больше ничего...

* Понедельник, 18 ноября 1974

Ужин у Кишковских. Впечатление от обоих - света, простоты, неподдельного добра. Ни о чем "важном" не говорили, а чувство такое, что прикоснулся к свету.

Смутный сон, в котором почему промелькнул Л.А.Зандер, что-то тяжелое и неясное. Проснувшись, понял: это запало в сознание после известия] о только что скончавшемся Лаури. Тогда еще подумал об ужасе этого умирания заживо, о том страшном времени, когда человек, игравший "активную роль" (как Лаури в Париже сороковых годов, эдаким был генералом), еще жив, но уже как бы "выведен в расход", не нужен, начисто, наглухо забыт. Понял с жалостью эти так надоедающие всем звонки А. Он знает, что, если он не напомнит о себе, никто не вспомнит, и вот эта патетическая борьба с погружением в небытие, с "раковинным гулом небытия" [136]. Ощущение заживо погребенного...

Сережа передал мне вчера ленту о пресс-конференции Солженицына: она длилась четыре часа! Причем в начале он говорил два часа... Лента упоминает "усталых журналистов".

Выборы в Греции. Атмосфера войны на Ближнем Востоке. Забастовка во Франции. Абсолютная неразрешимость ни одной из этих проблем при теперешнем подходе: "правa"...Правда Солженицына и его рецептов раскаяния и самоограничения. Но это требует духовной революции, для которой в теперешнем человеческом сознании нет решительно никаких предпосылок. Человек] знает только самоутверждение и обличение чужой неправоты. Мы живем в шизофрении: христианская мораль, в ту меру, в какую она вообще была воспринята, воспринята была только как мораль индивидуальная. Но в отношении своего народа, своей церкви и т.д. христиане первые (после евреев) живут самоутверждением, гордыней и "экспансией". Откуда же взяться "раскаянию" и "самоограничению"? "Я", может быть, и уступлю, "мы" никогда не уступим, потому что мы правы, всегда правы, не могли бы секунды прожить без своей правоты. Или тогда - омерзительное биение себя в грудь, как у американских либералов в отношении негров, "третьего мира" и т.д., или у кающихся русских интеллигентов. Тогда как смысл христианства в том, чтобы быть правым и уступить и в этом дать засиять победе: Христос на кресте - и "воистину Человек сей сын Божий..." [137]. В четверг вечером, накануне Рождественского поста, говорим, вернее - пытаемся говорить все это студентам. Почему пришествие в мир Бога в образе "Отроча Младо" не только "кеносис" [138], но и самое "адекватное" Богоявление. Поэтому-то в нем так очевидна, так божественна - ненужность силы, славы, правоты, прав, самоутверждения, авторитета, власти, всего того, что нужно только там, где нет истины, и что, поэтому, не нужно Богу. Навсегда поразившие, убедившие меня слова Claudel'a: "et j'ai compris l'eternelle enfance de Dieu..." [139].

Удивительная логика, явленная христианством: сумма грешных людей "дает" Церковь, Тело Христово, а в "миру" наоборот: сумма индивидуально и скромных, и жертвенных, и во всех смыслах, возможно, "порядочных" людей "дает" дьявольскую гордыню, коллектив, живущий самоутверждением. Увы, однако, и Церковь живет "мирской", а не христианской логикой.

Перечитал написанное и остановился на словах "L'Etang la Ville". Мы прожили там почти шесть лет! С 1945 по 1951. Оттуда я ездил посвящаться, а потом - служить в Clamart. Оттуда также поехал - в октябре 1945 - на свою первую лекцию в Институте. Оттуда Льяна ездила в Clamart к родителям рожать Сережу и Машу. Мы были тогда невероятно бедны (иногда, накормив детей, сами не ужинали), но какие же это были счастливые годы! Жили прямо на опушке леса, в продувной избе. Часто гуляли по лесу - помню почему-то одну такую весеннюю прогулку, яркость березовых стволов, ландыши, и почему-то это осталось в памяти связанным со словами "Христос - новая Пасха"...

* Вторник, 19 ноября 1974

Вчера в Льяниной школе попытка девочки шестнадцати лет покончить самоубийством. И самое страшное, что это уже почти не удивляет!

За кофе сегодня утром разговор с Льяной о "сравнительной литературе". Русская литература - ничего не боится! Прет напролом, лезет на самый верх или в преисподнюю, карабкается, падает, снова карабкается. Невероятные удачи - добрались, доползли, и невероятное падение. Отсюда у некоторых (у Л., например) инстинктивный страх перед нею. Английская литература мне всегда кажется начиненной подспудным "фрейдианством", своего рода самозащитой против него, неким "law and order" [140]. Немецкая - "Смерть в Венеции", где все, что происходит, происходит в конечном итоге только потому, что перенесено в Венецию, где, иными словами, "Венеция" и есть сущность драмы... И, наконец, французская - без "подспудного", но все же единственная в своем свидетельстве о "христианском человеке".

* Пятница, 22 ноября 1974

Введение во Храм, и всенощная и Литургия "удались", то есть совершилось то, пускай и мимолетное, "прикосновение" праздника душе, которое осознаешь только потом, но из которого все - знание, радость, понимание, свидетельство - и вырастает...

Вчера после обеда водил племянницу] Наташу по Нью-Йорку (33-я улица, потом Уолл-стрит, Фултон-стрит...). Страшно холодный, страшно ветреный, темный день. В ущельях-улицах между небоскребами трудно идти от ветра. Что-то грандиозное в этих громадах, в их скоплении в одном месте, в окруженности их водой с висящими над нею мостами (Brooklyn Bridge - весь кружевной, прозрачный, Manhattan Bridge...), и что-то, меня всегда "вдохновляющее". Идя с Наташей, показывая ей, думал о Солженицыне с его ненавистью к городам, асфальту, высоким домам. Он бы, наверное, проклял все это с ужасом и отвращением. А вот я не нахожу в себе ни этого ужаса, ни проклятия. Настоящий вопрос: есть ли это часть того "возделывания мира", которое задано человеку Богом, или нет? Солженицын, не задумываясь, отвечает: "Нет", но прав ли он? Он видит падение, извращение, порабощенность. А я, понимая весь "демонизм" этого (одно скопление банков чего стоит! Настоящая архитектурная литургия "золотого тельца"), спрашиваю себя: чего же это падение, чего извращение - ибо не могу отделаться от чувства, что и тут что-то просвечивает, чего падение не в силах до конца затмить. Но что это - не знаю... Знаю только, что есть и величие, и красота в этих царственно возвышающихся, грозно скопленных громадах, в их грандиозности и, вместе, простоте, в этих тысячах освещенных окон, есть гармония, есть "музыка".

Закончили вечер втроем в уютнейшем армянском ресторане на University Place.

* Суббота, 23 ноября

Сегодня - по делам семинарии - в Питтсбург, завтра - в Коннектикут. От всего этого вперед устаешь и запыхиваешься. Вчера, от усталости и также от отсутствия "дежурной" книги, читал Theatre de Maurice Boissard (Paul Leautaud) [141] и думал о разных "умах". Острый ум, глубокий ум, "интеллектуальный" ум и т.д. У каждого своя функция. Leautaud, очевидно, не понял бы ни одной строчки, скажем, Бергсона. А между тем его ум - острый, и функция такого ума - безжалостно разоблачать всякую фальшь, позу, претензию. Это как бы зеркало, в которое нужно время от времени взглядывать, чтобы проверять себя: а не поза ли это, не выспренная ли болтовня, не обман или самообман. Антидот того благочестивого и тем часто лицемерного благочестивого тумана, в котором живет большинство религиозных людей и в котором "everything goes" [142]...

Семь часов утра. Морозный, красный восход солнца.

* Воскресенье, 24 ноября 1974

Вчера почти целый день над статьей о мариологии. Как трудно сказать самое простое и самое главное! Все слова оказываются не "те", и понятным становится искушение "академического", "научного" богословия: вечно повторять - "научно" - то, что говорили другие, и еще - кто на кого и как повлиял...

Постоянное присутствие в доме глубокой грусти: Наташа... Как тут "помочь"?

Все продолжает быть залитым солнечным светом. Удивительная осень. За обедней сегодня вспоминал только что скончавшегося Жарковского. Вот уже и ранние "американские" годы уходят в прошлое.

* Вторник, 26 ноября 1974

В воскресенье в Коннектикут по делам семинарии. Образ преуспевшей Америки, богатства, успеха. Собрание в богатом доме, все крайне благопристойное. Но, Боже мой, с каким трудом в этой обстановке звучат слова о Церкви и о служении ей.

Сегодня утром - после утрени - длинный разговор с J.L., молодым студентом, об его "дружбе" с Я.Р. - другим, старшим студентом. Как говорить об этой извечной проблеме, как уберечь? От эмоциональности, сентиментальности, от этих под приторным покровом религиозной фразеологии и чувственности расцветающих "дружб", в которых уже ощущается головокружение перед пропастью. Пугать адом? Цитировать апостола Павла? Я знаю, что вдохновение собранности, чистоты, внутренней свободы есть преодоление "вверх" всех соблазнов, что если нужна борьба, то она возможна только во имя чего-то очень высокого и горнего. Своего рода "сублимация". Как провести черту между "половодьем чувств" [143] и извращением? Черту формальную, ибо "сердцем" я ее всегда в других ощущаю: это именно когда радость заменяется какой-то унылой "фиксацией", одержимостью, когда человек "закрывается" тому, что через все в этом мире светит и просвечивает. Тогда начинается "нощь безлунная греха".

* Пятница, 29 ноября 1974

Вчера Thanksgiving - у Тома и Ани. Вся семья, все внуки плюс Наташа и Алеша и Лиза Виноградовы: девятнадцать человек за столом. Чудный день! Сначала тихая, "легкая" обедня. Потом - уже по традиции - посещение имения Рузвельта в Hyde Park и Vanderbilt Museum на обрыве над Гудзоном. Зимнее прозрачное солнце, безветренный день, тишина этих парков, этих комнат, в которых когда-то было столько жизни. Не знаю, почему, но на меня все это действует неотразимо. И снова - этот удивительный свет, это где-то далеко за Гудзоном вспыхивающее в закате окно. Вечером - индюшка. Дети поют хором - "Да молчит всякая плоть", "Архангельский глас" и Christmas carols [144]. Беспримесное счастье, полнота жизни...

В среду - лекция в Brooklyn College. Час на метро - и словно в какой-то другой стране, другом городе вылезаешь наружу. Час в разговоре со студентами, и полное от этого удовлетворение. Утром проснулся со звенящим в голове стихом (Одоевцевой?):

Я помню, помню, я из тех,
В ком память змеем шевелится,
Кому простится смертный грех
И лишь забвенье не простится...

Сегодня вечером - Чалидзе, Литвиновы, Шрагины.

* Суббота, 30 ноября 1974

Вчера - "вечер диссидентов" у нас. Впечатление, что все это - очень хорошие люди: чистые, благородные, сердечные - в самом глубоком смысле этого слова. Но притом - люди без окончательного выбора и потому, в сущности, растерянные, потерянные. Они чудно могут анализировать все "тамошнее", но словно неспособны на выбор и цельность, на собранность и целеустремленность. Это не страх и не малодушие: каждый из них это доказал своим "диссидентством", это какая-то врожденная боязнь, испуг перед "абсолютом", боязнь потерять "свободу", "включиться"... По избитому шаблону: "суждены нам благие порывы..." [145]. Удовольствие от состояния "порыва". Sic et non. И от всякого толчка в сторону большей ясности, большего выбора - пугаются, сжимаются, уходят в себя и пассивно сопротивляются. Отсюда их нелюбовь - к Максимову, к Солженицыну. Они их пугают своим выбором. В сущности, идеал их - это быть расстрелянными во время безнадежной демонстрации. Amor fati [146]. Однако "человеческий тип" бесконечно привлекательный и столь же "мучительный". Сидели до двенадцати и уходить явно не собирались... Подтолкнул Миша Аксенов.

У русских: огромное, рыхлое, бесформенное - но всем этим сильное "я".

Двадцать восемь лет со дня посвящения в священники (преп. Никона Радонежского). Этот день помню с большой ясностью: как спускались с Льяной от метро по rue de Crimee к Сергиевскому подворью] и, так как было еще рано, зашли в парк] Buttes Chaumont. Помню серый, типично парижский день. Потом на Часах, когда кадил еще дьяконом, помню папу в церкви (необычно - на подворье). Сам момент хиротонии не помню. Только массу духовенства в церкви и радостного о.Киприана (он водил меня вокруг престола). После службы Андрей принес в алтарь греческую рясу, только что сшитую А.Л.Световидовой (ее привез с собой в Америку). Завтракали на Clichy у родителей], потом, на пути в Clamart, где я служил первую всенощную (а на следующий день - первую Литургию), заехали с Л. к дяде Мише Полуектову. А на следующий день - в воскресенье - днем я заехал к митрополиту Владимиру, и он подарил мне дароносицу. Помню проливной дождь на пустой rue Daru, фонари, Василий Абрамович Гаврилов, сторож, отвел меня в ризницу и подарил мне епитрахиль митрополита Евлогия. Все это было двадцать восемь лет тому назад! И остается от этого одно огромное чувство благодарности за все полученное в жизни, за все это ничем не заслуженное счастье, столько счастья! И пока пишу это, в окно вливается ярко-красный закат и озаряет книги, многие из них - еще подворских лет: Duchesne, Васильев (?) - купленные в подражание о.Киприану...

Только что завтракали в Scarsdale у Миши и Веры Бутеневых. Все дети - дома, и я всегда, глядя на них, думаю о том, как хорошо сотворил Бог человека (и это несмотря на то, что Алеша и Таня "не ходят в церковь"), - ибо из них, особенно старших, излучается красота добра.

* Понедельник, 2 декабря 1974

Только что проводил в Kennedy [147] - в Париж - Наташу, с которой за три недели мы очень сжились.

Вчера днем заезжал Павел Литвинов - передать Наташе письмо - и с ним Есенин-Вольпин, которого я еще никогда не видал. Впечатление - русского интеллигента-профессора 19 века... Волнения об аресте Осипова, вызове Анатолия Марченко, обыске у Твердохлебова. По видимости, начался новый нажим.

Вечером преуютный ужин у Сережи и Мани.

В пятницу говорил Шрагину: нужно было бы для вас, "третьей эмиграции", устроить семинар по русской эмиграции, в которой вы ничего не понимаете. У меня все время сидит в голове эта мысль: не только для них, но и для самого себя разобраться в этом опыте, совпадающем хронологически с моей жизнью. Это был целый мир, смешение и столкновение всех "Россий", особенно обостренное тем, что происходило оно в безвоздушном пространстве. Но чем поразителен и, пожалуй, единственен этот "мир", то это своей полной отвлеченностью, отрешенностью от всякой реальности: "русскость", но без всякого не только отношения, но даже интереса к реальной России, Православие, но в ту меру, в какую оно - составная часть этой отвлеченной "русскости".

В "эмигрантском мифе" поразительны и его иллюзорность, и его сила, или, вернее, их сочетание: чем иллюзорнее миф, тем он сильнее. С одной стороны - "кружимся в вальсе загробном на эмигрантском балу" [148], а с другой - именно этот "вальс" и завораживает, и втягивает в себя, и побеждает убежденность, жертвенность, энергия, с которой люди действуют во имя совершенно иллюзорных дел: какого-нибудь "общекадетского съезда"... Собрать его просто для того, чтобы встретиться, - и никто собирать не будет, и ничего не выйдет. Но претворить его в ритуал, включить его в "эмигрантский миф" - и все выходит, хотя то, что вышло, со стороны поражает своим абсолютным номинализмом, своей полной ненужностью. Однако в том-то и все дело, что нужна была только сама встреча, которой бы не вышло, не будь она овеяна силой "мифа".

Еще поразительно то, что миф, чтобы сохранить свою силу, свою "энергическую" способность, должен быть всеми силами охраняем от всякого анализа, должен оставаться "золотым" - или трагическим, или еще каким-либо - сном ("честь безумцу..." [149]). Он должен быть возвышенным, дабы оправдывать "верность" (мы остались верными России...). Далее, он должен иметь свой негативный полюс, дабы "верность" могла переживаться как "непримиримость", "бескомпромиссность", "принципиальность". Он должен быть достаточно расплывчат и поверхностен ("За Русь, за Веру!"), чтобы, переживаемый как верность, бескомпромиссность и т.д., одновременно не слишком мешал жизни ("эмигрантскому быту" - с балами, весельем, встречами Нового Года и т.д.). И достаточно прост, чтобы можно было не задумываться (ибо "Россию погубили все эти интеллигенты").

Таким образом, миф сохраняет эмиграцию (вводит в нее детей, родившихся в 1951 году!), но он же делает ее решительно бесплодной, саму ее претворяет в миф. Ибо, поскольку это миф, он непромокаем для "реальности" - будь то России, будь то Запада. Как характерно, что "вторая эмиграция" - 40-х годов - в сущности включилась в этот миф, ничего нового к нему не прибавив. Ибо тут действует простое правило: чтобы быть эмигрантом, нужно принять миф, но, приняв миф, теряется всякий смысл самой эмиграции, она становится "целью в себе".

Поэтому от всего того, к чему, согласно мифу, эмиграция стремится, во имя чего существует, ничего не останется. Однако сама эмиграция все больше будет претворяться в объект изучения, любопытства, своеобразной "ностальгии". Она, может быть, даже останется в русской памяти, как остались "дворянские гнезда", романтика военного быта и т.д., как нечто своеобразное и по-своему законченное.

Сейчас наступил ее конец. И трупный яд, пожалуй, в ней сильнее, чем сила - миф: он сам начал распадаться. Но потому-то, пожалуй, и так важно начать процесс ее понимания, которое одно может противостоять яду. Не суд над ней ("А судьи кто?" [150]), а именно понимание.

Paul Leautaud (в некрологе о ком-то, кто всегда, все время работал): "...J'y ai pense souvent: travailler a ce point, ne jamais s'arreter, quell don d'illusion cela suppose! Quel manque de sensibilite, aussi! Alas, jamais de reverie, d'incertitude, de detachement, un peu de ce gout amer de la vanite de toutes choses? Il faut bien croire que non..." (Le Theatre de Maurice Boissard, I, 373) [151]. Вот, по-видимому, чем мне так дорог Paul Leautaud: "ce gout amer de la vanite de toutes choses...".

* Среда, 4 декабря 1974

Маленькие бури в семинарии, в церкви. Уныние от пропитанности всего этого душного мирка враждой, мелким честолюбием, мелким властолюбием, личными счетами, недоверием. Опустошенность души, неспособность стряхнуть с нее всю эту липкую нечисть и страстное, overwhelming [152] желание уйти... Днем читал некоторое время статьи и брошюры о патриархе Тихоне, и вот еще раз убедился в том, что книги "приходят" в нужное время: именно в нечисти и окруженный ею жил патриарх, она была его крестом и мукой, в принятии, несении их его подлинная святость. Урок и наставление.

"Узость и теснота": почти физическое присутствие и ощущение уныния. И вдруг - отпускает. И такое же ощущение мира и света. То, что кажется невозможным за минуту до этого, становится самоочевидным, реальным.

Введение во Храм по старому стилю. "Семеновский праздник". Нас с детства водили в этот день на полковой молебен на rue Daru. Сначала было много народа, атмосфера светского праздника. Они - офицеры - уходили в ресторан. Потом все меньше и меньше... А теперь стоит на молебне, в освещенном храме, с полным хором, один Андрей! Вот она - "верность an Sich" [153], безотносительно к тому, чему она верна. Миф, о котором я писал вчера или позавчера, - в чистом, хрустальном виде. Когда он перестанет устраивать этот молебен, что-то кончится. Что именно? Не Семеновский полк, конечно, которого нет уже пятьдесят лет. Некая платоновская идея. Память о памяти, воспоминание о воспоминании:

Был целый мир, и нет его,
Нет ни похода Ледяного,
Ни капитана Иванова,
Ну абсолютно - ничего... [154]

Сохранить же навеки все это: группу седеющих людей, уходящих в свете фонарей, в промозглый парижский вечер, из русского собора, после вечной памяти "Державным шефам", - эту вспышку праздника, молодости, дружбы и т.д., сохранить, воплотить все это, причастить этому может только искусство. "Квинтэссенция эмиграции".

Семеновцы были всегда впереди,

И смерть дорога им, как крест на груди [155].

В этом, однако, все. И вот, по-видимому, задача этой тетради, инстинктивная в ней нужда: сохранить в себе все, не дать себе сузиться до чего-то одного: "декан Св. Владимирской Духовной Академии", "литургист" и т.д.

Вчера - в невероятно ясную, страшно морозную ночь - потрясающий вид Нью-Йорка перед въездом в сам город. И зажженные елки на пустой Парк-авеню.

Перечитал написанное и подумал: а Пруст-таки прав. Никогда, наверное, не был Семеновский полк так жив, как в эти парижские полковые праздники, когда память очищала его от всему мешающей и все извращающей "реальности". В этом, конечно, сущность праздника. "Его же память ныне совершаем".

Один в кабинете в семинарии. Солнце. Девять часов утра: "il faut tenter de vivre..." [156].

* Пятница, 6 декабря 1974

Именины по старому стилю, Николай Чудотворец по-новому. Архиерейская служба. Хиротония. Все эти дни - удручающие по своей мелочности церковные страстишки, выматывающие душу. В среду ездил в Принстон читать лекцию в Princeton Theological Seminary [157]. Главная радость - от самой поездки. Потрясающий закат: на несколько минут все - голые деревья, поля, дома - стало красным, горящим. Потом - чудный городишко, ужин во французском ресторане, после лекции - беседа "на высоком уровне". Та Америка, которую я люблю: доброжелательная, свободная, укорененная в атмосфере толерантности, желания понять чужую точку зрения, то есть всего того, чего так катастрофически не хватает русским.

Вчера - с Льяной на Пятой авеню. Совсем случайно попали на зажжение грандиозной елки в Rockefeller Center. Огромная толпа, вдруг радостный гул - когда вспыхнуло тысячами разноцветных огней восьмиэтажное дерево. Какой это был "удобный" мир. Говорю "был", потому что все указывает на то, что он приходит к концу, изживает сам себя.

Книга G.Suffert "Les Intellectuels en chaise longue" [158]. Как все это до смешного верно!

* Суббота, 7 декабря 1974

Утро блаженного безделья после бурных дней (вчера годовое заседание Board of Trustees). Читал в "Нью-Йорк Таймс" речь американского посла в ООН: предупреждение и угроза, твердые и спокойные. Тон, которого так ужасно недостает в мире.

* Понедельник, 9 декабря 1974

В субботу - длинный разговор по телефону с Павлом Литвиновым. Р.Б.Гуль (по-видимому, не без давления со стороны G.Kennan и Whitney) предложил ему, Хомякову (моему на протяжении нескольких лет "редактору" на радио "Свобода") и Ржевскому войти в редколлегию "Нового журнала". Все, что Литвинов мне говорил - о Гуле, о журнале, о своих планах, кажется мне верным, умным, благородным. Я ему говорю: "Как бы ни было трудно, принимайте..." "Историософски" это была бы передача эмигрантского толстого журнала "новой эмиграции", передача оправданная, поскольку "старая" кончается и выдыхается.

В субботу - письмо от Никиты, в ответ на мое о Солженицыне, письмо, очень меня обрадовавшее согласием Н. со мной.

"Со всеми Вашими формулировками я целиком согласен, но можем ли мы требовать от А.И., чтобы он в три месяца все понял, когда нам понадобилось свыше тридцати лет! Верно, что эмиграция, чтобы быть плодотворной, должна не только умереть, но и умирать, выделяя лишь то основное, что привело ее в страну чужую: в этом вся сила нашего направления, где, питаясь от соков прошлого, нет оглядки на прошлое и бесплодной зачарованности им. И наше направление нужно всемерно укреплять, чтобы не дать А.И. склониться в эмигрантщину... Что соблазнов у А.И. - много, я очень чувствую и иногда больно переживаю: соблазн догматизма, авторитаризма, некоторого упрощения и т.д. В творчестве все эти соблазны преодолеваются, снимаются, в жизни они неизбежны. Это обратная сторона его силы... Я думаю, не следует слишком переживать то, что мы с А.И. неизбежно стоим не совсем синхронно: за нами пятьдесят лет эмиграции, за ним девять месяцев. И все же он нюхом, в основном, понял, куда следует склоняться преимущественно. Но его может пугать, что наше направление очень несильное: за "Посевом" стоит довольно-таки дисциплинированная организация, за "Континентом" "писатели", а за "Вестником"? Три-четыре человека, и обчелся..."

Вчера днем у нас - детское царство: Сережа и Маня со своими, Аня со своими. Вечером ужинали у "молодоженов" - Сережи и Лизы Бутеневых. Пришел немецкий перевод моей "For the Life of the World": это уже шестой язык, на который переводится эта au courant de la plume [159] в четыре недели в Labelle написанная книга. Как раз в эти дни правил корректуру "Of Water and the Spirit" и, как всегда, сомневался: книга вдруг показалась полной неудачей, катастрофой.

Вчера весь день - проливной дождь, а сегодня с утра - опять солнце. Сегодня - малый синод, и вот - нужно погружаться в церковные дела.

* Четверг, 12 декабря 1974

Вчера, зайдя в Bedford, получил от Вероники Штейн "Из-под глыб" и вечером прочел. Сборник хочет быть "Вехами" нашего времени: судом над интеллигенцией, над ее "отчуждением" от России и т.д. Быть новой грозе: Солженицын бьет наотмашь со священным гневом.

Двенадцать дней до отъезда в Париж: страстное желание оказаться где-нибудь на Bd. Richard Lenoir, одному, прикоснуться к детству.

Письмо от Никиты: о "нашей" третьей эмиграции, то есть нью-йоркской: Литвинов и К? - "...ради общего дела и, в каком-то смысле, "Вестника" ее нужно приласкать. Конечно, за деревьями они не видят леса. Они не понимают или не хотят понять, что А.И. - явление мировое, первый русский человек после смерти Толстого, дошедший до сознания десятков миллионов. Что рядом с этим фактом реплика или еще какие-нибудь писульки, в которых А.И. не сумел обуздать силу? А они об этом всерьез. Шрагин пишет: "От великого до смешного - один шаг". Смешно не это, а думать, что реплика имеет хоть какой-либо вес против величия всего его творчества! Мы все еще не раз будем страдать от несоответствия эмпирического облика А.И. с его историческим значением, его относительной (неизбежно) публицистики с почти безошибочным художественным творчеством..."

"Совсем прекрасен Ваш ответ (узнал Ваш стиль) Филарету - неотразим, ибо соответствует самой сущности Церкви..."

* Пятница, 13 декабря 1974

Андрея Первозванного - по старому стилю, преп. Германа Аляскинского по новому. Именины Андрея, рождение Елены - крестницы. Служили хотя и раннюю, но очень торжественную Литургию с множеством сослужащих. Отмечаю это потому, что вчера вечером, когда я уже в начале двенадцатого часа вернулся после исповедей домой, звонил Павел Литвинов (до этого уже звонил Льяне), весь опечаленный и больше - письмом Никиты, особенно - Шрагину, в котором он цитирует: "Quod licet Jovi, non licet bovi..." [160]. Обида. Подлизывание к Солженицыну! Потеря (Никитой) достоинства... и т.д. Что делать? Я стою между двумя правдами - большой (о которой пишет Никита мне и с которой я согласен) и "малой", человеческой. По-человечески я понимаю обиду "диссидентов" на Солженицына, а когда смотрю "выше" - вижу правду Солженицына, даже по отношению к ним, к их интеллигентской гнильце и разложению, к этому "гуманизму".

Вчера думал и (полусерьезно) написал Никите - о нашем сборнике (в котором мы ответили бы и "Из-под глыб", и "Континенту", и Литвиновско-Шрагинской "фракции"). Даже название пришло в голову: Единое на потребу. И вот так бы и начать: сначала "единое на потребу": "Ты еси один Господь...", а потом, из него, в его свете: Россия, мир, Запад, культура и т.д. Попытка, иными словами, поставить опять все на свои места во взлохмаченном снова мире "русской проблематики". Свидетельство "эмигрантских мальчиков" в ответ на такое же - "мальчиков советских". Ибо всякий спор есть всегда спор об иерархии ценностей, о том сокровище, что определяет местонахождение сердца, об "едином на потребу"... И, думаю, если не выйдет сборника: не засесть ли самому. Ведь это и будет тем "самопознанием" и подведением итогов, на которые меня давно тянет. В тональности: "чтобы ничего не погубить, но все воскресить в последний день..."

"Канва" должна быть автобиографической. Прежде всего, как пришло, как открывалось, как завладело душой и сознанием "единое на потребу": мама, церковь, встречи, опыт "инобытия", опыт тайного присутствия, света, радости, желанного - в самой ткани жизни. Проверка, углубление: Богословский институт и т.д. Раздробленность церковного опыта, "синтез": космический, исторический, экклезиологический. "Самосвидетельство Церкви" и соблазны церковного сознания: националистический, "православизм", идеологизм и т.д.

Затем: Россия. Как она раскрывалась постепенно "эмигрантскому мальчику". Ее раздробленность, ее единство. Встреча с нею.

Эмиграция. Последняя о ней правда: "аще не умрет, не оживет..." Service inutile [161] - его подлинность.

Запад: его правда, его неправда.

Культура: ее подлинное призвание.

Свобода, освобождение, стояние в свободе.

Выбор, служение, жертва.

* Суббота, 14 декабря 1974

Вчера - рождественский get-together [162] в семинарии. Очень дружно, смешно и весело. Меня всегда удивляет: почему люди, в данном случае - студенты, столь беспомощные в разрешении своих "проблем", так остро и точно видят саму "суть" других людей (профессоров)? Себя не видят, а других видят!

Читаю - по второму разу - "Из-под глыб". Огромная, неудобоваримая правда Солженицына. Тут, действительно, "ничего не поделаешь". Она, как всякая глубокая правда, не может не вызвать реакции всего того, где есть еще идолы, самообман и самообольщение.

* Понедельник, 16 декабря 1974

Пишу только, чтобы "прийти в себя" от суеты: телефонных звонков, разговоров, вопросов. Чтобы как-то найти, встретить себя. Черный день. Проливной дождь. Утром на радио "Свобода": Слава Шидловский, только что вернувшийся из Мюнхена, рассказывает о спорах, фракциях, разделениях там, на станции. За Солженицына и против него. Евреи и антисемиты. "Третий путь" и т.д. От всего этого становится тошно и грустно. В Церкви волнения в связи с приездом в феврале патриарха Пимена. Дриллок волнуется о намерении антиохийцев открыть собственную семинарию. И все это звонит мне, а меня все это очень мало интересует. Но как нести сквозь всю эту суету нерасплесканным мир душевный, тайную радость, глубокий взор?

* Вторник, 17 декабря 1974

Вчера собрание профессоров,

* Среда, 18 декабря 1974

...на котором погорячился против о.Шнейрла. И, хотя по существу сказал то, что я действительно думаю (мелочность, удручающее "плебейство" реакций на автокефалию, которая всех поставила лицом к лицу с вопросом: что же такое Церковь?), от горячности этой, как всегда, противный осадок.

Вчера - два года нашему маленькому Саше. После короткого заезда к нему с подарком ужинали с Л. в маленьком французском ресторане на 86-йулице и потом - по Пятой авеню, Рокфеллеровский центр с его огромной, изумительной елкой. Музыка. Ярко освещенный каток. Всюду рождественские украшения. Толпа. Чуть-чуть морозит. И, хотя я знаю, что весь этот Christmas spirit [163] насквозь пропитан "коммерцией", все равно радуюсь, как каждый год, этому сам воздух наполняющему празднику.

Оттуда домой по "старой" дороге, как ездили, когда жили в Нью-Йорке, мимо нашего дома, где прожили первые одиннадцать лет нашей американской жизни. Всегда остро переживаю эти прикосновения к прошлому.

Сегодня после утрени: исповедь недавно рукоположенного священника, молебен молодому студенту о каких-то его друзьях. Наличие, не умирающий в мире запас - веры, жажды "горнего".

* Четверг, 19 декабря 1974

Св. Николая Чудотворца по старому стилю. Вчера служил торжественную вечерню в Whitestone, где храмовый праздник. Как всегда - подъем и радость при виде восьми молодых священников, молодого хора, всего этого движения и тоже подъема, когда вспоминаю этот приход двадцать лет тому назад! С какой ненавистью, с каким презрением относились тогда старые окопавшиеся "миссионеры", а также самодовольные, только что из Европы приехавшие священники к каждому новому слову, как отстаивали это спящее, меркантильное православие! И вот все же что-то проросло. Но и как трудно! Вчера же письмо от бывшего студента] J.L., длинное, мучительное: уходить ли из священства или нет? Вчера тоже известие о том, что Т.К. бросил священство... Сегодня исповедь П.М. - что делать, куда идти, со всех сторон давление избрать "маленькое" и "разумное".

Корпусной праздник. Воспоминание о детском опыте праздника, "квинтэссенции" праздничности. Так ясно, что все дано, все предопределено в детстве. Как я благодарен Богу за эту в сущности странную - безбытную и по-своему на какие-то куски разорванную жизнь (корпус и Подворье, лицей и эмиграция, Кламар и Америка и т.д.), теперь осознаваемую в своем глубинном единстве. "Но веял над нею какой-то томительный свет, какое-то легкое пламя, которому имени нет..." [164].

Вчера весь день - за письменным столом. Буквально десятки писем - ответов на гору неотвеченных писем. Как из-под палки!

* Пятница, 20 декабря 1974

Вчера вечером у нас - Штейны: Юра и Вероника, Лена и Лиля. Ездил за ними в Woodside и после ужина отвозил обратно. Удивительно хорошие и светлые люди. Конечно, весь вечер разговор о Солженицыне, об "Из-под глыб", о "мальчиках", как Вероника называет Литвинова, Шрагина и др. и которые смертельно, кровно на Солженицына обижены. То ли еще будет, когда они прочтут "Образованщину"!

В семинарии последний, до каникул, день. На утрене уже горсточка студентов. Солнечные пятна на стене. Вчера - первый трипеснец предпразднества. Любимая мною атмосфера "кануна".

Том и Павел Лазор увлекаются "Путем моей жизни" митрополита Евлогия. Вчера за завтраком - разговор о русских эмигрантах, об их "специфике" - в приходе, американизированном, о.Павла Лазора, об их подходе к Церкви... А днем я писал статью о патриархе Тихоне. Вопрос Тома и Павла: можно ли действительно строить церковь, приход - "только" на Христе? Можно ли преодолеть - церковно - эту сращенность церкви с "плотью и кровью"? В этом, в сущности, весь вопрос американского Православия и - шире - Православия в двадцатом веке. Его "экзамен" на трансцендентную "истинность" и вселенскость. Однако если истина его только о мире ("освящение жизни"), то на экзамене этом оно провалится. Если же оно, прежде всего, истина о Царстве Божием ("эсхатология"), то тогда оно его выдержит. Ранняя Церковь побеждала только эсхатологической радостью, несомненностью - для себя - опыта Царства Божия, "пришедшего в силе", ощущением, видением "зари таинственного дня" [165]. Для подавляющего большинства православных это очевидно звучит книжно и отвлеченно. Единственную альтернативу "плоти и крови", быту, национализму и т.д. они видят тогда только в развоплощенной "духовности", притом непременно сугубо индивидуалистической. Tertium non datur [166]. Но вот, слушая вчера песнопения предпразднества: "Христос раждается падший возставити образ...", "таинственный сад..." - весь этот набор удивительных образов и символов, я снова и снова думал: сердце, сущность всего в Церкви именно здесь, в этом постоянном прорыве к "последнему" как уже данному, ощутимому, созерцаемому... Церковь живет не "церковью", не "религиозной редукцией" (организация, клерикализм и т.д.) и не "миром" (тут неизбежна identity [167] - национальная обычно, а если нет - то какая угодно: этническая, "духовная", иконная...), а Царством. Она есть - таинство Царства. И вопрос только в том - с одной стороны: почему христиане это забыли и это "выдохлось", а с другой: можно ли к этому опыту вернуться. Свидетельство о нем, призыв к нему могли бы, должны были бы быть, я убежден, сущностью православного возрождения и его вселенской миссии, ибо тут все - и преодоление секуляризма, и богословский "синтез", и ответы на "современные" вопросы о культуре, об "истории", о "религии" и т.д. Но никто этого как-то не слышит, и меньше всего - богословы, все удивляющиеся, почему и мир, и Церковь так глубоко равнодушны к их научным исследованиям, почему предпочитают либо свою "редукцию" Церкви (русскую, греческую, какую угодно), либо жадно бросаются на всяческую, подчас сомнительную, "духовную" литературу. Ибо и то, и другое - реально, есть, тогда как книги о византийском богословии относятся к чему-то, чего в реальности нет.

Мы говорим человеку: Православие, христианство - не русское, не греческое и т.д. Мы говорим ему: оно освящает всю жизнь. Но он чувствует себя русским и требует, чтобы Церковь, чтобы Православие освятило его жизнь, то есть его реальность. Во имя какой же реальности мы зовем его отказаться от этого? Во имя Церкви, отвечаем мы. Но в чем же реальность Церкви? That's the question [168]. Молодые священники самоуверенно отвечают: ходите в церковь, часто причащайтесь, "стройте" приход, участвуйте в церковной жизни. Но в том-то ведь и дело, что никакой своей жизни у Церкви нет, а если есть, то довольно призрачная. Если же Церковь живет миром, то, значит, реальностью жизней ее членов. И тогда не имеют права говорить: то, что реально для вас, вообще говоря, не реально... Но на деле Церковь живет Царством Божиим, в этом ее жизнь, действительно собственная, ни к чему в мире не сводимая. Этот опыт Царства Церковь призвана нести миру, и это опять значит - в реальность... "Церковь в себе", церковность ради церковности - страшное сужение, измена и подмена...

[1] Имеется в виду церковь Введения во Храм Пресвятой Богородицы, расположенная на этой улице.

[2] Apres-midi (фр.) - время после полудня, вторая половина дня.

[3] Кузены и кузины (фр.).

[4] Из стихотворения А. Блока "Прошли года, но ты - все та же...": "И все чудесней, все лазурней - / Дышать прошедшим на земле".

[5] Из стихотворения О.Мандельштама "Декабрист". Правильно: "И вычурный чубук у ядовитых губ, / Сказавших правду в скорбном мире".

[6] Baptism (англ.) - Крещение. Речь идет о книге "Водою и Духом" ("Of Water and the Spririt").

[7] Из "Поэмы без героя" А.Ахматовой.

[8] Reservation (англ.) - оговорка.

[9] это все исказило.

[10] Мк.5:36; Лк.8:50.

[11] Леото: "...крик этого филина в ночи! Какое блаженство, блаженство грусти, тайны, одиночества, жалости к бытию" (фр.).

[12] хождение туда-сюда (фр.).

[13] Iconoclast (англ.) - иконоборец.

[14] побочный результат (англ.).

[15] Пс.142:8.

[16] [Мирча] Элиаде ("Отрывки из дневника") (фр.).

[17] Гал.6:7.

[18] Слова преп. Серафима Саровского.

[19] Ин.6:68.

[20] четыре часа (фр.).

[21] block (англ.) - квартал.

[22] Бернанос: "Я всегда оставался тем двенадцатилетним мальчиком, которым был когда-то" (фр.).

[23] "Мир не был сотворен в один присест; он творится так часто, как появляется настоящий художник: художник не изобретает, он открывает заново" (М.Пруст) (фр.).

[24] "Отверженные", роман Виктора Гюго.

[25] Жоржа Урдена "Бог на свободе" (фр.).

[26] "Переписка Андре Жида с Андре Рувером" (фр.).

[27] Клод Мориак "Андре Бретон" (фр.).

[28] Fascinate (англ.). - пленять, очаровывать.

[29] Американском университете (англ.).

[30] суета, забота, преследование (англ.).

[31] Грин о Мальро: "О нем можно сказать, что его никогда нельзя было обвести вокруг пальца" (фр.).

[32] Из стихотворения А.С. Пушкина "Поэту".

[33] в лучшем своем проявлении (англ.).

[34] Соприкоснуться с самим собой (англ.).

[35] сочинения (фр.).

[36] Стихи Поля Верлена. Буквально: "Плачется в моем сердце, как дождит над городом". В переводе Б.Пастернака: "И в сердце растрава, и дождик с утра".

[37] Из стихотворения О.Мандельштама "Вот дароносица, как солнце золотое..." Правильно: "Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули / О луговине той, где время не бежит..."

[38] "Любить до смерти кого-то, кого ни следа никогда не видел, ни голоса не слышал, - в этом все христианство. Человек стоит у окна и смотрит на падающий снег, и вдруг в нем разгорается радость, невыразимая человеческим языком. В глубине этой единственной минуты он испытывает таинственное спокойствие, которое не затрагивают никакие его внутренние волнения: тут и есть пристанище, единственное, потому что рай это не что иное, как любовь к Богу, и нет худшего ада, чем остаться без Него" (Жюльен Грин. Дневник II. 1940-1945. Плон, 41-42) (фр.).

[39] Газета "Нью-Йорк Таймс".

[40] недомогании (фр.)

[41] Из стихотворения Е.А.Баратынского "Запустение".

[42] Пс.22:1.

[43] Ин.15:5.

[44] "Кто вам сказал, что человек должен что-то сделать на этой земле?" (А.Жид) (фр.).

[45] 1Фес.5:16,18.

[46] М.Грина "Сестры фон Рихтхотен" (англ.).

[47] того, к чему все "относится" (англ.).

[48] Евр.13:8.

[49] Мф.11:25.

[50] "Усложнение словесное, искусственное, своеобразие надуманное и примененное, ложная глубина, настоящее интеллектуальное отчуждение..." (фр.).

[51] бесполезной страсти (фр.).

[52] в тепле и холе (фр.).

[53] расхождение (фр.).

[54] Кент - школа в штате Коннектикут.

[55] несомненно, ясно (англ.).

[56] Вера Ткачук, внучка о.Александра.

[57] "Сердцу, испытывающему отвращение..." (фр.) Из стихотворения Поля Верлена "Хандра", в переводе Б.Пастернака: "О дождик желанный, / Твой шорох - предлог / Душе бесталанной / Всплакнуть под шумок".

[58] От англ. delectation - наслаждение.

[59] Из стихотворения А.Блока "На смерть Коммиссаржевской".

[60] Импичмент (англ.) - решение Палаты представителей о возбуждении в сенате дела о снятии президента с поста.

[61] "Револьвер Мегре" (фр.). (роман Ж.Сименона).

[62] "Воспоминания детства" Э.Ренана. О Сан-Сюльпис: "Эхо страстных дискуссий иногда доносилось из-за стен дома, беседы господина Мангина особенно действовали на молодых. Однажды один из них прочитал ректору, господину Дюкло, отрывок из доклада, который показался ему устрашающе жестоким. Старый священник, полупогруженный в нирвану, едва слушал его. В конце, очнувшись и пожимая руку молодому человеку: "Понятно ведь, друг мой, - сказал он, - что люди эти не молятся". Эти старые совершенные мудрецы ничему не удивлялись. Однажды на площади Сан-Сюльпис раздался шум. "Пойдёмте в часовню, чтобы умереть всем вместе!" - воскликнул прелестный молодой человек, который был готов на всё. "Я не вижу в этом необходимости", - ответил один из старших, и прогулка по внутреннему дворику продолжалась" (фр.). (Нелсон, с.159). "...основательное учение, отвергающее омерзительный блеск успеха" (там же, стр.162) (фр.).

[63] католический собор св. Патрика.

[64] "Когда поэт умирает, настоящая вера не за горами" (Франис Жансон "Сартр в жизни", изд. Сой. 1974. Cтр.191) (фр.).

[65] прыжки веры (англ.).

[66] Ср. Мф.13:15; Мк.8:18; Рим.11:8.

[67] "Каждый должен следовать своей наклонной, лишь бы она шла по восходящей" (фр.).

[68] Попечительский совет (англ.).

[69] Лк.1:29.

[70] спад, разрядка напряжения (англ.).

98

[71] И вот (фр.).

[72] Солженицын А.И. Красное колесо. Повествованье в отмеренных сроках. Узлы I-IV.

[73] Баня реальности (фр.).

[74] Сравниваем впечатления (англ.).

[75] Съезд выпускников (англ.).

[76] П.Леото, "Молодость" Жюльена Грина, "Неподвижное время" Клода Мориака (фр.).

[77] Из стихотворения Ф.Тютчева "Как дымный столп светлеет в вышине!".

[78] приглашенный докладчик (англ.).

[79] Литургия смерти (англ.).

[80] выход за пределы (лат.).

[81] Примириться со смертью (англ.).

[82] Ин.15:13.

[83] Из стихотворения И.Бунина "И цветы, и шмели, и трава, и колосья...".

[84] спорщиком (фр.).

[85] Жана Даниэля "Оставшееся время" (фр.).

[86] "Есть люди, которые ставят перед вами вопрос, в чем смысл жизни. И есть другие, как он, которые дают смысл этой жизни". [Стр.229:] "Правыми считаются те, кто покоряется природе; левыми те, кто прикладывает усилия, чтобы эту природу исправить" (фр.).

[87] Слова из стихотворения Ф.Тютчева "Есть в осени первоначальной".

[88] "Сладостное царство земли" (Бернанос) (фр.).

[89] Флп.1:21.

[90] Ср. 1Кор.15:42.

[91] 1Ин.2:16.

[92] Converts (англ.) - перешедшие в Православие; новообращенные.

[93] комплекс неполноценности (англ.).

[94] Цитата из романа Мориака "Подросток былых времен": "Он говорил, что благодаря мне прозрел: все, чем Церковь вызывает ненависть своих врагов, действительно заслуживает ненависти - это бывало и раньше, в любую годину истории человечества, - как заслуживает ее фарисейская религия мадам. Враги яростно нападали на те установления, перед которыми иные люди преклонялись, как, например, одержимый грегорианец Гюисманс. Но преклонение было так же бесплодно, как и проклятия. Мы с Симоном знали, что в известный момент истории Бог проявлял Себя, что Он проявляет Себя и поныне, в судьбах отдельных мужчин и женщин, которых объединяет общая черта - стремление теснее приобщиться к Кресту". "Я предостерег его от иллюзий, будто существует верный способ ощутимо приблизиться к Богу, напомнил, что меньше всего это зависит от нашей воли, а само это желание свидетельствует о поисках упоения, которые приводят нас к тому, чего хотели мы избежать" (стр.154) (перевод с фр. Р.Линцер).

[95] Ср. Еф.3:19.

[96] Лк.10:42.

[97] Ср. Ин.16:33.

[98] 1Кор.15:36.

[99] Евр.13:8.

[100] Battery Park - район в Бруклине, с набережной которого открывается вид на острова в заливе Гудзон.

[101] "левых" (фр.).

[102] От Indian summer - бабье лето.

[103] Мф.19:23.

[104] "Я помню" Жоржа Сименона (фр.).

[105] "За жизнь мира" (англ.).

[106] "инженер по обслуживанию" (англ.).

[107] Из стихотворения "Осень". Правильно: "Светлое утро. Я в церкви. Так рано".

[108] бесполезная страсть (фр.).

[109] собрание преподавателей (англ.).

[110] вообще (англ.).

[111] Жених Наташи, дочери Андрея Шмемана.

[112] Выписка из "Воспоминаний внутреннего мира" Мориака: "...борьба тех, кто кричит в Церкви, что "это истина", и тех, кто считает, что "это полезно"" (стр.155). <...> "Я лично не перестаю изучать "Письма к провинциалу" [Паскаля], написанные при абсолютной монархии этим удивительным христианином, с которым Христос говорил в ночь (мать-перемать, забыла спросить, что значит resurs de joie!), в чём заключается свобода детей Божиих, и что ничто её не одолеет. Это она определяет цену человеческой судьбе. И это её мы должны сохранять в нашей жизни, в народе, в Церкви..." (стр. 156) (фр.).

[113] "Глобальные нужды, национальные средства..." (англ.).

[114] В гуще толпы (фр.).

[115] Т.Мольнара.

[116] Ин.3:19.

[117] ребенок, которым он был (фр.).

[118] в паломничество (фр.).

[119] См.: 1Кор.15:44.

[120] "надо пытаться жить" (фр.). Из стихотворения Поля Валери "Кладбище у моря". В переводе Е.Витковского: "Значит - жить сначала!"

[121] Праздник всех святых (фр.) (у католиков).

[122] Жансон о Сартре в коллекции "Писатели перед Богом". "К неверию меня привел не конфликт догм, а безразличие моих бабушки и дедушки". "Это замечание, - пишет Жансон, - кажется мне основным... Вера в Бога (в ту эпоху и в данном обществе) чувствовала себя настолько уверенно, что от этого становилась смирной, спокойной и чрезмерно скромной, до такой степени, что атеист в глазах верующего становился фигурой оригинальной, "безумцем", фанатиком, окруженным различными табу" - какой-нибудь Сартр "маньяком Бога, который повсюду замечал Его отсутствие, который рта не мог открыть, чтоб не произнести Его имени, короче, человеком с религиозными убеждениями". Высшее же общество, напротив, "верило в Бога, чтоб только не говорить о Нем..." (стр.42-43) (фр.).

[123] Запутанный (фр.).

[124] Ж.Ф.Ревеля "Открытое письмо правым" (фр.).

[125] текущий ремонт (англ.).

[126] Из стихотворения И.Анненского "То было на Валлен-Коски".

[127] паролем (англ.).

[128] Храм Казанской иконы Божией Матери в городке Си-Клифф на Лонг-Айленде.

[129] попечительский совет (англ.).

[130] вечерних курсах.

[131] Из стихотворения П.Ставрова.

[132] "Страсти по Матфею".

[133] Община Воскресения Господня.

[134] Имеется в виду Anglican/Orthodox Fellowship of St Alban and St Sergius - Англикано-Православное Содружество св.Албания и преп.Сергия, основанное в 1928 году совместно православными и англиканами, серьезно и глубоко интересовавшимися Православием. Первый англикано-православный съезд состоялся 11 января 1927 года в городке Сент-Олбанс, недалеко от Лондона, второй - там же, в декабре 1927 - январе 1928 года. Основной целью содружества были молитва и деятельность, направленная на сближение Православной и Англиканской Церквей. В апреле 1931 года в Хай-Ли собрался пятый съезд, на котором выступали прот.Сергий Булгаков, прот.Георгий Флоровский и А.В.Карташев. На шестом съезде, состоявшемся в Лондоне в апреле 1932 года, выступал Н.А.Бердяев. В настоящее время центр содружества находится в Оксфорде.

[135] "Литургия и жизнь" (англ.).

[136] Из повести В.Набокова "Отчаяние". Правильно: "Раковинный гул вечного небытия".

[137] Мк.15:39.

[138] Кеносис - самоуничижение, самоограничение Бога при принятии Им человеческой природы во Христе; снисхождение Бога к людям.

[139] Слова Клоделя: "...и я понял вечную детскость Бога" (фр.).

[140] "законом и порядком" (англ.).

[141] "Театр Мориса Буассара" (Поль Леото) (фр.).

[142] Все позволено (англ.).

[143] Из стихотворения С.Есенина "Не жалею, не зову, не плачу...".

[144] Рождественские колядки.

[145] Из стихотворения Н.Некрасова "Рыцарь на час". Правильно: "Суждены вам благие порывы".

[146] Любовь к судьбе (лат.).

[147] Kennedy Airport - международный аэропорт Кеннеди в Нью-Йорке.

[148] Из стихотворения Г.Иванова "Как вы когда-то разборчивы были...".

[149] Из стихотворения П.-Ж.Беранже "Безумцы": "Честь безумцу, который навеет / Человечеству сон золотой!" (перевод В.Курочкина.

[150] Из комедии А.Грибоедова "Горе от ума".

[151] Поль Леото: "Я часто думал об этом: работать до изнеможения, ни на минуту не останавливаться - какой дар иллюзии! Какое отсутствие чуткости! В то же время ни грёз, ни колебаний, ни равнодушия, ни легкого привкуса горечи от суеты всего окружающего? Приходится признать, что нет" (Театр Мориса Буассара, I, 373) (фр.).

[152] безграничное (англ.).

[153] "как таковая" (нем.).

[154] Из стихотворения Г.Иванова "Все чаще эти объявленья...". Правильно: "Невероятно до смешного: / Был целый мир - и нет его... / Вдруг - ни похода Ледяного, / Ни капитана Иванова, / Ну абсолютно ничего!".

[155] Марш Семеновского полка.

[156] "надо пытаться жить" (фр.).

[157] Принстонской богословской семинарии.

[158] Ж.Суффера "Интеллектуалы на диване" (фр.).

[159] одним взмахом пера (фр.).

[160] "Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку" (лат.).

[161] Напрасное служение (фр.).

[162] вечер (англ.).

[163] рождественский дух (англ.).

[164] Из стихотворения Г. Адамовича "Без отдыха дни и недели". Правильно: "Но реял над нами / Какой-то особенный свет, / Какое-то легкое пламя, / Которому имени нет".

[165] Из Акафиста Пресвятой Богородице.

[166] Третьего не дано (лат.).

[167] идентичность (англ.).

[168] В этом-то и вопрос (англ.).