Прот Александр Шмеман

ДНЕВНИКИ

1973-1983

(Москва: Русский путь, 2005)

1975

* Пятница, 17 января 1975

Перерыв - меньше чем в месяц, и чувство такое, что прожита целая жизнь. Вчера вернулся из Парижа, куда мы с Л. уехали вечером в день Рождества после чудного празднования, чудной елки со всеми внуками. Но Париж был столь напряжен, в этом же году особенно из-за Солженицына - первые девять дней, что три недели, проведенные там, кажутся очень длинными. Хочу хотя бы кратко записать все по дням.

Приехали 26-го утром (четверг). В тот же день в четыре часа встреча в кафе с Никитой и Машей [Струве]: Солженицыны приезжают завтра (то есть 27-го)! Будем вшестером встречать Новый Год у "Доминика" [1]. Страх и трепет: "каково будет целование сие"?

Пятница 27-го. Еще "свободный" день! С утра с Л. по Парижу. Завтрак с Андреем в маленьком ресторанчике. Вечером звонок от Струве: приехали и ждут... Едем поездом к ним. Очень радостная встреча. Объятия. И все же - с самого начала чувство какого-то отчуждения, не то, что было... Потом все это объяснится... Очень нервные Н.[икита] и Маша, у которых Солженицыны остановились.

Суббота 28-го. У С.[олженицына] заседания у Струве в Villebon с издателями и Морозовым. Мы "свободны". Вечером "даем" ужин Андрею, Лике и девочкам у Prunier [2]. Радость общения с ними.

Воскресенье 29-го. Литургия на Olivier de Serres, потом кофе у Игоря Верника, завтрак у Андрея.

Понедельник 30-го. Рано утром еду [к Струве] в Villebon и втроем - с Солж. и Никитой - едем на [русское] кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Полтора часа! С. очень взволнован, особенно "военными могилами": записывает имена, надписи. "Ведь это - все мои отцы, его поколение!.. Там погибшее под сталинскими глыбами, и вот - здесь - в изгнании!" На кладбище о.Н.Оболенский хоронит кого-то: сегодня же весь Париж узнает о присутствии Солженицына! Возвращаемся в Villebon, откуда С. и Струве едут немедленно в Версаль и Шартр. Зовут с собой, но я возвращаюсь в Париж. Прогулка с Л. по старым парижским кварталам Marais, St. Sulpice.

Вторник 31-го. Солженицыны переехали на rue Jacob (Hotel Isly), и Наташа С. свалилась с сильным гриппом. Я захожу в отель в десятьутра, и мы выходим с А.И. на осмотр Парижа. Тепло. Солнечно. Шесть часов пешком, вдвоем: esplanade des Invalides, pont AlexanderIII, Rond Point, Concorde, Rivoli, Vendome, Hotel de Ville, завтрак в маленьком ресторанчике, потом Bastille, Monmartre, place de Teatre, вниз - на Pigalle и до Trinite, где расстаемся...

Сначала он захвачен Парижем, особенно историческим (где что случилось...), радостен, порывист. Но под вечер, когда стояли на горе над Парижем, вдруг как бы затянулся грустью, сжался, ушел в себя, погас. Долгое - странно-задумчивое - хождение вдоль тиров и балаганов на Pigalle. Впечатление, что он внезапно физически ощущает страшную тяжесть, лежащую на нем. Тяжесть, от которой он как-то "темнеет".

Расстаемся с тем, чтобы в 9.30 встретиться у "Доменика". Я еду служить новогодний молебен. Когда мы с Л. приезжаем к "Доминику", они - Солженицыны и Струве - уже там, и сразу же чувствуется наличие драмы. Маша Струве шепотом объясняет: драма - об ИМКА-Пресс, его желание печатать полное собрание сочинений в "Посеве", грубые обвинения - "кумовство", неряшливое издание, возмущение И.М. и т.д. Солженицын мрачен как туча. Наташа - essaye de faire bonne mine a mauvais jeu [3], всему радуется. Струве - дико напряжен. А кругом - чудовищная новогодняя пошлятина: клоунские шапочки, чепуха... Без десяти десять С. говорит: "Через десять минут Новый Год в Москве - встретим его, а потом уже - пошлый, западный Новый Год..." Разговор не клеится, веселье - и того меньше... Л. чудно все выдерживает, держит твердый и ясный тон. Вскоре после двенадцати, слава Богу, пытка эта кончается. Мы успеваем еще заехать к Ягелло, где встречают Новый Год все наши.

Среда 1-го. Чудный новогодний завтрак у племянницы] Елены. Днем заезжал в отель за Солженицыным, пешком идем с ним к старику Лодыженскому. С. спокойнее, ровнее, но разговор как-то не клеится. Изумительный зимний закат над пустыми, праздничными улицами...

Четверг 2-го. Я волнуюсь, потому что в дело включен Андрей: надо собрать "военных" - свидетелей великой и гражданской войн, нужных С. Волнуюсь потому, что волнуется Андрей. В 4.30 захожу в "Русскую мысль", где принимают С., чтобы "передать" его Андрею. Но, слава Богу, это все (встреча со стариками в Морском собрании) проходит хорошо, и Андрей очень доволен (мы его с волнением ждали до одиннадцати вечера у него дома).

Пятница 3-го. Моя последняя прогулка с С. вдвоем по Парижу. Беру его в одиннадцать утра на Exelmans (военный музей Геринга), и мы пешком идем по Сене, через Марсово поле - к отелю... Он кашляет, разбаливается, но светел и ласков.

Суббота 4-го. Андрей везет его, совсем больного с 39° жара, в Ste.Genevieve к полковнику Колтышеву, адъютанту Деникина, - "договаривать", а мы берем Наташу в отеле для прогулки по Парижу. Страшно реагирует, радуется. Завтрак в La Bouteille d'Or [4] около Notre Dame de Paris, куда приезжает и Андрей. К трем отводим ее в отель, а сами вдвоем - идем по Тюильри. По-моему, я никогда не видал такого голубого освещения, такой потрясающей красоты. Отдышиваемся в кафе в центре.

Воскресенье 5-го. Служу на Exelmans [5]. В четыречаса прощание в отеле. Он совсем болен. Суматоха. Она взволнована. Он говорит опять - о Канаде, говорит, что окончательно решил... Она - в коридоре, быстро: "Знайте, что в обморок буду падать только у вас, к вам..." Приходят Струве, я ухожу. На все вопросы Струве только машут рукой: потом, дескать, все обсудим...

* Понедельник, 20 января 1975

Снег и холод. Вчера - в который раз уже! - ездил читать лекции в Wilmington, Delaware. В этом году как-то особенно радуюсь возвращению в Америку, может быть, в первый раз с такой силой ощущаю свою "кровную" связь с нею...

В Париже, уже после отъезда С., виделся с Максимовым и - отдельно, накануне отъезда - с Синявским. Оба буквально накалены против С. Опять моя вечная трудность: вполне понимаю и их, и его и не хочу выбирать, ибо для меня это - не выбор.

После всей этой суматохи сильное искушение: отойти, "отрешиться". Душа во всем этом не участвует, хочет "другого, другого, другого...".

Кончина тети Веры - такой огромной части детства... Удивительно, что в самый разгар солженицынской суматохи мне пришлось два раза напутствовать умирающих. И оба раза чувствовал: вот это мое дело, тут все ясно.

Эти дни читаю (в поезде, в кровати) "Les Cahiers de la Petite Dame" [6] (Mme Theo von Rysselbeyne - подруги А.Жида). Странное чувство: столько в мире - "миров"! И каждый имеет и свою правду, и свою ограниченность. Я же знаю, что жить могу, только переходя из одного в другой, зная, что этот переход возможен. При одной мысли остаться в одном из них делается чувство духовной клаустрофобии. Но почти все - выбирают один и только в нем живут, и только его признают и утверждают.

В аэроплане, летя над Парижем, прочет A.Houtin "Ma Vie de Pretre" [7]. Модернисты были небольшими людьми. Однако кризис начала века меня всегда так волнует и занимает потому, что именно тогда впервые наметилась основная проблема, суть "кризиса христианства", который теперь всего лишь раскрывается в своих логических последствиях. Поскольку Церковь отождествила себя с "институтом" и "разумом", она не могла не вступить в собственное разложение. Ибо ее "разум" не выдерживает критики, а ее "институт" - жизни.

* Вторник, 21 января 1975

Вчера - в Union Theological Seminary. Симпозиум-семинар "The Liturgy and the Arts" [8] с моим вступительным словом. После меня - А.Б., последовательница Юнга. Символизм, подсознательное и т.д. Сидел и думал: какая невероятная путаница происходит в сознании (или подсознании) христиан! Трудно себе представить, что может предложить христианство современному миру. В том-то, однако, и все дело, мне кажется, что, говоря, христиане думают именно о "современном мире", тогда как христианство (вернее - Христос) направлено никогда не к "современности", а только к вечному и неизменному в человеке. Трагический грех в том, что мы согласились с "современностью" в отрицании самого наличия этого "вечного", все стали воспринимать в категориях истории, то есть изменяемого, текущего. И потому, что мы не знаем, кому мы говорим, мы не знаем также и что говорим...

Читал вчера второй номер "Континента" - окончание повести Корнилова. Впечатление какой-то ненужной запутанности, псевдосложности. Все сильнее ощущение, что с этой "новой" Россией - почти ничего общего. Разные опыты, разные "ключи".

После семинара вчера - ужин у Сережи и Мани, невероятно уютный, с детьми. Возвращение домой в трескучем морозе.

* Среда, 22 января 1975

Утром поездка к Нератовой (вдове иконописца Абрамова) по просьбе вашингтонского прихода: удостовериться, что иконы закончены. То же неловкое чувство, которое я всегда испытываю при общении с людьми "органического мировоззрения", то есть закованных, заключенных в свою истину, для них самоочевидную. Понимаю сущность удовольствия, испытываемого мною при чтении "Cahiers de la Petite Dame" - об Andre Gide. Удовольствие от этой потрясающей, неслыханной "открытости", постоянной готовности услышать другого, дара симпатии в глубочайшем смысле этого слова. Эти постоянные чтения друг другу, переживание каждым всего, что касается другого... Сравнить это с нашей "христианской" жизнью, в которой каждый окапывается от другого...

Несмотря на уже засасывающую суету - дела, телефоны, заседания, разговоры, - чудное настроение. Только вот - полная невозможность "засесть за работу"... Она кажется ненужной, "скоромимопреходящей".

* Пятница, 24 января 1975

Вчера весь день в Тихоновском монастыре: Малый Синод и т.д. Но все бодро, доброжелательно, без мучительной атмосферы подвохов и взаимных непониманий.

В связи с чтением "Cahiers de la Petite Dame" мысли о постоянном, несмотря на все, успехе в мире всего "левого". А с другой стороны - таком же постоянном, ответном крене "вправо". Что это такое? В чем это укоренено? Можно ли преодолеть эту поляризацию - именно психологическую, душевную и даже духовную, найти для нее "христианский рецепт"? Ибо она очевидно вытекает из христианства, есть плод его "распада" и "разложения". Хотел именно об этом писать для "Континента", но, зная себя, вряд ли соберусь...

* Понедельник, 27 января 1975

В пятницу и субботу в Hartford (Hartford Seminary) [9] на конференции "Theological Affirmations" [10]: попытка противостать "модернизму", царствующему над американским богословием. Двадцать человек, крайне интересно и плодотворно, но, Боже мой, с каким страхом, с одной стороны, а с другой - желанием "рекламы" устроители подходят к этому делу. Может быть, начало чего-то, а может быть - и очередной мыльный пузырь, стремление к маленькой сенсации...

Вчера утром - храмовый праздник в Wappingers Falls [11]. Служба с владыкой Сильвестром. Удовольствие от поездки туда, рано утром, от солнца на голых деревьях, просторного, светлого, как бы вымытого неба. Радость и от самого праздника, от атмосферы дружбы, света, благожелательства этого прихода.

Днем - серебряная свадьба Мейендорфов. Наконец, вечером очень оживленный ужин у нас с вл. Сильвестром и Трубецкими.

Совсем поздно вечером - истерический звонок Юры Штейна и о.Кирилла Фотиева: появилась якобы неслыханно гнусная статья С.Рафальского в НРС [12] против АИС [13]. "Он оголенный, его нужно защитить, это ужас, это восстание всех против него, его добьют... нужно... немедленно..." Я "поддаюсь", соглашаюсь сегодня приехать в Н.Й. завтракать с ними. Утром, однако, все это мне кажется крайне преувеличенным. Сам А.И. только и делает, что наносит оскорбления направо и налево, и если обиженные им начинают реагировать (а имя им легион, еще в субботу вечером звонил Литвинов...), то c'est de bonne guerre [14]. Надо, мне кажется, не столько "защищать" его, сколько ему сказать и говорить правду... Думаю о своем месте или "роли" во всем этом. Нежелание вмешиваться в эмигрантские споры: это раз. Стремление отстаивать только "трансцендентное": это два. Отвращение от "лагерей", какие бы они ни были: три. Отстаивать то, что я услышал в Солженицыне, в его художественном творчестве. Быть совершенно свободным в отношении его идеологии, которая - это очень важно - мне, прежде всего, несозвучна.

В Hartford'е кончил "Les Cahiers de la Petite Dame": о "коммунистическом" периоде Жида, поездке в Россию, разочаровании и т.д. Квинтэссенция западной наивности, с одной стороны ("чистота Сталина", "la purite de Staline"!), с другой же - поразительное, какое-то "фрейдианское" стремление к "сильному", отдаться сильному мужику. Культ на Западе всех этих Мао, Кастро, а до этого - Сталина необъясним без этой патологии. А потом такое же, в сущности, разочарование: мужик пахнет слишком сильно, и Жид отскакивает в испуге. И еще одно, тысячу раз проверенное: способность западных "интеллектуалов" строить аргументы из ничего, под все подводить глубокомысленные теории. Чемпион этого - Сартр, но это коренная болезнь Запада: невозможность, нежелание увидеть правду, больше того - убеждение, что они - то есть западные интеллектуалы - знают секрет объективного подхода к реальности. Духовно Запад не может не погибнуть, уже погиб и разложился.

Начал читать двухтомную переписку Bremond-Blondel.

* Вторник, 28 января 1975

Опять - ранняя утреня, а до этого - морозным утром из дома в семинарию. Back to normal [15]. И как освежительно и успокоительно это "normal", это чувство, что у тебя есть devoir d'etat [16] и что все ясно и просто.

* Среда, 29 января 1975

Все большая внутренняя оскомина от "солженицынской" бури или, может быть, от ее преломления в эмигрантском болоте. Ибо все, что в нем преломляется, тем самым искривляется: Церковь, культура и т.д. Ибо эмиграции это все нужно не само по себе, а для "себя", как оправдание самой себя, как видимость какого-то дела, служения и т.д. Все тот же "миф" и потому - неизбежное мифотворчество.

Думал опять о статье Борисова о нации как личности ("Из-под глыб"). Статья умная, "на уровне" и во многом верная. Но все та же опасность: свести религию, веру до уровня "вспомогательной" силы. Даже если нацию и можно, с оговорками, уподобить (именно - уподобить) личности, то нравственная оговорка в том состоит, что личность онтологически выше нации. Личность есть и может выразить, воплотить себя и вне нации, и безотносительно. Больше того, в каком-то смысле она противополагает себя всякому "безличному" коллективу. Никакого чувства "итальянской нации" у Данте, например, не было. Но было "чувство" Флоренции - то есть родины. А родина и нация совсем не то же самое. У де Голля чувство государства, у еврея - чувство народа. Источник путаницы, может быть, в том, что три этих, совершенно разных, понятия сливают в одно, тогда как на деле они различны даже в элементарном опыте. "Родина" - это почти физическая связь с местом, с детством, со всем тем, что дало нам впервые "вкусить всю радость бытия". Для меня, например, родина в этом непосредственном смысле - Франция, точнее Париж, куда меня всегда и тянет как именно на "родину". Но мне столь же очевидно, что я никогда не принадлежал к французскому "народу" и не ощущал Франции как моего "государства". Принадлежность к народу - это уже плод воспитания, изначально данного "направления". Еврей Мандельштам - нераздельная часть русского "народа". Имея "родину" во Франции, будучи частью русского "народа", я, наконец, ощущал США своим государством. Но что из всего этого - "соборная личность"? Кроме родины (связь с которой я не выбрал и которая потому "дана", есть факт), пожалуй, все остальное. В этом смысле (главном) - это Церковь, в других (вторичных и не исключающих один другого) - это русский народ, Америка, эмиграция и меньшие "единицы" (семья, конечно...). Богословски это можно выразить как возможность для каждой личности (ипостаси) ипостазировать разныет природы (усии). То есть личность сама по себе "соборна", может и должна в себе самой соборовать и соединять разделенное по "природам", и теоретически предела этому "соборованию" нет, или, вернее, полнота его во Христе, Богочеловеке, соединяющем в Себе все. Таким образом, личность есть также и преодоление ограниченности всякой "природы" и, следовательно, суд над нею. Всякий "национализм" есть отказ от этого суда, подчинение личности природе, тогда как смысл и сила личности в том, чтобы победить, очистить и преобразить природу.

* Пятница, 31 января 1975

Тридцать два года со дня нашей свадьбы!

Дома - письмо от Никиты: "...на Вестник сейчас с разных сторон что-то вроде осады... Вообще чем больше вживаюсь в "советский мир", тем больше убеждаюсь в жизненной правде и необходимости христианства. Даже если Москва "откажется" от Вестника, нам необходимо его продолжать и развивать, защищая все наше (даже не наше - общее) христианское достояние: теперь ясно, что христианство новой советской интеллигенции очень свежее, часто поверхностное, а главное - тоже расколотое. Помимо тем, нами обсуждавшихся, следует прибавить тему "чистоты", "цельности"..."

* Понедельник, 3 февраля 1975

В пятницу вечером отпраздновали день свадьбы в преуютном французском ресторане, загородном, куда взяли с собой Анюшу, с которой всегда так хорошо - от ее прозрачности, цельности, честности...

Week-end почти весь дома, за исключением церкви. Чудно отпраздновали Сретение, торжественно, солнечно, радостно.

Вчера, наконец, впервые сел за свою "Евхаристию". Очень хочется вернуться к настоящей работе, уйти от "статейной" суеты, от всех маленьких бурь, в которых жили эти недели. Постараться писать хоть по три страницы в день!

* Вторник, 4 февраля 1975

Утреня. Три с половиной часа лекций. Совет профессоров и несколько мелких встреч.

Вчера все утро - часа четыре, несмотря на телефоны, - работал над своей "Евхаристией", словно возвращаясь к главному, вечному, неизменному. Отсюда, может быть, радость, которая твердо держится в душе, несмотря на суету.

* Четверг, 6 февраля 1975

Вчера, из-за снега, Л. не пошла на работу, и мы провели блаженный, тихий день дома. Весь день писал. Вечером у Качуров. Православная Америка: Качур - карпаторосс, его жена - венгерка. Затем: пара белоруссов, пара греков и мы - я и Льяна, отец] Иоанн Мейендорф и его жена] Майка. "Роскошный" ужин с "роскошными винами". Но атмосфера дружелюбия и даже, по-своему, "возвышенных интересов". И получается так, что эти - совсем чужие мне по происхождению и воспитанию - люди ближе нам, чем, например, родственники, с которыми мы ужинали в понедельник.

За окнами: красота неподвижных заснеженных веток, белых крыш и садов.

* Пятница, 7 февраля 1975

Переписка Blondel-Bremond вперемежку с Чеховым, перечитываемым в который раз! Помимо самого содержания интерес этих книг, их "функция" в том, что они "вставляют в перспективу" суету, в которой живешь, "проблемы"... Как тогда тогдашняя суета казалась важной и как полностью забыта! И остаются только люди, единственный и неповторимый образ каждого. То, что в этой переписке было главным, - неинтересно, то, что тогда было "житейскими мелочами", - приобретает новое значение как кусок живой жизни. И то же самое, по-видимому, притягивает меня к Чехову.

На этой неделе: размышления - в связи со скриптами для радио "Свобода" - о "национализме" Солженицына. При некотором сходстве со славянофильством (нелюбовь к петербургскому периоду, самобытность, антизападничество) глубокое от него отличие: отсутствие "мистики", интереса к "избранию", "призванию" и т.д. Это, по-моему, очень важно.

Размышления также об истории православия в Америке в связи с "философской" статьей для сборника, готовимого к осеннему Собору. Вчера вечером продиктовал первый "драфт" [17] Ане.

Телефоны, письма, приглашения, просьбы - и огромное время, тратимое на все это! Позавчера - Н.А. вопил мне в телефон по часам пятьдесят пять минут... Но все, что от меня хотят все эти люди, требует времени, которое они же и "съедают" безнадежно. Малодушие мое во всем этом...

* Понедельник, 10 февраля 1975

В субботу - почти весь день (несмотря на шумное присутствие в доме всех внуков) писанье "Евхаристии", дающее глубокое и радостное удовлетворение. Действительно, нет меры, нет предела хотя бы возможности вживаться в полученное нами, дарованное нам! И какая это радость: прикосновение к вечности.

Вечером - ужин у Верховских, дружелюбный, "милый". Как он хорош, когда смывает с него его патологическая обидчивость, подозрительность и отсюда - "колкость".

Вчера, в воскресенье, - служба и лекция в Sea Cliff'е, потом завтрак у Кишковских, чай у А.А.Боголепова. И все это на фоне глубинной неподвижной радости воскресного дня, падающего снежка, заснеженных садов. А когда ехал обратно: огромный морозный закат вдали над нью-йоркскими небоскребами.

Как блаженна жизнь и как "всуе мятутся земнородные".

Вторник, 11 февраля 1975

Утром вчера - заседание с епископами в семинарии. Очередной ответ карловчан и кароловчанам, приезд советской делегации и т.д. Потом - короткая передышка дома (Bremond-Blondel), потом - Нью-Йорк: к Чалидзе, и вечером преуютные блины у Сережи и Мани.

Забыл записать: в субботу звонил из Принстона Туркевич и рассказал о двойной попытке самоубийства Van-Dusen'ами. Она умерла, он выжил (не смог проглотить снотворное...). Какой ужас! Van Dusen, когда я приехал в Америку в 1951 году, был для меня олицетворением не только Union Seminary, но и вообще - богатства, солидности, устойчивости. Американский "establishment". А мы, нищие, ютились в подвале Union Seminary. И вот - такой конец. Sic transit [18]... Жаль его бесконечно.

Вчера после блинов Сережа показывал фотографии прошлого лета в Лабель. Какая из них льется беспримесная радость: "Dans la lumiere de l'ete...". Эта свобода, небо, озеро, дети, детская беззаботность. Какой это всегда был дар Божий!

* Среда, 12 февраля 1975

Трех Святителей по старому стилю: день смерти о.Киприана Керна.

Снегопад. Не пошел в церковь. Думал:

- о Н.Арсеньеве. Я вдруг ощутил весь ужас его одиночества, старческой беспомощности, погружения в некую пустоту забвения, ненужности;

- о соотношении "религиозная мысль - богословие". Под влиянием, одновременно, переписки Blondel-Bremond и размышлений о "религиозной мысли", хаотически пробуждающейся сейчас в России.

Католический "модернизм" был сплетением разных тем и чаяний. У Bremond, Blondel и Co., однако, очевидно стремление заменить "позитивное богословие" именно религиозной мыслью - то есть свести богословие к "описанию религиозного опыта". Оправданий у этого восстания было сколько угодно, но на глубине это все же разлагающий подход. Мы (и Восток, и Запад) расплачиваемся за крах богословия, но это не значит, что его вообще не должно быть, что его можно заменить расплывчатой "религиозной мыслью". Богословие есть описание религиозного опыта. Но, во-первых, опыта Церкви, во-вторых - опыта полученного, трансцендентного Откровения, а не имманентного "переживания". Ошибка "научного" или "схоластического" богословия: отождествление самого Откровения с "идеей" и "доктриной", тогда как по отношению к ним Откровение всегда остается трансцендентным. Ошибка религиозной мысли: в нечувствии Истины как единственного "объекта" и Истины Откровения как объекта "sui generis" [19]. Богословие слишком легко само себя выдает за Истину, не видит своей "символичности". Религиозная мысль бродит кругом и около Истины, брожение это и искание выдавая за "суть" религиозного опыта. Богословие начинает с того, что все уже найдено, и отрицает искание как непреложный путь к Истине. Религиозная мысль пуще всего боится "нахождения". Тогда как особенность "Истины" в том, что, с одной стороны, она открывается только исканию, жажде - хотя, открываясь, отлична от искания, а с другой стороны - порождает большее искание и более глубокую жажду. Крах богословия - от его "статики". Неудача религиозной мысли - от неукорененности ее "динамики" в уже данном, открытом и потому - неизменном. Богословие отрицает вопрос. Религиозная мысль считает всякий "вопрос" оправданным, не видит их "иерархии", отрицает аскетизм мысли и сознания, в пределе - лишена смирения. Богословие оказывается слишком часто отрицанием свободы сынов Божиих, религиозная мысль - павловского порабощения Христу.

* Blondel: "...je voudrais pratiquer nous meme l'abandon passif, et tout ce qui est des contingences de la vie, des obstacles humains, des suspicions a la fois justifiees et illegitimes, afin de reserver a un oeuvre personelle tout ce qu'on me laissera de forces et de liberte. A Dieu de disposer des suites..." (Correspondence H.Bremond - M.Blondel, 1, 465) [20].

* Bremond: "...suis je perdu si je continue a croire que toute theologie ne saurait etre qu'une explicitation d'une experience (etant donne - ce que nous ne nierons jamais - que tout acte implique une metaphysique); que le depositum n'est pas une science mais une vie, un esprit, une grace d'action? Et, encore un coup, nous savons bien que cette vie est revelatrice, mais nous demandons qu'on nous montre: 1?la possibilite d'une dogmatisation et formulation algebrique de ces lumieres; 2?la realization de cette possibilities dans le concile de Trente et autres" (Correspondence, 2, 24-25) [21].

* Воскресенье, 16 февраля 1975

Л. с пятницы в Монреале у дочери Маши. В пятницу завтрак с англиканским священником. Все волнения о священстве женщин... Вдруг, среди этих разговоров, подумалось: как в сущности несерьезна стала религия, перестав быть основной формой жизни общества. Впечатление такое, что она себя все время "выдумывает", чтобы просто не исчезнуть, не быть выброшенной.

Люди перестали верить не в Бога или богов, а в гибель, и притом вечную гибель, в ее не только возможность, а и неизбежность и потому - и в спасение. "Серьезность" религии была прежде всего в "серьезности" выбора, ощущавшегося человеком самоочевидным: между гибелью и спасением. Говорят: хорошо, что исчезла религия страха. Как будто это только психология, каприз, а не основное - основной опыт жизни, смотрящейся в смерть. Святые не от страха становились святыми, но и в святости - знали страх Божий. Дешевка современного понимания религии как духовного ширпотреба, self-fulfillment [22]... Убрали дьявола, потом ад, потом грех - и вот ничего не осталось кроме этого ширпотреба: либо очевидного жульничества, либо расплывчатого гуманизма. Однако страха, даже и религиозного страха, в мире гораздо больше, чем раньше, только это совсем не страх Божий.

Вчера почти весь день до всенощной, не отрываясь, читал нового Солженицына, "Бодался теленок с дубом". Опять шестьсот страниц! Что же это за стихийная продукция! Под свежим впечатлением написал письмо Никите:

"Вчера весь день, не отрываясь, читал - и прочел - "Теленка". Впечатление очень сильное, ошеломляющее, и даже с оттенком испуга. С одной стороны - эта стихийная сила, целеустремленность, полнейшая самоотдача, совпадение жизни и мысли, напор - восхищают... Чувствуешь себя ничтожеством, неспособным к тысячной доле такого подвига... С другой же - пугает этот постоянный расчет, тактика, присутствие очень холодного и - в первый раз так ощущаю - жестокого ума, рассудка, какой-то гениальной "смекалки", какого-то, готов сказать, большевизма наизнанку... Начинаю понимать то, что он мне сказал в последний вечер в Цюрихе, вернее - в горах: "Я - Ленин...". Такие люди действительно побеждают в истории, но незаметно начинает знобить от такого рода победы. Все люди, попадающие в его орбиту, воспринимаются, как пешки одного, страшно напряженного напора. И это в книге нарастает. В дополнении 1973года - уже только Георгий Победоносец и Дракон и "график" их встречного боя. Когда на стр.376 читаю (в связи с самоубийством Воронянской, открывшим шлюзы Архипелага): "...ни часа, ни даже минуты уныния я не успел испытать в этот раз. Жаль было бедную опрометчивую женщину... Но, достаточно ученый на таких изломах, я в шевелении волос теменных провижу - Божий перст! Это ты! Благодарю за науку!" (что-де приспело время пускать Архипелаг), мне страшно делается. Начало гораздо человечнее, изумителен Твардовский, но чем дальше - тем сильнее это "кто не со мной, тот против меня", нет - не гордыня, не самолюбование, а какое-то упоение "тотальной войной". Кто не наделен таким же волюнтаризмом - того вон с пути, чтобы не болтался под ногами. С презрением. С гневом. С нетерпимостью. Все это - по ту сторону таланта, все это изумительно, гениально, но - как снаряд, после пролета которого лежат и воют от боли жертвы, даже свои... А почему не поступили, как я, как нужно? Вот и весь вопрос, ответ, объяснение. Еще по отношению к Твардовскому еще что-то от "милость к падшим призывал" [23]. А больше - нет, нет самой этой тональности, для христианства - центральной, основной, ибо без нее борьба со Злом понемногу впитывает в себя зло (с маленькой буквы) и злобу, для души столь же гибельные. Только расчет, прицел и пали! Книга эта, конечно, будет иметь огромный успех, прежде всего - своей потрясающей интересностью. Мне же после нее еще страшнее за него: где же подлинный С.: в "первичной" литературе или вот в этой - "вторичной", и какая к какой ключ? Или же все это от непомерности Зла, с которым он борется и которое действительно захлестывает мир? Но и тогда - оправдывает ли она , эта непомерность, хоть малейшую сдачу ей в тональности? Что нужно, чтобы убить Ленина? Неужели же "ленинство"? Сегодня за Литургией, но еще весь набитый этим двенадцатичасовым чтением, проверял все это. И вот чувствую: какая-то часть души говорит "да", а другая, еще более глубокая, некое "нет". Слишком и сама эта книга - расчет, шахматный ход, удар и даже - сведение счетов, чтобы быть до конца великой и потому до конца "ударом". Но, может быть, я во всем этом целиком ошибаюсь, и Вы, со свойственной Вам трезвостью и чувством перспективы, да и литературным чутьем, - наставите меня на путь истинный. Во избежание недоразумения добавлю: считаю его явлением еще, может быть, более грандиозным, чем думал раньше, - исторически. Но вот - духовно, вечно (в перспективе пушкинского "Памятника") - тут мучительные сомнения. А посему - взываю к Вам..."

* Вторник, 18 февраля 1975

Вчера - суета в связи с приездом московской церковной делегации. Я был только на завтраке в двенадцать часов, в ресторане, но не на официальном приеме. Сидел с о.В.Боровым, единственный с человеческим и даже страдальческим лицом. Остальные - какие-то благообразно окаменелые, одинаковые, на одно лицо, с тем же выражением, теми же улыбками. Я говорю о.В.: "Может быть, заехали бы к нам, в Академию". Он: "Говорите с начальством. Вы ведь знаете, если пошлют, то мы и к черту поедем..." Нервный, желчный, ехидный, но по отношению "своих"... Хорошее слово вл. Иоанна Шаховского: "Держите крест над Россией..."

Вечером, когда мы с Л. вернулись из Нью-Йорка, где ужинали, - буря по телефону: вместо давно уже условленного молебна "они" хотят служить сегодня в National Council of Churches [24] - Литургию. Все растеряны и трусят... Сообщаю о.Стаднюку, что "ни при каких условиях" студенты наши петь эту "экуменическую" литургию не будут.

* Четверг, 20 февраля 1975

Послав письмо Никите, тут же получил письмо от него - о нашем "полном единодушии". Тут же начал писать для "Вестника" статью Об иерархии ценностей: попытка сказать, выразить наше "главное".

Вчера полдня в Принстоне на "русско-американской" богословской встрече (то есть встрече "церковников" из СССР с американцами). Опять то же плавное выступление владыки, то же чувство, что все это показное, казенное, что меньше всего в этой встрече - желания подлинно встретиться. Они привыкли быть посылаемыми, чтобы просто своим явлением a la град Китеж убедить Запад, что там все "в порядке". Но все это жалко, хотя одно свидетельство несомненно: не о том, что там все в порядке, а о том, что, несмотря на все, вопреки всему, - там есть Церковь. Завтрак с архиепископом Владимиром, ректором Московской Духовной Академии, - очень светлое впечатление...

Очень умная речь о.В.Борового.

Переводчики, переводчицы с хорошими, русскими лицами. Кто они? Как могут они так жить?

Страшное загромождение жизни мелочами, делами, заседаниями - знакомое уныние и раздражение от этого. Чувство распыляемой, раздробляемой, расплескивающейся жизни.

* Пятница, 21 февраля 1975

Один за другим - солнечные дни, синее небо. Вчера все "после обеда" на заседании митрополичьего совета.

* Суббота, 22 февраля 1975

Ithaca, Cornell University

Один в отеле Корнелльского университета, куда я приезжал раз пять в шестидесятых годах. Прилетел вчера. Ужин в отельном кабинете с группой профессоров, потом лекция. За ужином, слушая разговоры, думал: как это точно описано в набоковском "Пнине" (Набоков писал именно о Корнелле, где преподавал). Тот же сарказм, безостановочный деланный хохот, "sophistication" [25]. Что-то есть страшное в этой профессии: эта власть над молодыми душами и умами, власть теперь без всякого над собою контроля, не человеческого, а, т.[ак] ск.[азать], "трансцендентного": убеждений, внутренней связанноости каким-то служением, каким-то "видением", мироощущением. Что такие люди могут дать? Маленькие, исполненные всяческого страхования (место, ранг, популярность)... Конечно, исключения, много исключений, но вся система принуждает вот к этой внутренней запуганности и внешнему цинизму ("знаю я цену всем этим идеям!").

Сегодня в "Нью-Йорк Таймс" статья о переменах в России за последние пять лет. "Диссидентство" замирает, молодежь не идет на смену уехавшим или осужденным. Об одиночестве Сахарова. Марамзин освобожден после раскаяния с условным приговором. Телевизоры, машины, мороженое, удобства. Выходит так, что трагическая, высокая нота, взятая Солженицыным, уходит вот в эту вату. "Жить не по лжи!" - но Чалидзе мне сказал недавно: "Как он не понимает, что люди всегда и всюду жили, живут и будут жить по лжи". Невозможность перебить инерцию низшей, безличной логики человеческих обществ. Америка "хочет" торговать с Россией, и это безличное "хотение" сильнее, чем какой бы то ни было протест. Россия "хочет" лучшей - материально - жизни. И с этим ничего не поделаешь. Страшное абсолютное бессилие религии в этих "хотениях". И дело тут не в слабости и падении самой религии, а в чем-то неизмеримо более глубоком. Религия перестала быть основным term of reference [26], основой "мироощущения", пускай и слабой, но "оценкой" всех "хотений". Особенно сильно почувствовал я это (хотя, конечно, знаю об этом давно) в пятницу на Митрополичьем Совете: был доклад Committee on Investment [27], то есть обсуждение того, что лучше - вкладывать церковные деньги в какие-то bonds [28] или какие-то stocks [29]. Я уже не говорю о том, что никто, видимо, не чувствовал какого-то демонического комизма самого этого обсуждения, с участием епископов и священников. Не говорю о том, с каким подлинным благоговением слушали члены Совета финансовых экспертов: банкира и биржевого маклера; тут было именно - на час - то благоговение, тот религиозный awe [30], который начисто отсутствовал в обсуждении простых церковных дел. Это последнее велось, напротив, в тонах мелкого политиканства, взаимного недоверия (проверка чуть ли не каждого цента, истраченного церковной администрацией) и т.д. Банкиров слушали с духовной усладой и если о чем спрашивали, то в тоне, которым, mutatis mutandis, раньше обращались к старцам, мудрецам и "мэтрам". А они говорили с той простотой и благородным смирением, что присущи людям, знающим свою силу, свое незаменимое место в обществе и в общественной иерархии. Вот тут все: этим тоном не говорит религия, ибо этого места у нее больше нет. Она вся "петушком, петушком", как Добчинский и Бобчинский, только бы ее "тоже взяли", "не забыли", что она все еще тут и не совсем - поверьте, поверьте - бесполезна. Сокровище мира, а потому и сердце - не в ней, однако забыл сказать, что оба-то финансиста - банкир и маклер - сами очень деятельные члены Церкви, отдающие ей буквально и жертвенно все свое свободное время, причащающиеся каждое воскресенье и т.д. Что это значит? Чего это символ? Да того, конечно, что сама религия приняла секулярную "логику" и в этом принятии не видит, не ощущает не только никакого падения, но даже и никакой "проблемы". Да и как бы могла она иначе жить?

Две иллюстрации сказанного в газетке, подсунутой под дверь моего номера (Syracuse Post-Standard):

В Чикаго, в огромном городском госпитале, пять лет назад построили внутренний крематорий для сжигания трупов одиноких бедняков. "There was no question, - утверждает директор, - that it would be cheaper to cremate the bodies than deal with private cemeteries..." [31]. Но крематорий так и не действует, ибо служащие протестуют. Один из них сказал: "We do have some people with a bit of religion left who don't buy that way of disposing of human bodies, and I guess I'm one of them..." [32]. Самое же замечательное в том, что, по словам директора, постройка крематория была предварительно обсуждена с "religious leaders" [33] and "there was absolutely no opposition..." [34]. Еще бы! Лидеры да еще сопротивляться "современности"... Сопротивляется еще, но уже недолго, - "a bit of religion left...".

В том же номере заявление католической монахини, возглавляющей какой-то институт для осведомления мира о "new image" [35] монахинь: "Sisters have become very serious ministers dealing with issues of social justice and with the Gospel in terms of the world today" [36]. Оказывается, нестерпимым был их старый image как смиренных и послушных учительниц, сестер милосердия и т.д. "At present... the widespread, lingering attitude is that nuns are only cogs in the institutions, either teachers or nurses (!!!), although actually they are increasingly getting out of simply staffing institutions as schools and hospitals..." [37]. И опять, ужас в том, что ни она и никто иной как будто даже и не чувствуют этого поразительного презрения к реальному, живому делу: дети, больные, старики (что выше, что святее!) - и уродливости этого убеждения, что "ministry" [38] - это обязательно какие-то безличные "agencies" [39]. Добчинский и Бобчинский! "Петушком, петушком..." Но что делать?

Кончил второй том переписки Bremond- Blondel, которую читаю с наслаждением. Почему меня так давно и неизменно интересует и волнует все относящееся к французскому модернизму? Может быть, потому, что я бессознательно чувствую, что тогда были не столько "сформулированы", сколько пережиты основные вопросы религии и Церкви в нашем современном мире, тогда, в каком-то смысле, решалась дальнейшая судьба Церкви. Я никогда не думал, что модернисты были во всем правы. Напротив. Но "проблему" они чувствовали. Эта проблема была тогда задушена и замолчана террористически. И за это Церковь (католическая) расплачивается теперешней катастрофой. Реальность Церкви, трасцендирующая относительность "доктрин" и "богословий", - вот, в сущности, основное "переживание" таких людей, как Bremond, да даже и Loisy, который не ушел, а которого "ушли". Примат опыта Церкви над всем остальным. Церковь как опыт, а не "авторитет" (который - авторитет только в ту меру, в какую он нужен для сохранения реальности и опыта). На это Церковь ответила утверждением себя как голого авторитета (reductio ad absurdum [40]) и как абсолютизма формул, то есть того же авторитета. И через несколько десятилетий лопнула: Ватикан II и вакханалия: разложение "авторитета".

Blondel (p.392): "L'infinie et subtile et musicale complexite des sentiments, des idees et des choses" [41].

Bremond (p.411): "Voila ou nous en sommes: au moindre courant d'air, nous croyons voir venir la fin du monde" [42].

Bremond (p.383) (о Паскале, о jansenisme): "...le devoir religieux par excellence est oublie: l'adoration. Homo creatus est d'abord ut laudet. Dechu ou non, l'homme est pour lui sa fin premiere est de ui render gloire. Evidemment, l'anthropocentrisme dominera toujours dans la faute, mais Pascal est le premier a nous en faire une sorte de devoir: devant Dieu, nous ne devons penser qu'a notre misere" [43].

(p.384): "...et, puis un des grands bienfaits du christianisme n'aurait il pas ete de nous querir, en partie, de l'obsession de moi? Quoi de plus reposant que les gloria qui finissent tout, et que d'etre obliges de nous attarder a l'Adveniat regnum tuum, avant de passer au panem nostrum.

...M. ne me pardonnera jamais d'avoir dit que notre premiere fin etait de louer Dieu, mais enfin il y a toute la liturgie..." [44].

Что другого должно было сказать Православие, если бы не было оно давно в плену у тех же "западных" соблазнов и искушений! Трагедия католичества - наша трагедия.

* Понедельник, 24 февраля 1975

Хочу кратко записать мое "корнелльское" воскресенье или, вернее, то, что остается от него как "жатва" для души ("блага, которых мы не ценим за неприглядность их одежд" [45], но которые - потом и уже навсегда - и составляют "благо" пережитого, остаются...). В субботу - катанье на автомобиле вокруг города] Итаки с Сашей Нератовым. Старое кладбище, озеро, старые дома: уходящая Америка, шарм которой я всегда так остро чувствую. Ужин с группой православных студентов и с обычными разговорами.

В воскресенье рано утром Литургия в греческой церкви. Еще раз поражаюсь бессмысленностью греческого "факта" в Америке, неспособностью греков "продумать", осознать... начать Церковь свою интегрировать в реальность. Затем - без передышки - в церковь] Sage Chapel, где я должен проповедовать на "convocation" [46] и где я уже бывал раньше несколько раз. Изумительный, всегда меня поражающий хор. Смотрел на лица этих мальчиков и девочек (студентов), пока они процессией проходили мимо меня, и прямо шок в сердце: как много в мире добра, красоты, чистоты, как бессознательно, наверно, хотят их эти хористы и как все это, наверно, превращается в gachis [47] нашей "цивилизацией" и этими университетами, знающими все, кроме того, для чего они существуют. "Горе тому, через кого соблазн приходит" [48].

На Kennedy, около трех часов], встретила меня Л., и, так как было еще рано, мы поехали с нею к Трубецким. Серенький, очень туманный день, красота и печаль деревьев, парков, просторов: физическое наслаждение... Заезжали на кладбище.

Вечером - ужин у Тани Терентьевой в Sea Cliff'е со Штейнами, Месснерами и Кириллом Фотиевым. Необыкновенно дружно и хорошо.

Au total [49]: чудный week-end.

* Вторник, 25 февраля 1975

Весь день вчера полное бессилие - что бы то ни было делать - и уныние и раздражение от этого, раздражение на эту в мелочах и суете разлагающуюся жизнь. Утром сел за стол, написал - чтобы "разогнаться" - написанное выше, и вот первый телефон. Полчаса! Пока разговаривали, приехал Дриллок: меня ждут в семинарии представители Фрока [50], чтобы вручить чек... Еще час. Кончили. "Вас хотят видеть два украинских семинариста из Виннипега". Еще час... И вот сознание уже засорено, и невозможно вернуться к первоначальному, "творческому" вдохновению. После завтрака, читая, заснул. И уже до вечера - никакой работы, а вечером - идиотский детектив по телевизии. Отвратительное недовольство собой за эту распущенность...

Читаю переписку Maritain-Mounier (1929-1939). Все та же "судьбоносная" декада. Неудержимый крен влево христианской интеллигенции (да и не только христианской - ср. эволюцию Gide'a в эти же годы по "Les Cahiers de la Petite Dame", которую читал в январе). И хотя ужасаешься - теперь, задним числом - этому крену, еще больше поражаешься и ужасаешься тому, что его вызвало: твердокаменной тупости и подлости и ограниченности всего "правого". Опять эти доносы в Рим, травля в газетах, ханжество. "Правое" - это неспособность, нежелание что бы то ни было пересмотреть, переоценить, понять, услышать, увидеть. И все собою пронизывающий, липкий страх. Крен "влево" нетрудно понять - христианство очевидно "революционно". Трагизм его в том, что, оторвавшись от христианской эсхатологии, христиане-максималисты неудержимо "падают" либо в личное "мироотрицание", либо же в левый "коллективизм". Вне эсхатологии невозможна христианская доктрина зла. Либо сам мир становится злом, либо же оно отождествляется с чем-то одним в мире (социальными структурами и т.д.). И то, и другое - ересь. Христа не нужно ни для ухода в мироотрицающий буддизм личного "спасения", ни для "социальной революции". Mounier чувствовал это, может быть, сильнее, чем кто бы то ни было среди христиан, и все же это притяжение к коммунизму etait plus forte que lui [51]... Но чистота, благородство его образа удивительные... До этого пробежал книгу - сборник статей - о Laberthonniere. Все это, чувствую, не случайные чтения. Они связаны с желанием разобраться в нашем - русском и, главное, православном - кризисе. Ибо мне все яснее становится, по мере того, как я вчитываюсь и вдумываюсь в судьбы католичества (и вообще христианства) в 19-20 вв. (до модернизма, вся буря в связи с Ватиканским собором 1870г., реакция ПияIX, Syllabus, до этого - Lamennais, а еще раньше - традиционалисты De Maistre, Bonald и т.д.), что все это одна и та же диалектика, нарастание одной и той же волны, рожденной, вызванной падением средневекового христианства (в Православии - византийского синтеза). Именно в нем укоренено основное раздвоение: "левого", то есть попытки разобраться, пересмотреть, переоценить и, главное, снова - ощущение "мира" как объекта Церкви, для которого она одновременно и спасение, и преодоление, спасение через преодоление, - и "правого", постоянной реакции на эту попытку, стремление ее раздавить в корне. Это раздвоение определяет собою и наше время, и вся задача богословия сейчас - его преодолеть, исцелить, поднять на тот уровень, где оно "снимается". Ключ же к этому - в христианской эсхатологии, то есть христианском восприятии мира (творение, падение, спасение) и, следовательно, зла... А "они" все хотят к чему-то вернуться и что-то "реставрировать" - кто Византию, кто старообрядчество, кто Аквината, кто... Либо же сдаются "миру"...

* Среда, 26 февраля 1975

Ранняя Литургия. Идя в церковь еще совсем ночью, но с огромной морозной луной на небе, думал, с некоторым раскаянием, о моем постоянном "томлении" от суеты и забот, о считании дней до каникул, лета. Почувствовал греховность этого неприятия настоящего, моей неверности в малом. Нужно было бы (и я сам всегда говорю об этом) принимать каждый день и все в нем, как дар Божий, и претворять в радость, и если мне все это не в радость, а в тягость (разговоры, студенты, собрания, переписка и т.д.), то, действительно, от греха, от эгоизма, от лени...

Кончил вчера переписку Mounier-Maritain и начал Anthropologie du Geste, Marcel Jousse [52], антрополога-иезуита. Сложно, запутанно, но чувствую, что он открыл что-то очень важное, что-то, чего я смутно искал для "литургического богословия".

Яркое солнце. Холод. И некое несомненное - чуть-чуть - веяние весны.

Письмо от бывшего студента, бесконечно меня тронувшее: "I would like, in a very simple way, to thank you for a very memorable three years at St. Vlad. Seminary. Listening to you in class and serving with you both as a Deacon and as a Priest has been a tremendous joy for me..." [53].

* Четверг, 27 февраля 1975

Мучительное заседание, вчера, факультета. Мучительное не тоном - он был мирный и даже веселый, а тем глубоким разбродом и, в сущности, взаимоотрицанием, что изнутри определяет собой нашу работу и которое, конечно, неслучайно. Разброд этот мне представляется так: В. - major obstacle [54], ничего не понимающий человек, без какого бы то ни было чувства реальности и опасный своим негативизмом. Затем - "академизм" М. и, наконец, группа понимающих все положение Церкви по отношению к миру, к культуре и т.д. Как согласовать все это, наладить хоть какое-нибудь единство? Вот моя следующая "проблема", к которой я не знаю, как подойти...

Все утро лекции, встречи, разговоры... Сегодня после лекции (о хиротониях) Миша Аксенов мне: "Эти лекции для меня - полтора часа бальзама на душу".

* Пятница, 28 февраля 1975

Перед отъездом на два дня по семинарским делам в Питтсбург. Вчера, за ужином, у нас Jim и Pamela Morton. Дружелюбно, оживленно, но чувство такое, что нам, в сущности, не о чем друг с другом разговаривать кроме Лабель и перемывания косточек знакомых. Наши жизни в разных "ключах", хотя, может быть, в них действовали попервоначалу те же предпосылки, та же тональность.

Сегодня после утрени разговор с Мишей Аксеновым о Солженицыне. "Он нас воспитал и вдохновил, - говорит Миша, - и потому мне так страшно обидно видеть, как он "ридикулизирует" себя, разменивается на мелочи... Его чуждость культуре, страшное непонимание того, что нужнее всего России - Европа, Запад. Вот оторвались от них на пятьдесят лет, и что вышло? Упрощенность, стремление к упрощенству..." Увы, в этом много верного.

Далее разговор с Paul Garrett о переводах, обо всей этой проблеме переложения Православия на язык другой культуры.

Вчера в Express статья Jean Francois Revel: "La tentation totalitaire" [55], которую хотелось бы всю переписать, до того она бьет в цель. Ограничиваюсь выписками.

"Tous les defauts des societes liberals sont majores par leur critiques a tel point qu'elles apparaissent comme foncierement totalitaires, et les defauts des societes totalitaires minores a tel point qu'elles apparaissent comme foncierement liberals. Du moins tient on pour acquis qu'elles sont bonnes par nature, quoique passagerement irrespectueuses des droits de l'homme et les autres mauvaises par nature, quoique les homes y vivent accidentellement moins mal et plus librement..." [56]

Цитата из книги Les Normalises (Christian Jelen) [57].

Ilios Yannakakis: "Satisfait, condescendant, a l'ecoute de sa propre voix, l'occident se repete a lui meme son proper recit du socialisme, le non recu erige en dogme..." [58].

* Суббота, 1 марта 1975

Вчера и сегодня - в Питтсбурге. Вчера вечером собрание Foundation [59]. Среди присутствующих - свыше десяти священников, наших "питомцев", вчера - как мне кажется - еще сидевших за партами в семинарии. Радостное чувство от их хотя и разного у каждого, но горения, от этого сознания - "мои", "наши". Вспоминаю свой первый приезд в Питтсбург в феврале 1952г. (!) - и ужас от тогдашнего духовенства.

Сегодня с десяти до трех в сирийской церкви у Corey так называемый retreat [60], то есть на деле две моих лекции с обсуждением. Свыше ста человек. Ехал усталый, неохотно, но при виде всех этих людей, их внимания - опять радость, подъем. Сам почувствовал, что говорилось легко и искренне.

В Питтсбурге утром - снег, а потом синее небо, солнце. На аэродроме около четырех часов, оставшись один, переживаю - как всегда, внезапно - эту, уже знакомую мне минуту bliss'a [61], непонятной, но полной и блаженной радости. Лучи солнца из огромных окон, музыка под сурдинку, льющаяся отовсюду и ниоткуда, и вдруг - это полное единство со всем, что тебя окружает, точно все предметы как-то мягчают, оборачиваются к тебе дружбой, близостью. Это мгновение - вне времени, но в нем собирается, сосредоточивается вся жизнь. Все тут, хотя и неназванное, не объективированное, все - от самого детства. Прикосновение к душе вечности - когда не нужно "вспоминать", ибо нет пропасти между собою вспоминающим - ии вспоминаемым, то есть самой жизнью.

Вечером - у всенощной в семинарии. Поспел прямо к "На реках Вавилонских" и "Покаяния отверзи ми двери...". И снова - вторично - тот же "укол" полноты и блаженства. Однако - оно ведь все время, всегда тут, рядом, вокруг. И вот как редко и мимолетно, как вместе с тем даром - вдруг изливается в душу.

* Понедельник, 3 марта 1975

Неделя о Блудном Сыне. Служил, проповедовал. Чудный смешанный хор. "Святый Боже" Чайковского, который мне всегда так живо напоминает о папе, как он играл его на рояле дома.

Обед Иннокентиевского братства на Второй улице. Какая-то стареющая и разодетая красавица поет в микрофон под аккомпанемент аккордеона: "Поцелуем дам забвенье...". Те же, только очень постаревшие, мужички, что и в 1951году! Но вот из этого тупика растут, пробиваются новые побеги: как это удивительно! Вечная сила, жизненность, правда Церкви - раскрывающаяся только любви, смирению и терпению.

Вечером ужин у Дриллоков с Эриксонами. Чувство близости, "семьи", полного доверия, дружбы. Сколько за один день можно насчитать таких "даров"!

Прочел, на ходу, роман R.V.Piltres "L'Imprecateur" [62], получивший какой-то приз. По-французски умно, талантливо, хорошо "сделано". О тупике современного мира, о диктатуре безличных мировых трестов. Почему люди так ясно, кажется, видят природу зла и так бессильны? Не потому ли, что совершенно не знают, что противопоставить ему? Видят гибель жизни, распад мира, не видят, не знают спасения.

Вчера в соборе получил в подарок от какой-то совершенно мне не знакомой пожилой женщины - старинный русский наперсный крест. "Почему мне? Откуда Вы меня знаете?" - "О, я Вас хорошо знаю, давно слежу за Вами, слушаю Вас..."

Удивительная зима: весь февраль яркое солнце, ясное небо. Но вот уже март, и повсюду - намеки на весну.

* Вторник, 4 марта 1975

Вчера почти весь день, не отрываясь от стола, за писанием "Иерархии ценностей". В сущности это, конечно, попытка сказать что-то Солженицыну, оттого и пишется с таким трудом и раздумьем не только о содержании, но и о "тональности". После обеда прочел начало Л. Она: "Ты абсолютно убедительно показал всю правду церковного национализма..." Однако в том-то и дело, что я вырос в нем, изнутри знаю его убедительность, его "правду", что я не хочу бороться с карикатурой. "В мире сем" и "не от мира сего" - это не выбор между двумя возможностями жить, это всегда крест.

Дневник Leon Bloy [63], которым так увлекались о.Киприан, Е.Н.Осоргина. Всегда то же впечатление: с одной стороны - огромного таланта, может быть даже с проблесками гения (отдельные богословские интуиции), с другой же - какое-то самоупоение собственной бедностью, бешенством, бескомпромиссностью. Не знаю, но весь этот тон мне не по душе. Христос не бил людей по физиономии и не обращался к ним с площадной руганью. И потом образы вроде: La France est le seul pays don't Dieu ait besoin... [64]. Читаешь (да еще после часов размышления над такими же, только русскими, утверждениями о России) и думаешь: нет, не то. Не нужно всего этого. Не нужно нажаться педали - ни об евреях (Le Salut par les Juifs [65]), ни о Франции, ни о чем. Истина Христова светла и проста, а тут какое-то трагическое "рококо". Чувствуется вся искусственность "конца века". Haysmans, poetes maudits [66], и вот тоже это грохочущее христианство...

Вечером - беседа со "студентскими женами" о Посте. Как всегда - иду с неохотой и внутренним протестом. Возвращаюсь с радостью от этого общения в главном и насущном.

Еще о Bloy: мне чужды эти "гадания" о тайне будущего. "Вам не дано знать...". Есть, однако, этот тип религиозного сознания - с "легкостью чрезвычайной" в том, что о.В. Зеньковский называл "поспешными обобщениями". Вере одинаково свойственно чувство тайны (не "секретов") и простое светлое доверие.

* 5 марта 1975

Leon Bloy. Сколь ни сопротивляешься тону его писаний, экзальтации, преувеличениям, "нажатию педали", они захватывают. Действительно, le pelerin de l'Absolu... [67].

Отдельные фразы, утверждения бьют прямо в душу.

P.104: "une chretienne me dit ceci: - il est necessaire d'avoir un mari pour etre vierge. A quoi je reponds avec toute l'Eglise: - le virginite integrale est en proportion du desir surnaturel de la maternite. C'est a force d'etre Mere de Dieu que Marie est parfaitement vierge".

P.114: "L'Incarnation est la creation consommee. Ce monde etant un systeme de "choses invisibles manifestees visiblement", on peut dire que la Creation se renouvelle chaque fois que notre oeil percoit une realite sensible. La Genese commence par le Fiat Lux".

P.134 (о кладбищах): "villes des ames qui souffrent, qui ne peuvent pas parler et qui sont ainsi des ames enfants" [68].

Уже который день - все то же солнце, все та же удивительная, ликующая синева неба! И в тишине залитого солнцем дома со страхом и трепетом пишу свою "Иерархию ценностей". Утренние евангелия этих предпостных дней: о страстях Христовых. Всегда этот цикл, всегда все приходит к этому концу, без которого невозможно никакое начало.

* Четверг, 6 марта 1975

Leon Bloy:

P.181: "il me semble que les Exercices de St. Ignace correspondent... a la Methode de Descartes. Au lieu de regarder Dieu, on se regarde soi-meme..."

P.182: "psychologie inventee par les Jesuites: methode qui consiste a se regarder continuellement soi-meme, en vue d'eviter le peche. C'est la contemplation du mal a la place de la contemplation du bien. Le Diable substitue a Dieu. N'est-ce pas toute la genese du catholicisme moderne..."

P.184: " Exercices ...d'ou est sortie l'odieuse, l'abominable depravante psychologie contemporaine. Toujours s'analyser, s'interroger anxieusement, se regarder l'ombilic!.. Fuyez l'analyse comme le diable et jeter-vous a Dieu comme un perdu..."

P.265: "Traits caracteristiques des protestants, a quelque secte qu'ils appartiennent. Haine de la penitence, amour de tout ce qui est facile, indifference monstrueuse pour tout ce qui est beau".

P.270: "faire ce qui plait et croire ce qu'on veut. C'est la base meme du protestantisme".

P.270: "...avait appris d'un professeur fameux de Copenhague, que la pensee ne peut se passer de problemes, mais qu'elle se passe tres bien de leur solution. Il s'agit meme de ne jamais les resoudre pour ne pas se barrer l'horizon".

P.266: "Objection inexprimee et sans replique: ma sante ne me permet pas de devenir un saint. Tel est le fond de ces serviteurs de Dieu" [69].

Вчера вечером по делам семинарии в Кливленд. Любимое мною одиночество аэродрома, аэроплана... Сегодня из гостиницы, где ночевал, в 7.30 утра - на аэродром на метро. Так редко приходится за последние годы быть в этой предрассветной, еще ночной, рабочей толпе.

Прямо с аэродрома в школу] Scarsdale High School - лекция о Солженицыне, устроенная Петей Бутеневым. Шестьдесят мальчиков и девочек: слушают идеально, напряженно...

Кончил сегодня Leon Bloy. И остается, несмотря на все, впечатление чего-то огромного: веры в ее самом чистом виде, такого опыта Бога и небесного, что по сравнению с этим все кажется ничтожным. Начинаешь понимать его вопли, лучше сказать - его вой к небу, невозможность для него жить в этом мире; нет, огромное явление, невероятный свидетель... И снова убеждаюсь в том, что книги приходят, когда нужно: а мне сейчас, когда я пишу "Иерархию ценностей" и сомневаюсь, это свидетельство - как воздух...

"И март весенний, грустный, ранний, меня поддерживаешь ты". Не помню, чей это стих, но в нем - весь сегодняшний серенько-солнечный день, весь уже направленный к весне.

* Пятница, 7 марта 1975

Попробовал было начать новую книгу Malraux "Lazare" [70]. Но почувствовал: сразу после Bloy, его драмы, настоящей, библейской по своей глубине и подлинности, - невозможно! Там, у Bloy, все обожжено Богом, тут - в конце концов - все только о себе, самолюбование...

Вечером вчера на блинах у друзей. Все очень мило, очень дружелюбно. И все же - какая-то внутренняя пропасть между нашим и их ощущением Церкви, жизни, того, что нужно, и того, что главное и второстепенное.

Письмо с предложением телевизионной программы.

А мне для того, чтобы написать статью в семь-десять страниц (как "Иерархия ценностей"), нужно две недели мучений и сомнений.

* Понедельник, 10 марта 1975

Бурная неделя! Три полета: в Питтсбург, Кливленд и Акрон. В пятницу - в Акрон, у о.Иоанна Масона, в очень уютной и доброжелательной атмосфере. Опять собрания, те же разговоры... Вылетаем обратно в субботу в полной темноте при падающем снеге. В семинарии служит о.Виталий Боровой. После обедни он обращается к студентам. Очень умно, как всегда - мы, мол (то есть теперешние церковные деятели в России), только удобрение для будущего - и как удобрения (которое иногда плохо пахнет) нас чуждаются. Но Бог и история рассудят... В 4.30 обед с арх. Владимиром, ректором Московской духовной академии, о.К. Гундяевым (Ленинградская духовная академия), его братом о.Николаем и Боровым. Обмен речами - в речи арх. Владимира слышится обида: что это нас все попрекают нашей "несвободностью". Потом всенощная. Какой-то осадок на душе - кроме Борового (или он уж слишком умен) все - включая доброжелательство - отдает "официальной" линией... Их закованность!

Вчера неделя о Страшном Суде. "Спокойная" обедня - с одним диаконом. После бурной субботы - радость этого одиночества в алтаре. Весь день дома, вечером блины вдвоем сЛ.

Сегодня в 9.30 в ABC [71] программа о "Hartford" [72] с Avery Dulles и Richard Neuhaus. Приехал с Л. заранее. Поэтому пешком по Пятой авеню, вдоль парка. Серенькое, холодное, но такое весеннее утро! Потом также с West 67-йулицы на 42-ю в радио "Свобода". То же наслаждение - всегдашнее - от города, от уличной суеты...

* Вторник, 11 марта 1975

В воскресенье и вчера перечитывал буквально горы своих "скриптов" (радио "Свобода") - в поисках возможной статьи для "Континента". Общее впечатление: несмотря на изобилие халтуры (поспешное, иногда впопыхах и в последнюю минуту, писание) - единство "мироощущения". Ах, если бы немножко свободы: не пора ли все это привести в порядок? Или Он лучше меня знает, что нужно, и как раз этого "приведения в порядок", систематизации и не допускает?

Письмо от Никиты - в защиту "Теленка". Я сразу готов согласиться - так мне хочется, чтобы Солженицын был "прав" и "велик". Мое мучительное свойство: видеть (может быть, хотеть видеть) правду каждого подхода, каждой "установки", невозможность быть ни в одном лагере. Испуг, отталкивание - когда вижу даже у Солженицына психологию "партии", "лагеря", "стратегии".

Мокрый снег. Холод. Письма и телефоны.

* Среда, 12 марта 1975

Вчера вечером лекция в Manhattanville College [73]. До лекции ужин у моей старой подружки монахини К.Б. - с нею, еще двумя "монахинями" (в штанах и завитушках), двумя бородатыми активистами (про которых я так и не узнал, священники они или нет) и двумя молчаливыми студентами, ошеломленными всем происходящим. К.Б. говорит мне о приближающейся катастрофе: школа умирает, бывшие студенты перестали помогать и т.д. Зачем же была вся эта суматоха с "секуляризацией", постройка где попало новых дортуаров, все это истерическое перекрашивание? Подлинно, кого Бог хочет наказать, того он лишает разума...

На лекции масса народа, большой успех. Говорил о христианском понимании человека, о необходимости обличить "человека", преподносимого нам наукой: сведенного к полному детерминизму, но почему-то "свободного" и "с правами". Говорил о том, что довольно жалкой апологетики, целиком построенной на расшаркивании перед "наукой". И потом - об "образе неизреченной славы", сотворенном, падшем, возрожденном...

После лекции - чаепитие у Павла Литвинова с Катей Алексеевой, Я.С.Исаковым и Ириной Баратовой, приехавшими на лекцию специально из Sea Cliff'a.

Письмо от шведского издательства - предложение издать шведский перевод "For the Life of the World": после русского (самиздатовского), греческого, французского, итальянского, финского и немецкого это - седьмой перевод! Отсюда - страстное желание вырваться из суеты, засесть за работу. Вчера Дриллок говорил о своем восторге от "By Water and Spirit". "Пишите..." А я вот уже три недели не тронул своей "Евхаристиии". А вместе с тем очень остро чувствую, что все это, может быть, гордыня ("мое творчество!"), что именно "суету", а не "творчество" посылает мне Бог. Вечный вопрос: как действительно провести черту между удовольствием от "успеха" (гордыня) и радостью, что что-то, что ощущалось важным и истинным, доходит ("для Бога", "не нам, не нам..."). Страшная недостижимость подлинного смирения. Вечное, немедленное, моментальное выскакивание маленького "я", о котором сразу же узнаешь его ничтожность и пошлость. Боязнь всего того, чем Бог это самодовольство "врачует".

* Суббота, 15 марта 1975

Два дня в Syosset на епископском соборе. В четверг лекция в Nassau College, потом - завтрак с проф. К.Каллауром, его женой и каким-то молодым историком. Вчера вечером, после собора, блины у Месснеров в Sea Cliff'e с Пушкаревыми, Фотиевым и Кишковскими. Из-за снежной бури ночевал у Кишковских и только сейчас "заехал" домой - перед отъездом в Endicott!

* Понедельник, 17 марта 1975

Великий Пост. Вечер субботы и воскресенье провел в приходе в Endicott, как и в прошлом году. И опять радость и даже умиление - от вечерни с детским хором, от количества причастников, от реальности - неумирающей - несмотря ни на что! - жизни Церкви.

Вчера вечером - прощеная вечерня в семинарии, сегодня длинная, "уставная" утреня. Пытаюсь "собраться", утихомириться, углубиться, но, Боже, как это трудно...

* Вторник, 18 марта 1975

Лучезарные, весенние дни. Вчера все "послеобеда" с Л. у Сережи и Мани. Маня в Вашингтоне у матери, у которой был второй удар. С детьми на ирландском параде St. Patrick's Day [74].

Вечером канон Андрея Критского. Полная церковь. Вчера также письмо от незнакомой мне Barbara A.: "...your lucid descriptions of what was, ought be, and is, are very helpful to my own understanding of Orthodoxy. Were it not for writers and speakers such as you, and Fr. Hopko, for instance, I might long ago have abandoned ship or what seemed to be a soulless dinosaur..." [75].

Рассказ Тома о поездке в Грецию, о бессмыслице церковного положения там. Исторический кризис Православия и вопрос: сумеет ли оно творчески пережить распад, крах своей органической эпохи? С человеческой точки зрения, положение почти безнадежно. Но твердо верю, что "невозможное человекам возможно Богу" [76].

* Среда, 19 марта 1975

Статья В.В. Вейдле в "Русской мысли" об эмиграции - против Шафаревича и Солженицына. Тон - благородный и высокий, от которого мы давно отвыкли.

Самому Вейдле восемьдесят лет!

* Четверг, 20 марта 1975

Вчера - первая преждеосвященная Литургия. А до этого - полтора часа исповедей. Все это приводит действительно в "благодатное состояние", и мелкими, ненужными начинают казаться все дрязги и вся мышиная суета...

Вчера также пытался написать что-то о Вейдле для "Русской мысли". Думал о том, какую, в сущности, большую и по-своему решающую роль сыграл он в моей жизни - начиная с того лета в Англии, где мы вместе с ним гостили. Помню, как он заставил меня читать "Le Grand Meaulnes" Founier [77], читал мне вслух свою статью, оттиск которой до сих пор сохранился у меня ("Саше Шмеману в надежде славы и добра"). Потом целый год преподавал он мне историю философии в русской гимназии. Потом - в Институте. Потом эти лекции о русской поэзии и искусстве в годы оккупации, меня, помню, приводившие в полный восторг. Наши ужины с ним вдвоем на его квартире... За все это, вдруг, горячая волна благодарности, которую и хочу "воплотить".

* Пятница, 21 марта 1975

Только что вернулся с аэродрома: провожал Льяну, Машу и Веру на Мартиник, куда они едут на неделю каникул. Первый день весны, и после трех дней дождя и бури абсолютно прозрачное, лучезарное утро.

Вчера купил и уже наполовину прочел воспоминания Danielou ("Et qui est mon prochain?") [78]. Те благородство, широта, а вместе с тем твердость, христо- и церковь-центричность, от которых мы постепенно отвыкаем в удушающей атмосфере современного христианства. Впечатление кислородной маски...

Вчера звонок от Максимова. Сговорились встретиться сегодня вечером. На пути с аэродрома обдумываю, как и что ему сказать - в ответ на то, что он говорит, на упреки и обвинения. Выходит приблизительно так:

"Дорогой Владимир Емельянович. Прежде чем перейти к ответу на Ваши обвинения, позвольте сказать следующее. Больше всего меня поражает в Вас и почти во всех выехавших в последнее время из России - это то, что Вы никогда и ни о чем нас не спрашиваете, что у Вас нет, очевидно, ни малейшего интереса к тому, кто мы, к нашему опыту, нашим мнениям, да и просто к нашей жизни. Вы приехали нас учить и о наших делах судить и рядить. Вы все знаете, знаете, кто прав, кто виноват, имеете готовое мнение обо всем на Западе. Мы с жадностью слушаем Вас, вчитываемся в каждую написанную Вами строчку, и вот Вы принимаете как должное этот интерес без всякой взаимности. А так как Вы имеете главным образом с людьми, Вам поддакивающими (что, между прочим, совсем не означает, что они Вас понимают или думают так же, как Вы), то Вы очень быстро и легко приходите к заключению, что учить, судить и рядить - не только Ваше право, но и священный долг. На самом же деле Вы, конечно, очень мало что знаете о сложной истории и "ситуации" русской эмиграции, не говоря уже о Западе как целом. И вот, простите откровенность, - Вы попадаете впросак. Но так как Вас носят на руках и на Ваши выступления, вопросы и ответы собираются толпы людей, "просака" этого Вы не осознаете, а когда осознаете, боюсь, будет поздно... В России Вам очевидна была сложность, невозможность рубить сплеча и т.д. Заграницей Вы делаете Ваши выборы моментально. Вы выбираете, конечно, тот лагерь, те группы, которые Вам кажутся наиболее "стойкими", "прямолинейными", "морально твердыми", "бескомпромиссными" и т.д. Все остальные тем самым оказываются слабыми, половинчатыми, подозрительными, изменническими... Вы убеждены, что Вы нашли "своих" людей, ибо они бурно и восторженно выражают свое согласие с каждым Вашим словом. На деле же, конечно, это недоразумение, в котором Вы, увы, нескоро разберетесь. На деле - они даже не слушают Вас или же слушают ровно сколько нужно, чтобы зачислить Вас в свои ряды, убедиться в том, что Вы согласны с ними. Но настоящей трагедии русской эмиграции Вы не знаете и не чувствуете и, наверное, нескоро еще почувствуете. Вы не знаете, как все эти "стойкие", "непримиримые", "утробно русские" на протяжении всех пятидесяти эмигрантских лет душили, замалчивали, ненавидели и проклинали то одно, чем эмиграция по-настоящему нужна России, останется в ней как сила и цельность: свободу духа, свободу творчества, простую правду. Вы не знаете, как травили русских мыслителей и богословов, как всю церковную жизнь свели к ура-патриотическому и ностальгическому фольклору, к узости и фанатизму, русскую литературу - к генералу Краснову, как, по существу, не интересовались совершенно живой, настоящей Россией, а жили только своими маленькими эмигрантскими мифами и спорами, гордыней и фарисейством... Вы не знаете, да и не можете знать, каких трудов стоило нам, эмигрантским детям, пробиться сквозь всю эту мифологию к подлинной культуре, перестать видеть в Церкви осколок старой России и тоску по быту, начать вслушиваться в жизнь самой России, искать встречи с ней. Как нас в свою очередь тоже стали проклинать и отлучать во имя здорового "национально-религиозного мировоззрения". Я не осуждаю Вас. Вам нужна среда - и Вы естественно находите ее в этой эмигрантской массе. Мне только бесконечно горько, что, попав в эмиграцию в ее несомненно одиннадцатый час, когда она умирает - как от старости, так и от собственного своего безвоздушья, Вы сами попались на удочку этих бесплодных эмигрантских страстишек.

Но все это было бы не столь уж важным, если бы Вы не взяли на себя вдобавок суда над Церковью, о которой Вы ничего не знаете..."

* Суббота, 22 марта 1975

Вчера - длинный разговор с Максимовым. Почему-то только наше участие в Национальном Совете Церквей приводит его в бешенство: как можно иметь хоть какое-либо дело с людьми, которые обсуждают права гомосексуалистов. Этого в России никогда не поймут... В остальном - искренний, горячий, симпатичный, но, конечно, и ограниченный своей перспективой: "правые", "левые", своим советским манихейством... Неспособен понять, что в каком-то смысле за все "левое" всегда несут ответственность "правые" и за "правое" - "левые", что сама эта диалектика безнадежна и что дело христиан - поднять ее и тем самым разрешить, экзорцировать, сублимировать...

Сегодня - первая великопостная Литургия: их как-то особенно любила бабушка Шишкова. После нее - крестины.

На "сон грядущий" вчера - несколько страничек из "Анны Карениной". Божественно! Чувство такое, что после массы подделок и мишуры вдруг видишь чистое золото. Это настоящее утешение. Пытаюсь тоже что-то написать о В.В.Вейдле в связи с его юбилеем.

* Понедельник, 24 марта 1975

Вчера - после Литургии с массой причастников (первое воскресенье Великого Поста) - в Филадельфии на "торжестве Православия". Владыка Киприан, шестнадцать священников, проповедь, потом бесконечное чаепитие с "вопросами и ответами". Вернулся около часу ночи, бесконечно усталый, так что даже не мог заснуть и пришлось принимать "Soneryl" [79].

Ужасные новости из Камбоджи, Вьетнама... Ежедневно по телевидению: лица убитых и умирающих, бегущих, бездонная глубина человеческого страдания. А в Европе Португалия катится к коммунизму. Бешенство в душе на либералов, на всю эту западную гниль, бессильную, фанфаронную, на все это "левенькое"... А в промежутках между картинами этого страдания, ужаса, предательства - рекламы об "appliances values..." [80], о никому не нужных gadgets [81]... Давно уже я не испытывал такого отвращения к глупости и низости "мира сего".

В сущности "Запад" страшен. Страшен своим фарисейством, своим отождествлением свободы с наживой (на днях какой-то правый сенатор: "Мы должны помнить, что начала свободного рынка, наживы и свободы неразделимы" - и все это с нравственной, героической ноткой в голосе; также лица фермеров, заявляющих о своем решении уменьшить посевы - это когда по всему миру идет вопль о голоде! - лица, озаренные опять-таки нравственным пафосом...), ужасен своей низостью решительно во всем. Где, когда началось это падение? Где, когда он отрекся от себя? От того огня в себе, что

"...просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет, и плачет - уходя..." [82]

Когда такой нестерпимой, дьявольской фальшью стали звучать его разглагольствования (и христианская в нем риторика) - о "свободе", "справедливости", "равенстве" и т.д.? Дьявол на лице защитников "law and order", дьявол на лице революционеров.

* Вторник, 25 марта 1975

Благовещение. "Архангельский глас".

Кончил заметку о Вейдле. Пиша ее, вспоминал не только его, но и всю ту пору моей жизни, в сущности бесконечно счастливую. "Ты дал мне юность без печали..."

Длинный разговор с Давидом Дриллоком о семинарии, об ее будущем, о "личных" проблемах. Маленький мирок, а сколько в нем подводных течений, потенциальных конфликтов, несовместимых теорий. И все это опять надвигается на меня, и, хотя я по малодушию откладываю и откладываю the moment of truth [83], где-то на глубине знакомое паршивенькое чувство нежелания во все это "врезываться". Снова и снова и поражаюсь, и умиляюсь простоте, честности и открытости Давида.

Новости по телевизии - одна хуже, одна гаже другой. Кровавая баня во Вьетнаме и Камбодже. Коррупция в полиции. Бомбы - в Аргентине, в Ирландии, по всему миру. И либеральные советы преступных американских либералов всему миру. А потом пошлейшие рекламы. Пир во время чумы, но пир даже не грешных людей, а клоунов, мелких жуликов и пошляков. В мире не остается воздуха...

Только три дня одиночества - и вот уже чувствую его бремя, и понятными становятся обычно раздражающие меня, кажущиеся мне беспредметными "драмы" одиноких кругом меня.

* Среда, 26 марта 1975

У Кабачников с Александром Галичем. У Галича огромный человеческий шарм. Я его до сих пор читал или же слушал с ленты. Но совсем другое слушать его живьем. Огромное впечатление от этой лирики, эмоции - очевидно абсолютно подлинных. Широта, благожелательство, элегантность. Короткий разговор наедине - об о.Александре Мене, об эмиграции. "Я ведь неофит. Только знаю Евангелие, Библию..." У Кабачников толпа "новых" - Коржавин, Вероника Штейн и какие-то мне незнакомые. Водка, колбаса, тучи дыма... Сидел, смотрел, слушал, думал: такая же, приблизительно, начиналась, наверное, и первая, и вторая эмиграция. С таких сидений и бдений, безбытности, напряженности, обмена слухами и новостями, эмоциональной настроенности.

Новости: убийство короля Фейслла. Страхи, гадания в связи с этим. Рост безработицы. Португалия. Трещит Запад... Еще о вчерашнем вечере. Сидя у Кабачников в некотором отчуждении (с половиной - не знаком и никто не знакомит), "со стороны" думал: "Что бы я им сказал "на глубине" и от души, если бы мне сказали: "Скажите самое главное, что Вы имеете нам сказать"?" Ведь в последнем счете "Россия", "изгнание", "большевизм", "Запад", "прав ли Литвинов" и т.д. - все это не только преломляется в сугубо личной судьбе каждого, но и изнутри, подсознательно этой личной судьбе подчинено. В последнем счете каждый занят и живет собою - не обязательно эгоистически, но потому, что нет никакой жизни, кроме личной и всякий вопрос есть вопрос о том, как мне жить, для чего я живу. Сейчас они жмутся друг к другу не потому, что у них общее дело, а потому, что нельзя в одиночестве, страшно и темно. Легче всего тем, у кого есть творчество как содержание личной жизни: Солженицыну, писателям. Остальные инстинктивно ищут "дела", в каком-то смысле выдумывают его...

Думая об этом, сначала вспомнил чьи-то стихи (не помню):

"О том, что мы живем,

О том, что мы умрем,

О том, как страшно все

И как непоправимо..." [84]

А потом сказал бы, что имеет смысл на земле только то, что побеждает смерть, и не что, а Кто - Христос. Что есть только одна несомненная радость: это знать Его и Им "делиться" друг с другом. Что в последнем смысле все остальное неважно. Вера, надежда, любовь... Но если бы я сказал это, то вышла бы "проповедь", и притом банальная. А вместе с тем к этому сводится для меня вся "несомненность", и вне ее все - "постольку, поскольку...".

Днем - часок у Сережи и Мани. Яркое солнце и ледяной холод...

* Пятница, 28 марта 1975

После утрени читал "Нью-Йорк Таймс" и не удержался - написал письмо в редакцию, которое эта последняя, конечно, не напечатает. Сил нет больше выносить эту "левацкую" подлость и слепоту западной интеллигенции.

Ужасы в Индокитае - по телевидению. Холодное бешенство.

Сегодня вечером жду Льяну, Машу и Веру с Мартиника. И радуюсь, как молодожен. "Нехорошо быть человеку одному" [85]: сияющая, Божественная правда этих слов...

Только что телефон от бедной Манюши: ее матери - Мане старшей - гораздо хуже. Завтра - операция мозга...

* Суббота, 29 марта 1975

Возвращение вчера вечером Л. с Мартиника. Все три загорелые и очень довольные своими каникулами.

Длинный разговор сегодня с Марьей Васильевной Олсуфьевой, итальянской переводчицей Солженицына, из Флоренции. Ее привезла ко мне Patricia Blake. Эта последняя говорит: "Солженицын ненавидит культуру, искусство, поэзию... Больше всего меня удивляют размеры ущерба, нанесенного русским людям советским обществом".

* Понедельник, 31 марта 1975

Тихое, спокойное воскресенье вдвоем дома. После обеда прогулка до вокзала, потом сравнительно благополучное занятие подоходным налогом, ужин в ресторане. Перечитывал свои статьи и доклады за последние пятнадцать лет для сборника, о котором размечтался Давид. Удивляло (хотя не должно бы, в сущности) - при различии тем и аудиторий единство "вдохновения", единство все эти статьи так или иначе пронизывающего видения. На сборник согласился, чтобы, в каком-то смысле, отделаться, а выходит так, что он отражает некое "целостное мироощущение". Удивляет же меня это потому, должно быть, что подсознательно я знаю, что почти всегда писал тоже, чтобы отделаться, наспех, из-под палки и даже небрежно.

* Вторник, 1 апреля 1975

С 7.30 утра по 4.30 - в семинарии. Лекции и "заседания", телефоны и свидания со студентами. А на дворе - ослепительный теплый весенний день после целой недели холодов.

Всегда после такого дня думаю: как должен я быть благодарен Богу за атмосферу, окружающую меня в семинарии: Давид, о.Кирилл Ставревский, Анна, атмосфера дружбы, внутреннего понимания и "без лести преданности".

* Среда, 2 апреля 1975

Вчера праздновали с Л. ее назначение Dean of the Faculty [86] в La Cremaillere [87]. Уже совсем весенний закат, и эти изумительные имения! Л., обычно стремящаяся в Италию, Грецию и т.д., говорит мне: "Знаешь, где по-настоящему, совершенно красиво? В Новой Англии". И в сущности она, конечно, права. Чудный дружный вечер.

Утро в семинарии. Лекция о пасхальной ночи и о Великой Субботе, наполняющая меня самого радостью, о которой говорю. Исповеди. Диктование писем. Потом дома - очередной скрипт для радио "Свобода". И теперь - в два часа дня - отъезд в Yale [88], где у меня лекция. Все это не считая телефонов. Как не идти голове кругом. Но чувство такое, что в апреле(!) - все выносимо!

* Четверг, 3 апреля 1975

Сегодня с утра тьма и проливной дождь. Хотелось бы засесть за стол и писать свою "Иерархию ценностей". А вместо этого нужно ехать в Нью-Йорк (радио) и затем в Syosset на малый синод.

* Суббота, 5 апреля 1975

В четверг - короткое, но очень милое письмо от Солженицына и более длинное от Наташи Солженицыной]. Чувство, что человеческий контакт не нарушен. Хочу заехать к ним на пути из Мюнхена, куда еду через десять дней по делам радио "Свобода".

Сегодня утром - на похоронах Sarah Lutge, в Гарлеме. Весь день вчера - за работой над "Intercommunion". Буря, холода. Сегодня снова - солнце. Но все еще мороз.

* Воскресенье, 6 апреля 1975

Salt Lake City, Utah!... [89] Пишу это в отеле, куда только что привез меня греческий священник. Перед прилетом - огромное Соленое озеро, а справа и слева - снежные горы. Издалека виден мормонский "Tabernacle" [90] - вдруг почувствовал тот ужас, что испытывал Leon Bloy в Дании, среди протестантов. Ужас от этой такой успех имеющей религии. В отеле на столе - Book of the Mormon [91]...

В аэроплане (а я летел с пересадкой в Чикаго, шесть часов) читал Nouveau Bloc-Notes (1965-1967) Francois Mauriac [92]. Читал с наслаждением. Почти на каждой странице хочешь что-то записать, отметить. Понятный мне "строй души".

В Salt Lake City - на два дня (лекции), и, как всегда, тоска, чувство плена.

Вчера - чудная всенощная, вынос Креста.

* Понедельник, 7 апреля 2003

Salt Lake City. Вчера вечером - собрание в греческой церкви, неожиданно приятное. Умные вопросы, огромная жажда узнать больше о вере, Церкви и т.д. И как мало жажде этой Церковь отвечает, как мало ее удовлетворяет.

Перелистывал Book of the Mormon, в газете читал об их только что закончившейся здесь мировой конвенции. Удивительно: мормонство цветет, распространяется, все речи пронизаны убежденностью, радостью. В чем дело? Что привлекает? Очевидно, не эта странная, неудобоваримая книга и не легенды о Смите и каких-то золотых таблицах. Но тогда что же? Вечная загадка религии, никогда не перестающая не только удивлять, но и пугать меня...

Странный город - с этими широчайшими улицами, с этим уродливым мормонским храмом, видимым отовсюду, со снегом покрытыми горами кругом.

* Вторник, 8 апреля 1975

Вчера весь день и весь вечер - на конференции. Внезапная радость - сколько хороших людей! Особенное впечатление производит здесь всеобщее раздражение, даже злоба на мормонов. Это так отлично от обычной американской атмосферы - добродушного благожелательства, свойственного "плюрализму".

* Среда, 9 апреля 1975

Вернулся домой в два часа утра после бесконечного полета - с пересадками - из Salt Lake City. До отъезда успел посетить Мормонский центр. Стиль богатого американского отеля, то есть чудовищно безвкусный и роскошный.

По стенам картины из жизни Христа и мормонской истории в стиле слащавых религиозных картин 19-го века. Ужас упрощения! (Чего стоит один фильм - в десять минут - "Christ in America" [93]!). Упрощение, энтузиазм и фанатизм.

Полет над скалистыми горами, сплошь покрытыми снегом, над Соленым озером. Величие этой природы, особенно после торжествующего мормонского безвкусия. Точно из подделки попадаешь в настоящий храм. Невероятная громадность Америки...

Дорогой кончил толщенный том Мориака. Почти каждая страница наводит на размышление. Действительно, один из последних больших христианских голосов нашего времени. Если не вполне убеждает его страстная защита де Голля, то его столь же страстное обличение его врагов бьет прямо в цель, вскрывает какую-то метафизическую, демоническую ложь всего "левого". "Правое" - капитализм, культ государства, шовинизм - может быть и часто бывает бесконечно омерзительным. Но даже и тогда мы остаемся в категориях греха и праведности, гибели и спасения, то есть в категориях, созданных, явленных христианством. "Левое" основано на ненависти к самим этим категориям, к этому видению мира и человека. Оно есть "спекуляция на понижение" в чистом виде. Оно всю ставку ставит на то, что "снизу", и ненавидит все, что "свыше", и это - с таким ясновидением - показывает Мориак. Поэтому теперешний крен влево - явление духовное. Оно есть, прежде всего, отказ от "высшего этажа". Та "справедливость", которой "левое" будто бы вдохновлено, по сути дела есть уравнение всего на самом низшем этаже с отрицанием верхнего. Отсюда любовь к чудовищному понятию "масс". При капитализме можно быть антикапиталистом, при социализме антисоциалист становится немедленно "врагом народа" и "антиисторическим" явлением и потому подлежит уничтожению (во имя "масс").

Принцип частной собственности, сколь бы он ни извращался (а он извращен первородным грехом), есть действительно христианский принцип. Ибо сам мир, сама жизнь - даны нам Богом именно в "собственность" ("владейте и обладайте" [94]). Поэтому христианство зовет опять-таки к личному отказу от "частной собственности" как к исцелению и восстановлению того обладания миром (личного, не коллективного!), которое извратил и предал человек. Но оно не зовет совсем к "уничтожению" частной собственности с заменой ее "коллективной". В мире все лично, сам принцип коллективного дьявольский. Призыв "раздать все" есть не "социальная программа", а эсхатологический принцип, способ перейти в "иной мир".

* Пятница, 11 апреля 1975

Без голоса! Вчера и позавчера служил преждеосвященные литургии - в среду в семинарии, вчера в Сайоссете на говении нью-йоркского духовенства. Радость от молитвы и общения с этими двенадцатью священниками: духовное здоровье этого нарождающегося американского Православия.

* Воскресенье, 13 апреля 1975

В пятницу - около 450миль в автомобиле. Сначала с Давидом [Дриллоком] и Томом [Хопко] в Albany [95] в State Education Department [96]. Оттуда - в Worcester, Mass. [97], преждеосвященная в албанской церкви; поздно ночью - домой. Лучезарный весенний день, красота природы, радость от целодневного общения с Дриллоком, которого чем больше узнаю, тем больше люблю. И страшная усталость.

Вчера днем - лекция OISM [98] в семинарии. Но от усталости ничего другого: читал Claude Bourdet "De la Resistance a la Restauration" [99]. Интересно, как пример истолкования всего с "левой" точки зрения (особенно после книги Мориака). Мне все очевиднее, что "правое" и "левое" - это именно des etats d'ame [100], на глубине своей подсознательные и иррациональные и потому страшные, каждое, именно в своей слепоте.

Вчера "Нью-Йорк Таймс" напечатала мое письмо в редакцию от 28 марта. Телефонные звонки от неизвестных, выражающих свое согласие и благодарность...

Вчера Сереже - тридцать лет! Как незаметно для меня наступила моя старость. В лучшие минуты ее это, по слову Ходасевича: "и невозбранно небом дышит почти свободная душа" [101]. В худшие - брюзжание и раздражение на все "новое". И вот ведь знаешь этот закон природы и все же подчиняешься ему.

* Вторник, 15 апреля 1975

Перед отъездом в Мюнхен на конференцию по религиозному радиовещанию (в "Свободе").

Письмо за письмом в ответ на мое в "Нью-Йорк Таймс". Благодарят так, словно я что-то открыл! В какой же степени свобода хотя бы мысли вещь, по-видимому, трудная.

Вчера новозаветный семинар Кесича и Верховского с моим докладом "Holy Scripture in Worship" [102]. Наслушавшись про этот семинар, об "инквизиторском" поведении на нем В., был удивлен тем, как хорошо, дружно и даже радостно все прошло. Докладом своим в сущности доволен, теперь хотелось бы побольше над ним поработать.

Breakfast [103] вчера утром - случайный! - с Сережей на Madison Avenue невероятно ветреным, лучезарным, солнечным утром. Великолепие - в этом солнце, в этом утре - небоскребов, да и вообще Нью-Йорка.

* Вторник, 22 апреля 1975

Вчера в час дня вернулся из Европы. Хочу привести краткую сводку того, что происходило там.

Во вторник 15-го отлет на Lufthansa в Кельн и Мюнхен. Аэроплан полупустой, так что удалось лежать, но, увы, не спать. Часовая остановка в Кельне: дождь, серо. В девять часов опускаемся в Мюнхене. Буся и Сережа Франк встречают. Едем в Arabella Hotel, новый, "шикарный", но чудовищно безвкусный. Рядом со "Свободой" новый квартал - точно ходишь по Чикаго. Небоскребы, коробки. Иду на "симпозиум". Человек двадцать пять - "экспертов" по радиовещанию: русских, мусульман, евреев. Атмосфера серьезная и деловая. Вообще конференцией остался доволен. Самолюбие щекотали массивные "хвалы" оттуда - Е.Барабанов и др. ("Fr. Alexander is the man..." [104]).

В четверг 17-го - breakfast с Варшавскими и, как всегда, радость от встречи с В.С. Весь день - симпозиум, завтракали снова с Варшавскими и их другом - очень милым Ю.Шлиппе. Приезжает Никита [Струве] - у него доклад в два часа дня. Рассказывает про триумф Солженицына в Париже - на пресс-конференции и по телевидению. В ужасе от его канадских планов. Вечером банкет в отеле, с которого мы с Никитой удираем к Т.С.Франк, вдове философа. На два часа погружаемся в атмосферу прошлого: что Бердяев сказал Франку и П.Б.Струве в 1910году, и все в этом роде... Уже полная глухота к настоящему, к действительности. Мир теней. Т.С. дарит мне книгу сына Виктора и книгу о нем...

* Пятница 18-го. Весь день - симпозиум. Завтрак с Красновым-Левитиным. Милый человек, но тон сельского учителя, дидактический и всезнайный: он мне авторитетно разъясняет американское церковное положение.

После двух дней в Париже 21 апреля отлет в Нью-Йорк.] В двачаса дня в Нью-Йорке. Сегодня с утра - суматоха семинарии...

Милое письмо от Вейдле: благодарность за мою ему "благодарность" в "Русской мысли".

* Среда, 23 апреля 1975

С самого возвращения из Европы - головная боль, усталость, раздражение: особенно при соприкосновении с маленькими семинарскими "делишками" и страстишками: о программе, о квартирах, о комнатах, о стипендиях...

Кормил вчера Мишу Аксенова в ресторане, рассказывал про мюнхенский симпозиум.

От усталости и раздражения спасаюсь, как всегда, в чтение "абсолютно иного" - шестнадцатый том (единственный, мною еще не читанный) дневника Leautaud. Это - август 1944года, "освобождение" Парижа, несусветная грязь и жестокость epuration [105]... Читал об этом только что в книге Claude Bourdet - с обратными знаками... Но насколько же непосредственная, человеческая реакция Leautaud мне ближе и понятнее. Даже когда он ошибается, то это от неведения, незнания. А у Bourdet - всегда parti-pris [106], ужасающее клеймо идеологизма. Читаю и думаю - только бы никогда вере, христианству не стать "идеологией".

* Пятница, 25 апреля 1975

Раннее, солнечное утро в этом квартале около Бюро подоходного налога], среди небоскребов, среди кишащей толпы. И так как было еще рано ехать на радио "Свобода", прошелся по улицам вокруг City Hall [107] с почти животной joie de vivre [108].

И вот, наконец, "душеполезную совершивше четыредесятницу", подъем к Страстной - через предпасхальный свет Лазаревой субботы и Вербного воскресенья. И так как весна поздняя - все в семинарском саду в цвету: ярко-желтые форситии, лиловые азалии, прозрачная зелень деревьев. С детства - любимейшие дни.

А фон всего этого - кошмарный, кровавый конец Индокитая и Камбоджи, аресты в России, выборы - сегодня - в Португалии, разгул торжествующего зла и лжи при подлом поддакивании либералов всех мастей. Вчера в Le Monde - Francois Mitterand: "Pour nous l'Union sovietique est un facteur de paix..." [109]).

* Великий Понедельник, 28 апреля 1975

Лазарева суббота и Вербное воскресенье - два дня беспримесной радости. Изумительные солнечные дни, чудные службы, до отказа переполненная церковь. В субботу после обедни ездили с Л. на кладбище в Roslyn, устраивали могилу родителей Л.]. Вчера днем, между службами, в Wappingers с внуками. Только пробивающаяся еще, "сквозящая" зелень. Вечером - "Чертог...".

Но вечером - и часто посещающее меня, немного мучительное чувство: как будто все то, что так радует, поражает, вдохновляет меня в Православии, и особенно в эти два, любимейших мною, дня, - не то, что ищут от Православия, видят в нем другие. Вчерашний Апостол: "Радуйтесь, и паки реку - радуйтесь!" И дальше: "Все, что достохвально, что честно..." [110]. Все - о Царствии Божьем и о радостной свободе, через него воссиявшей в мире. Свобода - прежде всего - от самой "религии", от удручающего религиозного "копошения". Об этом , о "религии" - весь сон вчера ночью. Что-то кому-то я мучительно разъяснял, а самому было так это просто. Мучительные исповеди, мучительный "оборот на себя" религиозных людей, мучительная похоть на "священное". А мне все думается, что, если бы увидели люди, что - на глубине, предвечно и на все века - совершалось тогда в Иерусалиме, они прежде всего освободились бы от этого своего "я", так мучительно разрастающегося в "религиозности".

Кончил 16-й том Leautaud. Liberation, epuration [111] - ужасные годы. Вопрос: почему безбожник может быть так свободен и правдив, честен и по-своему милостив и почему именно этих качеств так трагически не хватает "религиозным" людям?

* Великий Вторник, 29 апреля 1975

Вчера в 6 ч. вечера Солженицын прилетел incognito в Монреаль и поселился у Маши и Вани [112]! Все это, по обычаю, было сугубо "засекречено" (на горе бедному Сереже, подходящему к этому с точки зрения журналистской...). К чему все это приведет - неизвестно...

Переписка Bremond-Blondel, третий том. Всего каких-нибудь сорок лет прошло с тех пор, а впечатление такое, что скрылась под водою целая Атлантида, целая цивилизация, поразительная по своей тонкости. Меня больше всего поражает способность тогдашних людей (Bremond, Blondel, Laberthonniere) свободно подчиняться. Подумать только, что Laberthonniere не писал, замолчал, на протяжении десятилетий! В наши дни все это бушевало бы, протестовало, защищало бы какие-нибудь "права"! Отсюда - отсутствие в наши дни подлинного трагизма, и это значит - настоящей, внутренней победы (определяемой "логикой Креста"). "В борьбе обретешь ты право свое" [113]: это теперь заменило собою: "послушлив быв даже до смерти, смерти же крестныя..." [114]. Сейчас человек думает, что выражает и исполняет себя "гневным воплем", тогда как этот последний, будучи в сущности сродни злу, как раз ничего и не побеждает. Свободен только тот, кто "послушлив": этого совсем не знает, не понимает наше время, несмотря на весь свой пафос свободы. Эпоха бунтующих рабов, сменившая эпоху высокого "послушания" свободных людей.

Письма маме, Андрею и, в связи с ними, воспоминания о Страстной в детстве. Распускающиеся каштаны на Bd. de Courcelles в Париже.

Bremond-Blondel III, 45: "...apres tout, on peut, sans tomber dans l'heresie, vous savoir bon gre de montrer a tous qu'il n'est pas obligatoire d'etre bete ou ennuuyeux pour etre orthodoxe et pieux..." [115].

* Великая Среда, 30 апреля 1975

Мне как-то очевидно, что после Христа - и это значит: в "цивилизации", Им отмеченной, из христианства так или иначе выросшей, - отношение ко Христу составляет абсолютное внутреннее мерило. Именно поэтому мы можем различать пошлость, мелочность, недоброкачественность внутри культуры (и только, пожалуй, внутри нашей христианской культуры). "Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный и одежды не имам да вниду в онь" [116] - вот, в сущности, единственная трагедия после Христа, и все то, что ей непричастно, - пошло в глубочайшем смысле этого слова, то есть заражено чем-то бесовским. Потому что пошлость - это "аура" дьявола, это противоположно "святыне". Пошлость - явление сугубо "христианское", невозможное, мне кажется, вне христианства. "Отче праведный! И мир Тебя не познал!" [117] - вот единственное "отчаяние" Самого Христа.

* Великий Четверг, 1 мая 1975

Вчера утром - разговор по телефону с Солженицыным. Как всегда, слушая его голос, все ему прощаешь - то есть растворяются, исчезают все сомнения, несогласия, недоумения. Он так весь во всем том, что говорит и что делает... Еду к нему на Пасху вечером, а в понедельник - в Labelle...

Вечером - любимая моя утреня со "Странствия владычна...". "And I appoint unto you a Kingdom..." [118]. Снова и снова чувство, что все в мире существует и решается по отношению к этому.

* Великая Пятница, 2 мая 1975

Великий Четверг: в его двойном воплощении - "красная" [119] Литургия утром, двенадцать евангелий вечером. Снова и снова, каждый год, воплощение того же дня, абсолютно надвременного в своей сущности. Величайшая, глубочайшая правда традиции - эта возможность, данная нам, погружаться опять в неизменное. И кроме этого погружения, смиренного, благодарного и радостного, от нас ничего не требуется.

Чувствую это тем более сильно, что до Литургии - полтора часа исповедей, и очевидность греха, падения, измены как, прежде всего, "отсебятины", нарушения уже явленной, дарованной, "царствующей" и "жительствующей" жизни своей маленькой рабской "свободой", которая и есть "похоть плоти, похоть очей и гордость житейская" [120].

Закон Церкви: отдаться тому, что дано, действительно не искать "своего". Ибо в том-то и все дело, что все уже "совершилось", все исполнено и все дано. И единственное назначение Церкви в мире: это "совершенство" и эту "данность" являть и давать нам... Все остальное - "от лукавого"...

Опасность: полюбить Церковь как бы "помимо" Христа. Этой любви больше, чем думают. Но Церковь - это только Христос, Его жизнь и Его дар. Искать в Церкви чего-либо кроме Христа (а это значит - опять искать себя и своего) - неизбежно "впасть в прелесть", в извращение и в пределе - в саморазрушение.

* Светлый Вторник, 6 мая 1975

Ompha, Ontario!.. В малюсеньком отельчике, в канадской глуши с Солженицыным!.. Все это так нереально, так "словно сон", что не знаю, как записывать. Запишу только hard facts [121], обо всем остальном потом, когда вернется способность рефлексировать. Приехал в Монреаль на Пасху в 10.30вечера - после чудных дней пасхальных, Великой Субботы и самой Пасхи. Солженицына застал уже в кровати - сговорились выехать в Labelle в семь утра. Sure enough [122] - в семь выехали... Дождь, туман. И как странно ехать с Солженицыным по этой дороге, среди этих гор, сквозь эти города... Он в чудном настроении, бесконечно дружественен... Длинный день в Labelle, прогулки. Озеро подо льдом. Ему очень нравится Labelle. После обеда - солнце, синева. Приезд Сережи... Отъезд сегодня в 8.45. Сцена с репортерами. По Route [123] 57 - ему страшно нравящейся: "кусок Франции", - в Оттаву. Чудное, солнечное утро. Разговоры обо всем. Завтрак в Оттаве. Отъезд в три. Блуждание в лесу. Он за рулем. В семьвечера находим эту деревушку Ompha, in the center of nowhere [124]. Ужин. Прогулка на озеро. Красный закат...

Его пометки на моей главе о Литургии ("Таинство верных") в 114№ "Вестника".

* Светлая Среда, 7 мая 1975

Bancroft, Ontario

Встали в 6.30. Выехали в семь: изумительным утром, по пустым узким дорогам, мимо озер, лесов. Солженицын восторгается, потом тут же критикует: жидкий лес. Чудное Онтарио. Все-таки не Россия и т.д. Все то же внутреннее метание: с одной стороны - желание устроиться, с другой - нетерпение, все не то, все не Россия... Настроение падает и поднимается, как у ребенка: почему не нашли еще имения? Хочет быть страшно практичным - на деле путаник, все осложняет, все по-своему, все неисполнимые планы. И вдруг все та же улыбка... Дружественен, почти нежен...

К 8.30 доехали до городишка Mados, Ontario. Восторг от него С.: все в нем нашел - и традицию, и консерватизм, и правильную жизнь. Все сразу и безоговорочно. Кофе в деревенском "дайнере" [125]. Осмотр двух имений. Все страшно быстро... В 12.30 выезжаем в Торонто, куда приезжаем в три. Свиданье с какой-то старушкой и еще какой-то женщиной ("важное дело, нужно было проверить - не провокаторша ли..."). Для меня - передышка до 4.30. Прочел газету, выпил в греческом joint'e [126] кофе, погулял по шумной, уродливой Queens Street. Все то же чувство приснившегося сна: мы с Солженицыным в Торонто! Вдруг на припеке, среди безличной толпы простых людей, - чувство - мимолетное - невероятного счастья, bliss'a [127], чувство несказанной радости жизни. В 4.30 снова за руль. Оставляем за собой Торонто. На Peterboro и на север - в Bancroft, где и пишу это в отельной комнате в одиннадцать часов вечера! Он спит в соседней.

Разговоры - о писательстве (генезис "Августа 14-го", "Круга первого" и т.д.). О семье. Об его планах. Сейчас записать все это неспособен.

И весь день - ни одного облачка. Неподвижный, лучезарный, подлинно пасхальный день, весь в вышину и весь как бы отражающийся в бессчисленных озерах... Какое-то стихийное погружение в стихию Солженицына. И с нею вместе - в Божественную стихию жизни жительствующей.

* Понедельник, 12 мая 1975

Вчера в Syracuse, N.Y. [128], служба, банкет, речь о семинарии и опять - пять часов в автомобиле. Чудовищная усталость от нагруженности всех этих недель - почти подряд: поездка в Европу, Страстная, Солженицын и вот теперь - последнее усилие перед концом учебного года...

Итак, снова четыре дня с Солженицыным, вдвоем, в отрыве от людей. Почти ровно через год после "горной встречи". Эту можно было бы назвать "озерной", столько озер мы видели и "пережили". Постепенно мысли и впечатления приходят в порядок. На днях "на досуге" постараюсь "систематизировать". Сейчас (8.30утра) нужно опять уезжать - в New Jersey [129] на собрание духовенства. Но спрашиваю себя - если бы все выразить формулой, то как? Думаю, что на этот раз сильнее, острее ощутил коренное различие между нами, различие между "сокровищами", владеющими сердцем ("где сокровище ваше..." [130]). Его сокровище - Россия и только Россия, мое - Церковь. Конечно, он отдан своему сокровищу так, как никто из нас не отдан своему. Его вера, пожалуй, сдвинет горы, наша, моя во всяком случае, - нет. И все же остается эта "отчужденность ценностей".

Продолжаю после обеда. Какой же все-таки остается "образ" от этих четырех дней, в которые мы расставались только на несколько часов сна?

Великий человек? В одержимости своим призванием, в полной с ним слитности - несомненно. Из него действительно исходит сила ("мана"). Когда вспоминаешь, что и сколько он написал и в каких условиях, снова и снова поражаешься. Но (вот начинается "но") - за эти дни меня поразили:

1) Некий примитивизм сознания. Это касается одинаково людей, событий, вида на природу и т.д. В сущности он не чувствует никаких оттенков, никакой ни в чем сложности.

2) Непонимание людей и, может быть, даже нежелание вдумываться, вживаться в них. Распределение их по готовым категориям, утилитаризм в подходе к ним.

3) Отсутствие мягкости, жалости, терпения. Напротив, первый подход: недоверие, подозрительность, истолкование in malem partem [131].

4) Невероятная самоуверенность, непогрешимость.

5) Невероятная скрытность.

Я мог бы продолжать, но не буду. Для меня несомненно, что ни один из этих - для меня очень чувствительных - недостатков не противоречит обязательно "величию", литературному гению, что "качества" (даже чисто человеческие) могут быть в художественном творчестве, что писатель в жизни совсем не обязательно соответствует писателю в творчестве. Что напротив - одной из причин, одним из двигателей творчества и бывает как раз напряженное противоречие между жизнью и тем, что писатель творит. Меня волнует, тревожит, страшит не трудность его в жизни, не особенности его личности, а тот "последний замысел", на который он весь, целиком направлен и которому он действительно служит "без остатка".

В эти дни с ним у меня все время было чувство, что я "старший", имею дело с ребенком, капризным и даже избалованным, которому все равно "всего не объяснишь" и потому лучше уступить ("ты старший, ты уступи...") во имя мира, согласия и с надеждой - "подрастет - поймет...". Чувство, что я - ученик старшего класса, имеющий дело с учеником младшего класса, для которого нужно все упрощать, с которым нужно говорить "на его уровне".

Его мировоззрение, идеология сводятся, в сущности, к двум-трем до ужаса простым убеждениям, в центре которых как самоочевидное средоточие стоит Россия. Россия есть некая соборная личность, некое живое целое ("весь герой моих романов - Россия..."). У нее было свое "выражение", с которого ее сбил Петр Великий. Существует некий "русский дух", неизменный и лучше всего воплощенный в старообрядчестве. Насколько можно понять, дух этот определен в равной мере неким постоянным, прямым общением с природой (в отличие от западного, технического овладевания ею) и христианством. Тут больше толстовства, чем славянофильства, ибо никакой "миссии", никакого особого "призвания" у России нет - кроме того разве, чтобы быть собой (это может быть уроком Западу, стремящемуся к "росту", развитию и технике). Есть, следовательно, идеальная Россия, которой все русские призваны служить... "Да тихое и безмолвное житие поживем". По отношению к этой идеальной России уже сам интерес к "другому" - к Западу, например, - является соблазном. Это не нужно, это "роскошь". Каждый народ ("нация") живет в себе, не вмешиваясь в дела и "призвания" других народов. Таким образом, Запад России дать ничего не может, к тому же сам глубоко болен. Но, главное, чужд, чужд безнадежно, онтологически. Россия, далее, смертельно ранена марксизмом-большевизмом. Это ее расплата за интерес к Западу и утерю "русского духа". Ее исцеление в возвращении к двум китам "русского духа" - к природе как "среде" и к христианству, понимаемому как основа личной и общественной нравственности ("раскаяние и самоограничение"). На пути этого исцеления главное препятствие - "образованщина", то есть интеллигенция антиприродная и антирусская по самой своей природе, ибо порабощенная Западу и, что еще хуже, "еврейству". Наконец, роль его - Солженицына - восстановить правду о России, раскрыть ее самой России и тем самым вернуть Россию на ее изначальный путь. Отсюда напряженная борьба с двумя кровными врагами России - марксизмом (квинтэссенция Запада) и "образованщиной".

Отсюда "дихотомия" Солженицына: "органичность" против всякого "распада", а также против техники и технологии. Не столько "добро" и "зло", сколько "здоровое" и "больное", "простое" и "сложное" и т.д. Петербургская Россия плоха своей сложностью, утонченностью, отрывом от "природы" и "народа".

В эту схему, однако, не вмещаются, ей как бы чужды: утверждение какого-то "внутреннего развития" (взамен внешнего - политического, экономического и т.д.), таким образом - некий пиетет по отношению к "культуре" и, что гораздо важнее, утверждение христианства как единоспасающей силы. Меня поразили его примечания к моей статье "Таинство верных": "Это для меня совершенно новый подход..." Тут он сам еще, следовательно, в искании

Из запомнившихся разговоров:

-нелюбовь к Тургеневу (о других писателях не говорили, о чем теперь жалею: так хотелось узнать об его отношении к Достоевскому и Толстому);

- "я сейчас Америку наказываю...";

-Израиль сейчас наш союзник. Насколько нужно бороться с "еврейским" духом нашей интеллигенции, настолько же важно поддержать Израиль;

-страшно понравилась Франция. Никогда не думал, что это такая пустая (в смысле - безлюдная) и тихая страна и всюду в ней хорошо;

-"платоновщина" (синоним неправильного, ложного подхода к России - Андрей Платонов);

-про отдельных людей в России: "Это мои, те не мои...";

-в свободной России я буду в стороне от дел, но руководить ими "направляющими статьями". В этом - то есть в призвании руководить и направлять - ни малейшего сомнения;

- семья, дети не должны мешать. "Что это вы все женам звоните?";

-с эмиграцией - каши не сваришь;

-Николая Второй - преступник (отречение). "Ну да, его расстреляли, но разве его одного расстреляли?";

-Солидаристы - "провинциальны";

-нужно крепить "Вестник" (я его укрепил финансово...");

-план русского университета в Канаде - до слез наивно: "агрономы" и вообще всякие деятели для будущей России... Париж 20-х годов!..

* Вторник, 13 мая 1975

Усталость. Желание - лишь бы дотянуть до конца учебного года, а эти полторы недели до конца кажутся бесконечными. Сколько еще заседаний! Споров, церемоний, ответственности. "Покоя сердце просит" [132].

Великое утешение - длящаяся Пасха в церкви...

8.20 утра: "il faut tenter de vivre" - лекции, заседания, малый синод, и так - до вечера...

* Среда, 14 мая 1975

Весь день вчера - заседания ("внешние сношения", малый синод, правление...). Эмпирия церковной жизни, все ее мелочи, дрязги, трудности. Пишу это безо всякого "уныния", ибо мне давным-давно стало ясно, что человечность Церкви - меньший соблазн, чем "псевдодуховность", чем все попытки развоплотить ее. Вот именно этим бесконечным трением друг о друга, как камешки у берега, этим смирением перед буднями, этим приятием повседневности и bose Arbeit [133] в конце концов сохраняется Церковь в истории, и подлинная церковность состоит в том, чтобы не соблазниться о ней. "И блажен иже не соблазнится о Мне" [134].

Вечером ужинают у нас владыка Сильвестр и С.Трубецкой. Сильвестр еще весь полон своей "солженицынской" авантюрой в Монреале.

Сегодня за утреней - опять как бы "укол" счастья, полноты жизни и одновременно мысль: "И нужно будет умирать". Но поразительно то, что в этом, таком мимолетном, дуновении счастья неизменно "собирается время", то есть одновременно не то что вспоминаются, а присутствуют, живут все такие "дуновения" - та Великая Суббота на Clichy и множество таких же "прорывов". Не означает ли это, что "вечность" - не прекращение времени, а как раз его воскресение и собирание, что "время" - это фрагментация, дробление, падение "вечности" и что к нему тоже, и, может быть, прежде всего, относятся слова Христа: "чтобы ничего не погубить, но все воскресить в последний день" [135]. В каком-то смысле это и есть воскресение "плоти".

Правда Пруста: искусство призвано к восстановлению времени. Трагический тупик Пруста: совершая это, искусство свидетельствует о Боге, о возможном "прорыве". А у него нет этого прорыва и воскрешенное искусством temps perdu [136] есть свидетельство о смерти и пропитано тлением. Нету этого удивительного бунинского прозрения:

"Как будто все, что было и прошло,
Уже познало радость воскресенья..." [137].

Жажда одиночества, тишины, свободы - это и есть жажда "освободить" время от загромождающих его мертвых тел, сделать его тем, чем оно должно быть, - вместилищем, чашей вечности. Литургия: претворение времени, наполнение его до конца вечностью. Несовместимость двух "духовностей": той, что стремится к освобождению от времени (буддизм и всяческая ориентальщина - индуизм, нирвана и т.д.), и той, что хочет освободить время. Пафос неподвижност. Но в "подлинной" вечности все живет. Предел и полнота: в каждом моменте все время и вся жизнь... Но тут вечная проблема: а "злые" моменты? "Злое" время? Предсмертный страшный ужас тонущего, убиваемого, летящего с десятого этажа, чтобы через секунду разбиться о мостовую? "Слезинка" мучимого ребенка?

* Четверг, 15 мая 1975

После обеда вчера, вернувшись из семинарии, пытался засесть за работу, кончить статью "Об общении в таинствах" для "Вестника". Полная невозможность. Перечитал и эту статью, и "Иерархию ценностей", и переднюю главу из Литургии ("Таинство приношения") и ощутил полную неспособность работать. Это знакомое чувство, когда все кажется ненужным, поверхностным, когда нет внутренней убежденности в том, что пишешь, и в самой нужде писать. Чувство - a quoi bon? [138] Когда сразу видны все возможные возражения и невозможность все равно по-настоящему сказать то, что хочешь ("мысль изреченная есть ложь" [139]). Всегда в такие минуты поражаюсь людям, которые пишут себе и пишут, "ничтоже сумняшеся". Это бессилие у меня происходит, кроме всего прочего, из внутреннего убеждения, что последняя правда по любому вопросу, в конечном итоге, состоит в coincidentia oppositorum [140]... Эфемерность "статеек". Вот кончил вчера третий том переписки Bremond-Blondel. Какие бури! Споры, волнения - и что от всего этого осталось? Подстрочные примечания каких-то "бремондистов"... Все - membra disjecta [141], но тогда нужно писать так, чтобы каждый "фрагмент" светился отражением "целого", а это-то и составляет трудность, перед которой опускаются руки...

* Пятница, 16 мая 1975

Вечером ужин со студентами в семинарии, а потом два часа по TV старый, когда-то очень мне понравившийся детективный фильм. На письменный стол даже не смотрю и ложусь спать такой усталый, как если бы весь день колол дрова...

Кончилась уже короткая нью-йоркская весна - все распустилось, все заполнилось "luxuriant"-ной [142] зеленью, и, в сущности, наступило мокрое и душное лето.

* Понедельник, 19 мая 1975

Все та же занятость, та же суета. В субботу посвящение в диаконы Сережи Бутенева. Действительно светлое и радостное торжество - и он сам, такой простой, серьезный, светлый, сосредоточенный... Потом прием у Бутеневых, всеми так очевидно ощущаемый свет этого дня. "Слава" у Кесича. Всенощная.

Вчера, в воскресенье, длинная поездка с Л. сначала в Wappingers к дочери Ане] (где мы наслаждаемся маленькой Александрой), потом - маленькими дорогами, наперекос - в Kent. Солнечный весенний вечер, красота цветущих деревьев, цветов, совсем еще молодой - "сквозящей" - зелени... Длинный разговор с Л. о Солженицыне, о Виноградовых, об его мечте "русской общины". Как ни переворачиваю все это в своем сознании, вся эта мечта продолжает казаться мне "ложной", ненужной. Это подчинение творчества "русской жизни", искусственно насаждаемой, я ощущаю как какой-то порок в солженицынском мироощущении. Рассказ об его ответе кому-то в Монреале: "Вам нравится наша Канада?" - "Мне нравится только Россия..." Вот это "только" и есть ограниченность, "червоточина" солженицынского величия, его отрицание, пожалуй, лучшего в России - ее "всемирности", ее - "нам внятно все..." [143]. А теперь на страницах "Вестника" ему вторит Вейдле (по поводу "Глыб") - "только в Россию можно верить...". Мое внутреннее отталкивание от всех этих только. Противоречие: если каждому свойственно жить только своим, то не за что бранить Запад в его равнодушии к русской трагедии... Говорят (Никита): "Да, но он - С. - почвенен, народен..." Что же, тем хуже для него, ибо от "почвы" и от "народа" как таковых - свету не воссиять...

Последняя неделя семинарии - начинаю ее, как страшное усилие и бремя...

* Вторник, 20 мая 1975

Вот она - тяжелая, сырая нью-йоркская жара. Почти весь день за чтением кандидатских сочинений, часовая запись на ленту - для греческого священника - мыслей о "духовном возрождении", диктовка Ане и т.д. Но хотя бы чувство такое, что "взял быка за рога", начал ликвидацию бременем на совести лежавшей кипы дел.

Сегодня рано утром моя последняя утреня этого учебного года: двадцать четвертого в семинарии! Еще год, и будет четверть столетия в Америке... Думал вчера по пути из Патерсона - не пора ли подводить итоги, уступать место молодым (как этого "требует" Солженицын)?

Вся культура и все в культуре - в конце концов - о Царствии Божием, за или против. Ибо культура состоит из "реализаций" сокровищ сердца ("где сокровище ваше..."). Только "секулярист" выпадает из культуры, и с секуляризма начинается ее распад. И еще неизвестно - что хуже и страшнее: секуляризм религиозный или безбожный... Один приводит к другому, порождает другой. Религиозный секуляризм - это отрицание мира как таинства, это превращение Бога в идола. Но идолопоклонство всегда политеистично. Если Бог - идол, то и все остальное постепенно становится идолопоклонством. В том-то и все дело, однако, что Бог не "идол", а полнота наполняющего все во всем, жизни Податель и Сокровище благих, что "трансцендентное" - не нечто "в себе", а метафизическая основа, корень и цель всего сущего. Секуляризм состоит в отрицании не Бога (напротив, он целиком идолопоклоннический), а твари. И борьба с ним состоит не в проповеди "религии" (которая при секуляризме сама становится идолопоклонством, даже когда она облечена в христианские одежды), а в раскрытии "твари" как творения. Современная "апокалиптика", современная "духовность" - лучшая услуга секуляризму... "Всю тварь хочу радости исполнити".

* Среда, 21 мая 1975

Чудовищное количество книг, прочитанных мною либо более или менее случайно, или по необходимости (в школе, для лекций, для книг как "материал" и т.д.), или же просто для развлечения и "баланса".

В русской литературе: 1) Толстой, причем читал и перечитывал всегда с наслаждением, во-первых, "Анну Каренину" и, во-вторых, "Войну и мир". Остальное не перечитывал. 2) Достоевского прочел, но за исключением "Братьев Карамазовых" не перечитывал, не тянуло никогда. 3) Чехова могу и хочется перечитывать почти всегда. 4) Тургенева - кое-что перечитал, но с ленцой и случайно. 5) Пушкина - перечитывал, особенно "Капитанскую дочку" и "Повести Белкина". 6) Гоголя - перечитываю всегда с новым наслаждением. 7) Набокова тоже (ради именно почти физического наслаждения). 8) Бунина и т.д. Лермонтов, Розанов, поэты - почти все (не люблю Гумилева и всех "народников", все отдающее "люли, люли...").

Во французской литературе: Мориак, Жюльен Грин, Жид, Пруст.

Английскую и немецкую не знаю совсем.

Ужасно люблю биографии, дневники (Paul Leautaud).

Вот и весь мой "багаж", в сущности.

"Психоанализируя" себя в этой плоскости, прихожу к следующим выводам:

Я не люблю "идейной" литературы: философии, богословия и т.д. Не люблю потому, думаю, что ощущаю ее ненужной мне, моему видению жизни и религиозному опыту. Идеям и идеологиям предпочитаю конкретное, живое, единичное. Так, всю жизнь читал о французских модернистах, но интересуют меня они как люди, а не их идеи. Что означало для Loisy, с его идеями, служение мессы? Ношение сутаны? Убеждение, что никакие "общие идеи" не объясняют реальности и потому, в сущности, не нужны...

* Воскресенье, 25 мая 1975

Вчера: commencement [144], окончание учебного года (двадцать четвертого в семинарии, тридцатого, считая шесть лет в Богословском институте!). Все эти дни - суматоха, без передышки и, наконец... все прошло хорошо. Очень радостная Литургия вчера, с владыкой Cильвестром. Посвящение в диаконы одного студента. Жара. Солнце. Церемонии сошли благополучно... Еще три недели и - в Labelle! Страстное желание не столько отдыха, сколько - именно работы (мечта закончить летом книгу о Евхаристии).

* Вторник, 27 мая 1975

В Тихоновском монастыре вчера на Memorial Day [145]. Поездка рано утром, в одиночестве, по очень любимой мной дороге. В монастыре обычная толпа. Проповедовал о патриархе Тихоне. На обратном пути - страшные заторы на дорогах.

Письмо сегодня от Н.[икиты] Струве. "А.И. нужен Европе, и ему нужна Европа... где идет духовная борьба". Насчет последнего пункта - не знаю (где там борьба?). А насчет того, что Н.[икита] называет "реставрационно-пасторальными" планами, согласен.

Семинария кончилась, но все тот же "завал дел". Солнце, жара, желание отдыха и безработности.

* Среда, 28 мая 1975

Преполовение. Ранняя Литургия. Чудный солнечный день.

Ровно год тому назад я сегодня вечером улетал в Цюрих на "горную встречу" с А.И.

Пишу это перед уходом на заседание Orthodox Theological Society [146]. С тоской и скукой. Все очевиднее становится тщета такого рода обществ и деятельности. Если у человека есть что сказать, он скажет это лучше без всяких "обсуждений". Если нет - то все равно ничего нужного и важного не скажет. Творчество возможно только в одиночестве, а мы живем в эпоху ужасающей болтовни, в том числе и религиозной. Как хорошо сказано, "молчание - тайна будущего века...".

* Четверг, 29 мая 1975

Опять день, который страшно начинать из-за наполняющих его забот - богословское общество, потом лекция, потом финансовые заседания с В. и снова общество, и так - до вечера. Счастливы люди, умеющие "себя поставить". Что до меня, то я живу в настоящей паутине - обещанных звонков, встреч, разговоров, да еще окруженный безостановочными обидами. Все это где-то камнем лежит на сознании. И просыпаешься уже от всего этого с отвращением...

Вчера после такого дня - "вырвались" с Сережей, Ваней и Машей в Нью-Йорк. В лучах заката the city is glorious [147]. Ужин в уютном армянском ресторане Dardanelles.

* Пятница, 30 мая 1975

Поездка в Chappaqua, лекция группе священников]. Удовольствие, как всегда, от поездки, от одиночества, от солнца.

С утра сегодня - один за другим - студенты со своими проблемами... как у дантиста. Все это приводит в такое состояние, что, когда наконец освобождаешься, как вот сейчас, - уже не знаешь, что делать и за что браться...

* Суббота, 31 мая 1975

Сегодня утром длинный разговор с Л. о Солженицыне. Попытка уяснить, чем была бы моя "третья" статья о Солженицыне, теперь уже с учетом опыта, вынесенного из личных встреч с ним.

Первые две ("О Солженицыне" и "Зрячая любовь") заключали в себе определенное чтение солженицынского мировоззрения, основной направленности и также и вдохновения солженицынского творчества. Основное утверждение: христианский писатель (триединая интуиция сотворенности, падшести, возрожденности), русский писатель (обращенность к России - "зрячей любовью", и это значит - правдой, ниспровержением мифов) и, наконец, в "Архипелаге", пророческий разрушитель "идеологизма" как основоположного идола и, ergo [148], зла современного мира.

Вопрос: остается ли все это в силе в свете "опыта" после годичного общения с ним? Было ли это "чтение" ошибкой?

Прежде всего, для меня несомненно, что если в целом мое первое "чтение" остается верным - по отношению к последней глубине солженицынского творчества, то внутри этого "целого" лежат непереваренными "опухолями" довольно-таки страшные соблазны, так что вопрос может быть поставлен так: что возобладает в Солженицыне - та "глубина", что и вызвала восхищение и внутреннее согласие и сделала его чем-то очень "судьбоносным" как в духовной истории России, так и в мире at large [149], или же "соблазны", глубину эту, именно как рак, разлагающие и "метастазирующие"? Это, еще раз, столкновение творца, "пророка" с очень сильной, очень яркой личностью, которой именно из-за ее силы и яркости оказывается невыносимым "дар тайнослышанья тяжелый" [150].

Ясно, что человек-Солженицын и Солженицын-творец не только не в ладу друг с другом, но второй просто опасен для первого. Мне кажется, что до сего времени "человек" смирялся перед "творцом", находил в себе силы для этого смирения, которое одно и делает возможным "пророчество". Но мне также кажется, что сейчас творчество С. на перепутье, и именно потому, что в нем все очевиднее проступает "человек" со своими соблазнами. Я так воспринял уже "Теленка" и многое в "Из-под глыб". Что-то здесь уже не "перегорает", не претворяется, не отделяется от творца и потому не становится "ценностью в себе".

Поэтому так важно, я убежден, разобраться в "соблазнах", определить опухоли.

Первая и, наверное, самая важная из них - это его отношение к России, качество его "национализма". Это не "мессианизм" Достоевского ("призвание России"), увенчивающий всю русскую диалектику 19-го века. Это не народничество Толстого, хотя "толстовство" Солженицыну ближе, чем Достоевский с его метафизикой. И у Достоевского, и у Толстого их "национализм" имеет какое-то религиозное и, следовательно, "универсальное" значение, они его так или иначе оправдывают по отношению к тому, что считают высшей истиной или правдой: мессианское призвание России в истории у Достоевского, "правда жизни" у Толстого и т.д. У Солженицына все эти "ценности" заменяются одной: русскостью. Эта русскость не есть синтез, сочетание, сложный сплав всех аспектов и всех "ценностей", созданных, выношенных в России и, даже при своем противоречии, составляющих "Россию". Напротив, сами все эти ценности оцениваются по отношению к "русскости". Так отвергаются во имя ее - Пастернак, Тургенев, Чехов, Мандельштам, Петербург, не говоря уже о всей современности: Платонов, например, и т.д. Цель, задача Солженицына, по его словам, - восстановить историческую память русского народа. Но, парадоксальным образом, эта историческая задача ("Хочу, - говорит он мне в Париже, - написать русскую революцию так, как описал 12-й год Толстой, чтоб моя правда о ней была окончательной...") исходит из какого-то радикального антиисторизма и также упирается в него. Символ здесь: влюбленность - иначе не назовешь - в старообрядчество. При этом теоретическая суть спора между старообрядцами и Никоном его не занимает. Старообрядчество есть одновременно и символ, и воплощение "русскости" в ее, как раз, неизменности. Пафос старообрядчества в отрицании перемены, то есть "истории", и именно этот пафос и пленяет Солженицына. Нравственное содержание, ценность, критерий этой "русскости" Солженицына не интересует. Для него важным и решающим оказывается то, что, начиная с Петра, нарастает в России измена русскости - достигающая своего апогея в большевизме. Спасение России - в возврате к русскости, ради чего нужно и отгородиться от Запада, и отречься от "имперскости" русской истории и русской культуры, от "нам внятно все...". В чем же тут соблазн? В том, что С. совсем не ощущает старообрядчества как тупика и кризиса русского сознания, как национального соблазна, а Петра, скажем, как - при всех его трагических недостатках - спасителя России от этого тупика. "Русскость" как самозамыкание в жизни только собою и своим - то есть, в итоге, самоудушение... В примате национального над личным. В "ипостазировании" России в одном из ее "воплощений". В антиисторизме, отрицающем возможность развития самого "национального", оказывающегося какой-то сверхвременной "данностью".

Вторая "опухоль" - все возрастающий, как мне кажется, идеологизм Солженицына. Для меня - потрясающей и глубочайшей правдой "Архипелага" было (и остается) обличение и изобличение идеологизма как основного, дьявольского зла современного мира. Марксизм есть, в этом смысле, завершение всех идеологий, идеологии как таковой, ибо всякая идеология отрицает свободу, личность, всякая приносит человека в жертву утопии, истине, оторвавшейся от жизни. Идеология - это христианство, оторвавшеееся от Христа, и потому она возникла и царствует именно в "христианском мире". "Пророк" в С. показал, явил это с окончательной силой. Человек в нем все больше и больше "идеологизируется". Идеология - это отрицание настоящего во имя будущего, это "инструментализация" человека (какова польза его для моего или нашего дела). Это переход с "соборования" на полемику. Это - определение от обратного, от отталкивания. Это решетка отвлеченных истин, наброшенная на мир и на жизнь и делающая невозможным общение, ибо все становится тактикой и стратегией. "Идеологизм" Солженицына - это торжество в нем "борца", каковым он является как "человек" (в отличие от творца). Это ленинское начало в нем: разрыв, окрик, использование людей. Это - "средство", отделенное от "цели" (в отличие от Христа, снимающего как страшную сущность демонизма различение "средства" и "цели", ибо во Христе - цель, то есть Царство Божие, раскрывается в "средстве": Он Сам, Его жизнь...). Солженицыну, как Ленину, нужна в сущности партия, то есть коллектив, безоговорочно подчиненный его руководству и лично ему лояльный... Ленин всю жизнь "рвет связи", лишь бы не быть отождествленным с чем-либо чуждым его цели и его средствам. Лояльность достигается устрашением, опасностью быть отлученным от "дела" и его вождя. И это не "личное", не для себя, только для дела, только для абсолютной истины цели...

Третья "опухоль" - в области религиозного сознания. Творец приемлет "триединую интуицию" [151]. Человек сопротивляется ей, сопротивляется, в сущности, Христу. Ему легче с Богом, чем с Христом. К Богу можно так или иначе возвести наши "ценности", Христос требует их "переоценки". Всякая иерархия ценностей может быть "санкционирована" упоминанием Бога, только одна - абсолютно отличная от всех - возможна со Христом. Религия Бога, религия вообще может даже питать гордость и гордыню ("Мы русские, с нами Бог"). Религия Христа и Бога, в Нем открытого, несовместима с гордыней. С Богом можно все "оправдать", во Христе - то, что не умрет, не оживет [152]. Все христианство: "Если любите Меня, заповеди Мои соблюдете..." [153]. И дальше: "Вы умерли, и жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге..." [154].

* Среда, 11 июня 1975

Отдание Пасхи. Чудная обедня в солнечной церкви.

Сегодня в журнале Newsweek заметка о том, что "по слухам" Солженицын поступает в монастырь!

Просто не верится, что завтра мы уезжаем в Labelle!

* Labelle, вторник, 17 июня 1975

Уже пятый день в Labelle. В четверг Вознесения выехали из Crestwood'a. Почти всю дорогу под дождем. Ночевали у Ткачуков в Монреале. В Labelle приехали около 11.30 ночи. В субботу убирали дом, я приводил в порядок церковь. В воскресенье - обедня, пять человек. Днем - страшнейшая гроза. Вчера полдня за покупками. Только к вечеру все вошло в норму. Гуляли на закате по дороге, в чудном освещении: первая "встреча" с Labelle...

Со вчерашнего дня засел за работу.

Разговор вчера с Л. о Православии, почему оно - истина. Потому что в нем не предано ни одно из основных "измерений" творения: ни мир (космос), ни человек в его единственности (антропология), ни история, ни эсхатология. Все сходится в целом, но так, что не повреждена ни одна из частей. В Православии не меньше отступничества и измен, чем в католичестве и протестантизме, но ни одна из них не "догматизирована", не провозглашена истиной.

* Понедельник, 23 июня 1975

Longue suite de journees radieuses [155], как написал бы Andre Gide. Но сегодня - уже почти невыносимая жара. На прошлое неделе - в среду и четверг - в Нью-Йорке, в суматохе заседаний, встреч, трепки нервов.

Пятидесятницу отпраздновали хорошо и солнечно...

Страшное желание засесть за работу: только что подсчитал, что на программе (летней) у меня не больше и не меньше, чем девять заседаний!

* Воскресенье, 29 июня 1975

Целая неделя солнца, жары, света, блаженства! Кончил главы для юбилейной книги OCA [156] (о времени митрополита Леонтия, о начале Иринея), теперь с радостью засел за "Евхаристию". Сегодня воскресенье всех святых. Обедня и длинное кофепитие на веранде Апраксиных. Потом - на веслах - через озеро с Л. Озеро - прекраснее, чем когда бы то ни было...

* Среда, 9 июля 1975

Дни за днями - все то же солнце, то же счастье от озера, гор, зелени, света... Записывать, собственно, нечего. Утром - до двенадцати - работа, не сегодня-завтра кончу главу о приношении (третий draft! [157]). После обеда длинные прогулки с Л., каждый день новая, и безостановочное наслаждение. Вечером почти всегда "что-то" у "кого-то": Трубецкие, Апраксины, Мортоны, Мейендорфы...

Правда, совесть почти всегда скребет что-то недоделанное: неотвеченные письма и т.д. Но это стало уже привычным состоянием. Но лета такого как будто никогда еще не было!

* Воскресенье, 13 июля 1975

Письмо от владыки Александра (Семенова-Тянь-Шанского) от 3.VII.75:

"Дорогой о. Александр! Это письмо будет длинным. Ваш брат только на днях принес мне Вашу книгу "Of Water and Spirit". Может быть, напишу о ней для Вестника, а пока что хочу Вам сказать, что я давно так не просто читал, а всем нутром переживал и переживаю эту книгу. Начал со Spirit [158], а Water [159] еще буду понемногу читать. Читая, прежде всего представил Вас как некое целое - духовно. Понял, что с ранних Ваших лет Вы переживали антиномию отвержения и приятия мира, антиномию, которую Вы так и оставили как антиномию. Я также, может быть, уже долго, если не с юности, это переживаю. Вот почему Ваша книга так уязвила меня. Беда, да это все же не беда, в том, что очень трудно, а может быть и невозможно, до конца разделить мир падший, отверженный и мир принимаемый, благословляемый. Одновременно с Вашей книгой читаю Исаака Сирина - очередную аскетическую книгу (какую-либо из таких книг по очереди читаю постоянно и думаю: это и надо всем отрывками читать как часть молитвенного правила). Вот одновременное чтение этих двух книг еще больше обострило антиномию. У Вас проблема особенно обострена там, где Вы говорите о sex'e. Это, конечно, особенно задевает меня, так как здесь я знал и всю озаренную светом высоту, и, к сожалению, и темную сторону. В общем от Вашей книги, в которой указанная антиномия обнаруживает, что она есть действительно нечто важное для Вас, остается впечатление, что какая-то боль, вероятно, у Вас не изжита, есть она и у меня. Так легко, отсекая недолжное, задеть и прекрасное, и, наоборот, прославляя мир Божий, прекрасный, прихватить и прославить недолжное...

У меня это всегда может случиться, так как я не только монах (полуфиктивный, ибо не жил в монастыре), но все же и поэт, и художник. "Отцы-пустынники" иногда (так кажется) отсекают слишком многое, а мы многие, и, пожалуй, частично и Вы (уже вряд ли сейчас), как будто склонялись к принятию больше, чем нужно. Было время, в других книгах казалось, Вы несколько больше, чем нужно отталкивались от многого монашеского. В новой книге... Вы, может быть, и приблизились к золотой середине, которая все же остается антиномией, что для нас, тварных существ, драматично.

Но этот явленный Вами драматизм и есть то, что делает Вашу книгу живой, в конце концов прекрасной. Некоторые ее страницы восхищают, то есть возносят. А почему слова могут возносить? Потому что само Воплощенное Слово вознеслось на небо, чтобы и нас возносить.

Все, что пишу, хотя и конкретно, но недостаточно конкретно. Как я понимаю Ваше желание, жажду оживить литургическую жизнь! Конечно, эта жизнь и есть жизнь настоящая...

...я привык хвалить Ваши книги, а эту хвалить не хочется, потому что переживаю ее внутри себя. Она стала частью моего духовного содержания или выразила многое, что во мне было всегда, и, конечно, лучшего, но и драматического..."

Письмо от Никиты Струве (8.VII.75):

"Спасибо за обстоятельное письмо. Что же, эмпирический облик А.И., вероятно, не раз заставит нас страдать и недоумевать. После декабрьского визита я ведь тогда вроде как бы заболел от его непонимания ситуации в целом и обостренного его страха быть "использованным". В этом отношении с ним нужно быть сугубо осторожным. Тяжка его манера писать "неприятные" письма. Такие письма я получал, а особенно - телефонные звонки...

Его непонимание сути карловчан меня огорчает. Я думаю, нам нужно продолжать его медленно, но упорно просвещать - прямо или через Вестник, который он читает. Что людей он часто не понимает, вернее, ошибается в них, я тоже неоднократно замечал. Но что он "мечется", мне понятно: увы, выкорчевать такую глыбу из почвы не могло остаться без последствий. Вот он и ищет, где "найти почву", и мечется... За него страшно, ему бы теперь где-то осесть и опять засесть за писание, там, "где он неуязвим". Ведь он в путешествии с апреля месяца, не понимаю, как он выдерживает... И все же он - у России единственный, и рядом с ним от Шрагина до Максимова все - пигмеи...

Очень радуюсь Вашему пристрастию к Вестнику и жду продолжения Литургии... Благодаря, в частности, Вам, А.И., нашим московским друзьям, Вестник как будто действительно приобрел некое значение... Только что приехавший один Мишин друг из Москвы, К.Великанов, очень милый молодой математик и церковник, подтвердил, что Вестник читают не только церковные круги, но и шире вся демократическая интеллигенция и он как бы выполняет миссионерскую функцию..."

* Понедельник, 14 июля 1975

Кончил в пятницу свою главу "Евхаристии"] о приношении. Как всегда, при переписывании и перечитывании - кажется "не тем"... Теперь пускай рукопись поспит в ящике.

В субботу 12-го храмовый праздник в Монреале. Архиерейская служба, "трапеза", чудный хор... С детства люблю храмовые праздники. Еще думал во время Литургии: что в жизни давало мне самую чистую радость - косые лучи солнца в церкви во время богослужения.

С сегодняшнего дня засел за сборник своих статей. Перечитывал, выбирал.

Послезавтра - приезд Андрея.

В Монреале накупил книг. Читаю (в связи с размышлениями о "правом" и "левом") Le Grain et la Paille Francois Mutterand [160]. Хотел проверить, пересмотреть свою, как мне казалось, "правую" нелюбовь к его "левизне". Нет, не нравится и не убеждает, хотя и несомненная "личная искренность". Но в книге и искренность кажется пронизанной насквозь расчетом.

* Понедельник, 21 июля 1975

Для памяти:

В среду 16-го: солнечное, жаркое утро, наполненное ожиданием Андрея. Как я люблю эти счастливые ожидания, эту наполненность времени приближающимся. Смотрим из здания аэропорта, как садится его аэроплан. Радость свидания. Радость - с тех пор - его присутствия, его поразительной доброты, такта и тоже его очевидной радости быть с нами...

Вчера: храмовый праздник, с обычной суетой, но хорошей и радостной. Обедня в тесном алтаре с архиереем, крестный ход, общая трапеза. Вечером - очень удачный ужин вшестером с владыкой Сильвестром и Трубецкими.

Сегодня, после недели перерыва, засел о статью о Hartford'e (к 1августа).

Солнце. Счастье.

* Среда, 23 июля 1975

Чудные дни с Андреем. И все то же изумительное, в солнце и свете "плавящееся" лето.

Смешно, но в сущности - всегда тот же единственный вопрос: что нужно?

* Суббота, 26 июля 1975

"Северный день": ослепительно ясный, ветреный, весь - изнутри - праздничный. Один из тех дней, когда от этой красоты, от этого солнца, света, блеска делается почти больно: "о чем это?" и "как этим пользоваться?".

А. и Л. уехали за покупками в соседний город]. Я один, несколько часов тишины. Все эти дни - чудные прогулки втроем, но работать не успеваю, и это создает фон некоторого недовольства собой. Очень веселые ужины - вчера с Трубецкими, позавчера - с Мейендорфами и т.д. Веселье, радость Андрея, так очевидно наслаждающегося всем этим.

Сегодня ночью - странный, мучительный сон о Солженицыне. В этом сне С. совсем другой, поверхностный, властный. И почему-то - попытка В.Рудинского(!) убить нас обоих...

Чтение Espaces Imaginaires Claude Mauriac'a [161]. С одной стороны, раздражает этот французский эгоцентризм, придавание мирового значения разговорам в парижских барах и салонах. С другой - подлинность этой сосредоточенности на внутренней жизни: одной, неповторимой у каждого человека, этой попытки - всегда! - вернуть время, зафиксировать счастье, этой печали о текучести, об уходе всего...

* Воскресенье, 10 августа 1975

Все эти дни грусть об отъезде Андрея (в прошлое воскресенье, 3-го). Поездка втроем в Нью-Йорк чудовищной, неслыханной жарой. Прогулка по раскаленному, расплавленному Нью-Йорку. Прощанье в аэропорту Kennedy. Потом после трех очень занятых дней в семинарии - возвращение вдвоем сюда. Дождь. Поломка автомобиля. Ночевка в Saratoga. Вечером - прогулка по этому городу.

Тут все то же солнце, тот же свет и жара. Освещенные солнцем белые березы на фоне синего-синего озера. Дети... Все время в какой-то "лирической волне", в светлой печали, точно в созерцании всего того, "что было и прошло...". И не уходит, а живет, наполняя сердце все более и более блаженной тяжестью...

Все это сегодня утром пережил особенно сильно, идя в церковь, а потом - исповедуя на воздухе, за алтарем с этим удивительным видом на озеро, леса, холмы. Август - "как желтое пламя"... Прочел J.Francois Kahn "Chacun son tour" [162], продолжаю Claude Mauriac'a, удивляясь "созвучности".

Перечитал вчера, по фотокопии, главу "Таинство приношения". Совсем не знаю, совсем, совсем - хорошо ли это или же плохо, нужно или не нужно. Одно знаю - это то, что я чувствую и думаю. Простая, по-своему освобождающая мысль: если то, что я чувствую и думаю, не нужно, или же уже давно всем известно, или слабо, поверхностно - ну что ж, тогда все это писание канет в небытие, и дело с концом. Писать, однако, стоит только свое....

Желание вернуться к "Иерархии ценностей": это, в сущности, внутренний диалог с Солженицыным, да и с другими... Если каждое воскресенье лежит на моей ладони причастие жизни вечной, то рассуждать о проблемах, о России, о чем угодно так, как если бы этого не было, невозможно, или же тогда с нашей верой произошло что-то чудовищное.

Все это лето: "царство радостных грез" [163].

"Опиум для народа":

- А. после смерти жены. Разговоры на "религиозные темы". Но "интересует" его в религии только смерть. Если про Бога - ему скучно, это его не интересует. И вот от священника требуется, чтобы он немедленно "давал ответы" и "утешал". В церкви - свечка на "заупокойный" столик, записка с именем жены. Что это - я чего-то так и не смогу никогда почувствовать в этой "религии" или же и впрямь все это не имеет никакого отношения к христианству...

- В гостиной у Трубецких слышу разговор старушки Т.Л. с Мариной Апраксиной. Обсуждают какую-то "очень интересную книгу о загробном мире и покойниках". Старушка с возмущением: "Это совсем не православная книга. Он (автор) пишет, что покойники с нами всегда, а ведь Церковь учит, что только сорок дней..." Сижу и думаю о том, что все это вообще значит и каков смысл в подобных разговорах...

- Летом в Labelle всегда острее чувствую ужасное несоответствие между "собою" и тем, чего от меня ждут, хотят, требуют как от священника. В общем - чтобы все было, как привыкли. Тоска от всего этого.

* Воскресенье, 17 августа 1975

Книги, прочитанные за лето:

Lionel Groulx. Memoires, volume IV.
Claude Mauriac. Les espaces imaginaries (Le temps immobile, II).
Francois Mitterand. La paille et le grain.
Roger Garaudy. Paroles d'homme.
Jean Francois Kahn. Chacun son tour.
Simon Leys. Ombres chinoises.
Andre Glucksmann. La cuisiniere et le mangeur d'hommes [164].

Сейчас дочитываю книгу Leys о Китае. Невероятно, уму непостижимо. Главное то, конечно, что из этого "маоизма" - тупого, ужасного - и то ухитрились сделать мечту, надежду, откровение.

Сегодня освящение озера - уже в двадцать четвертый раз!

Ужин с Анюшей в лабельском ресторанчике. Прелесть летнего, душного вечера в этом Богом забытом городишке. Радость от этого контакта с самой бесхитростной жизнью после стольких сложных рассуждений о ней. Иногда чувство: "...et j'ai lu tous les livres" [165].

Все эти дни - работа: статья о Хартфорде, которую, запутавшись, отложил на время, "Иерархия ценностей", тезисы о литургическом богословии, письма.

Письмо маме по случаю ее восьмидесятилетия, заставившее вдруг снова остро пережить ее присутствие, ее огромное место и значение в моей жизни. Писал действительно "от души"...

* Вторник, 19 августа. Преображение

Преображение. Ясно и холодно. Чудная служба. До Литургии много исповедников. И такое ясное чувство: что все - и грехи, и сомнения наши - от измены внутри себя свету и радости, тому, что составляет всю суть этого удивительного праздника. "Земля вострепета..." Чувствовать этот "трепет" во всем: в словах, в вещах, в природе, в себе - вот и вся христианская жизнь, или, вернее, сама жизнь, христианством дарованная и даруемая.

Как всегда в этот день, так отчетливо "поминались" на проскомидии: митр. Евлогий, о.Киприан, о.С.Булгаков, о.В. Зеньковский, о.М. Осоргин, о.С. Четвериков, все те, кто, так или иначе, дали мне этот "трепет" почувствовать - "о нем же" все "мое" богословие. О радости, "которой никто не отнимет от вас" [166]...

* Пятница, 22 августа 1975

Все эти дни - за писанием "Иерархии ценностей". Как всегда, то, что кажется простым в замысле, оказывается бесконечно трудным в исполнении. Мне кажется, что я всегда испытываю то же самое: а именно, что трудность от того, что статья, в сущности, уже готова (tout est pret, il ne reste qu'a ecrire [167], как говорил Расин о "Федре"), но "воплотить" ее, разгадать - трудно, почти невозможно.

* Суббота, 23 августа 1975

Длинный разговор с Алешей Виноградовым о Солженицыне. Разговор полезный, потому что пришедший как раз тогда, когда я впал в уныние от невозможности "выразить" "иерархию ценностей" и уже готов был бросить ее, как на прошлой неделе бросил Hartford. Теперь буду снова пытаться.

На дорожке в лесу, после обеда ("весь день стоит как бы хрустальный" [168]) - разговор с Л. о... старости и смерти. Я говорю ей, что мне иногда кажется, что я уже получил от жизни все, что хотел от нее получить, узнал то, что хотел узнать, и т.д. Начало старости - и вот думается, что это должно было бы быть временем подготовления к смерти. Но не в смысле сосредоточивания на ней внимания, а, наоборот, в смысле очищения сознанием, мыслью, сердцем, созерцанием - "квинтэссенции" жизни, той "тайной радости", из-за которой душе уже "ничего не надо, когда оттуда ринутся лучи." [169].

Молодость не знает о смерти, а если знает, то это "нервоз", как было у меня в пятнадцать лет. Смерть не имеет ко мне отношения, а если вдруг получает его, то это возмутительно, и в этом возмущении затемняется вся жизнь. Но вот постепенно - уже не извне, а изнутри - приходит это знание. И тут возможны два пути. Один - все время заглушать это знание, "цепляться за жизнь" ("еще могу быть полезным"), жить так - мужественно. Как если бы смерть продолжала не иметь ко мне отношения. И другой, по-моему - единственно верный, единственно подлинно христианский: знание о смерти сделать, вернее, все время претворять в знание о жизни, а знание о жизни - в знание о смерти. Этому двуединому знанию мешают заботы, сосредоточенность жизни на жизни...

Современная "геронтология" целиком сосредоточена на первом пути: сделать так, чтобы старики и старухи чувствовали себя "нужными" и "полезными". Но это одновременно и обман (на деле они не нужны), и самообман - ибо они знают, что не нужны. В другом плане, однако, они действительно нужны, только не для тех же "забот", в которых раздробляется и уходит вся жизнь. Нужна их свобода, нужна красота старости, нужен этот отсвет "лучей оттуда", в них совершающееся умирание душевного тела и восстания духовного...

Поэтому аскезу старости, это собирание жизни нестареющей нужно начинать рано. И мне все кажется, что мой срок настал. Но сразу же встает столько "забот" и "проблем"...

Прибавлю еще: потому, что молодость не знает о смерти, не знает она и жизни. Это знание тоже приходит "видевше свет вечерний...". И был вечер, и было утро - день первый [170]... Молодость "живет", но не благодарит. А только тот, кто благодарит, знает жизнь.

"Ce doux royaume de la terre..." [171].

* Воскресенье, 24 августа 1975

Сегодняшний апостол (1 Кор.3:10-15):

"Каждый смотри, как строит. Ибо никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос. Строит ли кто на этом основании из золота, серебра, драгоценных камней, дерева, сена, соломы - каждого дело обнаружится; ибо день покажет, потому что в огне открывается, и огонь испытает дело каждого, каково оно есть. У кого дело, которое он строил, устоит, тот получит награду; а у кого дело сгорит, тот потерпит урон; впрочем, сам спасется, но так, как бы из огня..."

Это прямо об "иерархии ценностей".

* Labelle, 27 августа 1975

Увлекательная книжечка Maurice Clavel'a (Qui est aliene) [172], которую два года тому назад я начал и не кончил и которую теперь прочел с огромным интересом (потому что в связи с размышлениями этого лета о "правом" и "левом" и со статьей об "иерархии ценностей").

* 28 августа 1975, Успение

Вчера с Л. [в соседней деревушке] La Minerve, на кладбище. Тишина, солнце, вечность…

Успенская всенощная, вся удивительная, ни с чем не сравнимая радость именно этого праздника, смысл которого, конечно, в том, что он светится "зарей таинственного дня".

Сегодня служили втроем - с о.И.Мейендорфом и о.Леонидом Кишковским. После обедни "заседание" вчетвером (с Томом) у Мейендорфов. Впервые за лето, в Labelle, погружение в "церковные дела". Чувствовал почти физически, как от этого "убывает праздник".

Разговор вчера за ужином у Лопухиных о старости (Зишка служит в Nursing Home [173] на Reed Farm). Ужас этих nursing homes, куда сгоняют стариков и где они в полной власти social workers [174] с их теориями.

Последние дни Labelle - и уже "отрешенность" от него. Уже он переживается, как прошлое. Ясность и красота этих - здесь уже первых осенних - дней, ярко-красных кленов. Очевидная для меня "одушевленность" природы, только совсем не "пантеистическая", а вся целиком состоящая в откровении именно Лица, Личности. И это так потому как раз, что природы нет "самой по себе". Она "становится" каждый раз, когда из-за нее, в ней, благодаря ей происходит встреча личности с Лицом, совершается "епифания".

* Crestwood. Среда, 3 сентября 1975

Вчера весь день под проливным дождем за рулем - вдвоем с И.М.. Возвращение из Labelle домой. И сразу же - шумный, энергичный визит Давида [Дриллока]. Лава проблем, дел, забот - лава, словно уже захлестывающая сознание и жизнь.

Сейчас утро: 8.30. Только что кончил скрипт для радио "Свобода". Впереди семинария, а потом - заседание церковной администрации. Слава Богу, солнечно и прохладно. Тут, в отличие от Labelle, все еще зелено, все по-летнему.

В последние дни в Labelle прочел любопытный роман Michel Tournier "Vendredi ou les limbes du Pacifique" [175]: попытка написать Робинзона Крузо в "перспективе" нашего времени и наших "проблем".

Также четвертый выпуск "Континента": в нем сто пятьдесятстраниц Виктора Некрасова, которого я никогда не читал, - "литература", то есть то, что - говоря парадоксально - с такой силой отсутствует у Солженицына.

9 часов. "Le vent se leve, il faut tenter de vivre…" [176].

* Четверг, 4 сентября 1975

Семинария. Syosset. Все утро вчера в суматохе, всегда предшествующей началу учебного года, привычной и даже радостной.

* Пятница, 5 сентября 1975

Вчера в "Свободе" В.Р. слушает мой "скрипт", потом говорит: "Прекрасно, о.А., прекрасно, но почему Вы говорите о "библейских", а не просто "христианских" истоках учения о личности?.." Наши "бытовики" и защитники "истинного Православия" не подозревают о подспудном сопротивлении в нашей Церкви - Ветхому Завету…

* Воскресенье, 7 сентября 1975

Два дня в Hartford'e, на втором собрании "хартфордской группы" [177]. Сегодня утром месса, которую служит о.Avery Dulles и на которой все (восемнадцать) участников, кроме одного меня, - причащаются, хотя большинство из них - "консервативные" христиане других исповеданий. Но если так, в чем же тогда разделение Церкви и какого единства еще искать? Вообще, несмотря на дружественную атмосферу, сильно чувствовал свое внутреннее "православное" отчуждение от всех этих дебатов, от самого их духа. Православие очень часто в плену у зла и греха. Христианский Запад действительно в плену у ересей - из коих ни одна in the long run [178] не проходит безнаказанно.

За чтением сильной и увлекательной книги Maurice Clavel "Ce que je crois" [179].

* Среда, 10 сентября 1975

Начало учебного года. Суматоха. Новые студенты (до сорока!), заседания и - сегодня - первые лекции. И хотя я начинаю тридцатый год преподавания (или даже тридцать первый - с осени 1945 года!), знакомое и радостное чувство подъема, надежды, что из всего этого выйдет что-то хорошее, веяния духовного "присутствия".

Работа (довольно мучительная из-за срочности) над "хартфордской" статьей. Беседы для "Свободы"… уже ни минуты времени, но пока что без уныния и отчаяния от этого пленения "делами".

* Четверг, 11 сентября 1975

Вчера вечером у Ани в Wappingers Falls - [ее] именины. Маленькая Александра, ощущение ее теплого тельца на коленях…

Через два дня - пятьдесят четыре года!

* Пятница, 12 сентября 1975

Пасмурно, сыро, дождь. Опять осень. Льяна начала работать - и, слава Богу, с успехом - в ее новой должности (dean of the faculty). Опять будильник в 6.30; утреня - в уже полутемном храме. Я всегда любил "порядок" и "ритм", через которые только и можно воспринять "дары, которых мы не ценим за неприглядность их одежд" [180], то есть в сущности - саму жизнь. "Освобождение от…" совершается только через "приятие"…

* Воскресенье, 14 сентября 1975

Вчера - день рождения: пятьдесят четыре года. Разговор по телефону с Андреем. В Париже опять трагедия: гибель в автомобильной катастрофе старшего мальчика Рунге.

Вечером - торжественная, радостная всенощная: Воздвижение Креста. Сегодня - такая же Литургия с огромным числом причастников. Масса исповедников. Проповедовал о Кресте. После обедни у нас - Трубецкие, Алексей Шидловский, Алеша Виноградов, Сережа и Маня с детьми. Изумительный прохладно-солнечный день…

Письмо от Никиты [Струве] с "церковной" статьей А.И.С.[олженицына] - которая, по словам Никиты, "вся рядом, нецерковная и в итоге - бессмысленная…". Много думал об этом и о том, как на это реагировать.

* Вторник, 16 сентября 1975

Из-за отъезда в пятницу - в Париж и затем в Финляндию - ужасно суматошные дни в семинарии и дома, где только сегодня, встав в пятьчасов утра, закончил, наконец, несчастную статью о Хартфорде.

Запомнить: в воскресенье вечером с Сережей и Маней на Mulberry Street [181] на празднике San Gennaro [182]. Лучше чем в Италии! Какой удивительный город Нью-Йорк!

Визит вчера некоего Харитонова - диссидента из России, желающего поступить к нам в семинарию. Очень светлое впечатление. На мое сомнение - не учиться ли ему лучше в Париже, где преподавание хотя бы отчасти по-русски, его ответ: "Да нет, у нас там молва-то о Вашей академии..." Но вот, все впопыхах, ни на что не хватает времени.

* Пятница, 19 сентября 1975

За несколько минут до отъезда на аэродром - в Париж и в Финляндию. Весь день впопыхах - лекции, трехчасовой совет профессоров, последние письма, напоминания…

Вчера Алеша В.[иноградов] показал письмо от А.И.[Солженицына]: упреки, что "в телефонном разговоре упомянул Вермонт! - Теперь КГБ все знает и будет там до нас… Надо годами учиться конспирации…". Господи Боже мой! Что это - ребячество или психоз? В обоих случаях за него страшно… Как будто, если он переедет в Вермонт, КГБ не узнает этого, как и мы, грешные, просто из газет!

Новые студенты, новые лица. Всегда тот же вопрос, та же надежда: сколько из них окажутся "настоящими"?

И опять, в который раз, тот же опыт: читаешь лекции самому себе, прежде всего учишь себя - и потому только они и могут быть чем-то…

* Париж. Суббота, 20 сентября 1975

Ночной полет через океан, на полупустом аэроплане Finnair. Пересадка в Амстердаме. В десятьутра в Париже. Солнце, совсем тепло. Завтрак с мамой, Андреем и всей его семьей. В пять часов дня - чудным, совсем летним вечером - [племянница] Елена подбрасывает меня на St. Germain des Pres - мой вечный парижский "исходный пункт". Тихая двухчасовая прогулка по любимейшим во всем мире местам - Rue de Seine, Pont Royale, Tuileries… Деревья чуть-чуть тронуты ржавчиной осени. Удивительное освещение, словно все блаженствует в этом теплом свете. Удивительное, высокое парижское небо. Perfect bliss [183].

Потом захожу за Андреем и вместе едем ко всенощной. Вечером ужинаем вдвоем в "Le Colisee" на Champs Elysees [184] - дружно, близко.

* Воскресенье, 21 сентября 1975

Литургия на Olivier de Serres. Кофе на углу в cafe с Никитой Струве, но серьезные разговоры - о "письме в редакцию" Солженицына - откладываем на завтра…

Днем на подворье [185] свадьба двух братьев Ребиндеров на Соне Лопухиной и Наташе Розеншильд. Первое "свиданье" с подворьем. Все разворочено, растет трехэтажное здание. Но если встать к этому спиной - все тот же дряхлый профессорский домик: окно о.Киприана, окно о.Сергия Булгакова. Чувство совсем такое, как в "Соррентинских фотографиях" Ходасевича: все просвечивает прошлым, для меня - сквозь толпу молодых - реальны наполняющие это место дорогие тени… Одиннадцать лет жизни!

Вечером втроем: мама, Андрей и я - по [нашей улице] Lecourte. И каждый раз мысль: не в последний ли раз?

* Понедельник, 22 сентября 1975

Рано утром - в восемь часов утра - прогулка с Андреем и [его дочерью] Наташей по Булонскому лесу. Чудное солнечное утро. И снова тот же свет, в котором я блаженствую весь день. Андрей довозит нас до rue Jacob [186]. Наташа идет на службу. А я начинаю опять свое "приобщение" Парижу, ставшее для меня настоящей потребностью, - погружение в это медленное движение по городу, который каждый раз мне что-то открывает - не внешне, нет, а именно внутренне. Словно встреча с самим собой на глубине.

По rue Bonaparte до Сены и направо по набережной. Все больше и больше разгорается солнечный день. Уже "ритуально", не думая, захожу в Notre Dame [187]. Торжественная месса - с органом - какого-то немецкого паломничества. Оттуда - на ile St. Louis [188] и по Quai de Bourbon до Pont Marie, Quai Henri Quatre - до Gare de Lyon [189], где в 10ч. у меня свидание с Mother Mary из Bussy [190]… В одиннадцать часов, кончив разговор с ней, опять пешком к Сорбонне, где у меня завтрак с Никитой и Машей Струве.

Никита дает мне письмо Солженицына. Гораздо хуже, чем я думал. Долго обсуждаем с Никитой - как быть? Решаем так: он будет ждать ответа на свое письмо, в котором он умоляет Исаича взять письмо обратно. Если не возьмет - писать ответ "начистоту" в том же номере.

* Гельсингфорс. Вторник, 23 сентября 1975

Весь день путешествую… Выехал в 7:30 утра, после кофепития с Андреем. Бесконечное ожидание на Bourget [191]. Затем - полет в Амстердам и там - новое ожидание, полета в Гельсингфорс, с получасовой остановкой в Гамбурге. Но я в сущности люблю эти "пустые" аэропланные дни, это совершенное одиночество в толпе.

Весь день солнце, но в Гельсингфорс спускаемся через тучи и на земле - пасмурно, ветрено, темно. Меня встречают оо. Veikko Purmonen (учившийся у нас в семинарии) и Мстислав Могилянский. "Закуска" у Purmonen'a, с обеими женами. Но я так устал, что, несмотря на чувство дружбы, простоты, чувство "дома", мечтаю остаться один. Везут меня в guesthouse [192] университета. И, наконец, один… Завтра начало очень загруженной финской недели.

Странное чувство: я сижу на расстоянии получасового полета от места, где я родился: от Ревеля, могилы [сестры] Елены. И так близко от России…

С годами - все труднее, все мучительнее каждая разлука с Льяной.

Еще забыл: посещение вчера St. Etienne de Monts: могилы (вернее, места могил) Паскаля и Расина.

* Среда, 24 сентября 1975

Утром - короткая прогулка в одиночку по ближайшим кварталам. Но это новые кварталы - все чисто, все обычного скандинавского типа. Чудная погода, солнечно, но не жарко.

В 10.30 заезжает за мной о.Вейкко Пурмонен, и мы едем в приходской дом. Первая встреча со старым Гельсингфорсом. Желто-белые с колоннами здания, петербургский ампир, памятник Александру II-му. Огромный безвкусный Успенский собор "имперского" стиля, Троицкая церковь (1850-х годов) - все снова кругом того же ампирного стиля. Как будто прикосновение к невиданному мною, "папиному" Петербургу.

Завтрак в ресторане с настоятелем прихода о.Александром Корелиным и о.Вейкко. Их рассказ о своей церкви, о религиозном положении здесь.

Русские кладбища. В три часадня чай и лекция в лютеранском миссионерском центре. Встреча с переводчицей на финский язык моего "For the Life of the World".

В [газете] "Herald Tribune", купленной на вокзале, - новое покушение на президента Форда!

Сейчас еду в университет - на лекцию.

Завтра - отъезд в Kuopio.

10.30 вечера. После лекции в университете и ужина в необычайно роскошном ресторане с канцлером и тремя профессорами. Некая европейская торжественность, но и море добродушия и благожелательства. Сердечно приглашают сюда на год или на полгода - "visiting lecturer" [193]…

Всегда после такого вечера спрашиваю себя: что есть в Европе, чего определенно нет в Америке, что есть в Америке, чего определенно нет в Европе? Или, по-другому, более лично и экзистенциально: что из Америки меня тянет в Европу, а из Европы - в Америку? Я чувствую, что обычный, ходячий ответ: Европа - это культура, корни, традиции, а Америка - это свобода, но и некультурность, и беспочвенность, и т.д., - неполный, односторонний, упрощенный, а потому, в сущности, и неверный. Я бы сказал - неуверенно! - так: в Америке есть все, что есть в Европе, а в Европе нет почти ничего из того, что есть Америка. И тянет, собственно, не столько в Европу, сколько из Америки, потому что в Европе духовно легче, есть всегда к чему прислониться почти физически, а Америка духовно трудна. Люди веками бегут в Америку для более легкой жизни, не зная, что жизнь там - на глубине - гораздо более трудная. Во-первых, потому, что Америка - это страна великого одиночества. Каждый - наедине со своей судьбой, под огромным небом, среди необъятной страны. Любая "культура", "традиция", "корни" кажутся маленькими, и люди, истерически держась за них, где-то на глубине сознания, подспудно знают их иллюзорность. Во-вторых, потому, что это одиночество требует от каждого экзистенциального ответа на вопрос "to be or not to be" [194], и это значит - усилия. Отсюда столько личных крушений. Здесь даже падающий падает на какую-то почву, там - летит в бездну. И потому - такой страх, такой Angst [195]…

Но именно это - встреча с личной судьбой - и тянет в Америку. Вкусив этого, уже кажется невозможным быть только "финном" или даже только "французом", быть, иными словами, раз и навсегда детерминированным. Уже совершилось болезненное освобождение от этого. Но и "освободившегося" рано или поздно тянет в иллюзорную устойчивость Европы, в сон и мечтание. И тянет тем более, что сон приходит к концу, что почва распадается, что Европа превращается постепенно в карикатуру Америки (острое чувство этого на аэродромах: Charles de Gaulle, Hamburg, Amsterdam…), никогда не смогущую стать "оригиналом", а тем самым - и карикатурой на саму себя с отречением от своего собственного "оригинала". Ходя по Парижу, чувствую, что Notre Dame, перспектива rue de Seine, place de Vosges, то есть все то, что я так болезненно люблю, - иллюзорно, ненужно, не имеет никакого отношения к Франции Жискара, Миттерана и "Le Monde", то есть к реальной Франции. Она хочет стать Америкой, но так же, как Америка не может стать Францией, так и Европа не может стать Америкой (кроме как карикатурой)… Только вот Америка и не хочет стать Европой, и потому она подлинна, а Европа с каждым днем теряет свою подлинность. И потому, что Америка подлинна, - она есть постепенное рождение традиции. А потому, что Европа отреклась от своей "подлинности", в ней распадается традиция… "Аще не умрет, не оживет" [196]. Европа "родила" Америку из своей мечты и в ней умирает как Европа, тогда как Америка из этого умирания и родилась, и развивается…

* Kuopio. Четверг, 25 сентября 1975

В университетской "guesthouse", где я прожил эти полтора дня в ожидании отъезда в Куопио. Все эти разговоры о Православии и Западе, о Православии на Западе, разговоры, раздумья, в которых я буквально прожил всю жизнь, неизменно приводят к вопросу, обращенному уже к самому себе: что же за всеми словами, за "незабудками, здесь помещенными для шутки" [197], что остается за вычетом всего того, огромного, что так очевидно мешает Православию и его искажает? Что несомненно, вечно и составляет сущность того, о чем, в сущности, я говорю, что проповедую и что защищаю всю жизнь? Иными словами, что не относительно, а абсолютно? И всегда тот же вывод: во-первых, некое видение, опыт Бога, мира и человека - о которых лучшее в православном богословии, но с которыми оно не совпадает просто ("Отцы" об этом, но сами "Отцы" превращаются в объект какого-то мелкого, интеллектуального и скучного культа). Богослужение об этом, но опять-таки если оно само не есть предмет нездорового любопытства. Духовная традиция об этом, но только если не делается pars pro toto [198], рецептом для безнадежных искателей "духовности". И, во-вторых, Таинство - в самом глубоком и всеобъемлющем смысле этого слова, ключ и критерий которого в Евхаристии. Все остальное не только относительно, но и по самой своей природе - преходяще. Но любят православные и потому абсолютизируют почти только "преходящее". Отсюда - все растущая православная "шизофрения"… И только пророчество и неизбежно связанное с ним "мученичество" (отвержение, одиночество, осуждение) могут, должны эту шизофрению исцелить. А этого никому (мне, во всяком случае) ужасно не хочется. А надо сказать в сущности приблизительно так: православный "традиционализм" обратно пропорционален сегодня верности Преданию, и это без всякого парадокса и преувеличения. Православие запуталось в прошлом, обожествленном как предание, оно буквально задыхается под его грузом. А так как подлинное, живое и животворящее Предание приходит к нам из прошлого, через него, в нем действительно заключено и потому что "жаждущие и алчущие" находят все время куски хлеба, подлинной пищи в нем, то и задача бесконечно усложняется. И решить ее можно, по-моему, только при полной укорененности в настоящем, тогда как первый соблазн православного - бежать из него, идти обратно. Именно тогда, однако, прошлое, переставая быть Преданием - передачей в настоящее, делается мертвым грузом и умиранием… "Всякий, положивший руку на плуг и озирающийся назад…" [199] - эти слова можно отнести к эмпирическому православию: все оно - либо ностальгическое и романтическое, либо паническое и истерическое "озирание назад". Все православные какие-то "эмигранты" в современности, какое-то "харьковское землячество", суетящееся в случайной парижской или нью-йоркской зале. Развесили портреты, расставили флаги - ну совсем "уголок России". Так и все православие в современном мире какой-то "уголок"… А вот с кафедры лютеранского университета утверждаешь - искренне! - что без православного видения не исцелить миру своих страшных ран и не выйти из тупика…

Одиннадцать часов вечера, в резиденции архиепископа Павла в Куопио. Весь день - то есть пять с половиной часов - вчетвером в машине. Оо. Пурмонен, Могилянский и Кирилл Гундяев, утром приехавший из Ленинграда. Осенний, ясный, но с облаками день. Сосны, березы, озера, пустынно - необыкновенно похоже на наши [холмы] Laurentides в Квебеке.

Центр Финской Церкви: архиепископия, правление, семинария - ультрамодерная постройка. Все блещет чистотой, все вылизано. Архиепископ Павел, которого я уже знаю по Аляске, - то же светлое впечатление. Ужин с ним и о.К.Гундяевым. Потом всенощная под Иоанна Богослова в семинарской церкви. Классическая "русская" всенощная, только по-фински. Но этот язык, в котором гласные доминируют над согласными, - красив и удивительно хорошо подходит к нашим мелодиям. После всенощной - прием и чаепитие в семинарии, ректор которой "наш" Матти Сидоров, переводчик моих книг… Все очень дружно и трогательно: студент играет на флейте, другой поет. Все красавцы-блондины…

Под конец прогулка по мокрой, пустой улице с о.Кириллом. Разговор о Церкви в России, о диссидентах. Гундяев - "никодимит" (ему двадцать девять лет, и он уже архимандрит и ректор Академии!), то есть умница и "clever" [200]. Но то, что он говорит и как, кажется мне и искренним, и правильным.

* Пятница, 26 сентября 1975

Утром архиерейская Литургия, чинная, строгая, вся несущая на себе отпечаток архиеп. Павла. Все "тайные молитвы" читает вслух, во всем смысл, продуманность. Чудная служба.

Потом весь день лекции, так что совсем выдохся. За окнами дождь и туман. Атмосфера - очень дружная, не замечаю никаких подводных течений. Духовенство - почти сплошь молодое и чем-то похожее на наше, в его положительном выражении. Нет "игры в православность", надрыва. Они у себя дома, на своей почве, им не нужно себе и друг другу все время что-то доказывать, как в эмиграции и ее беспочвенной тоске по почве. Насколько мне это ближе всякого показного "духопосничества"…

Вечером, после ужина, часовой визит к лютеранскому епископу. Все очень "цирлих-манирлих". Лютеранство тут - массивное присутствие…

Потом финская баня с Владыкой и о.Кириллом. Когда мы втроем сидели голые и парились, я подумал: вот бы снять эту фотографию и послать кому-нибудь. То-то был бы фурор… Удивительно, как такой человек, как арх. Павел, который весь светел, весь светится миром и святостью, продолжает так же светиться и голым. То, что грубо, смешно, неприлично в "плотяном человеке", в "духовном" - преображено! Я был потрясен этим настоящим для себя откровением…

Конец вечера у милейшего о. Матти. Легко и радостно.

* Суббота, 27 сентября 1975

А все-таки пресловутая "финляндизация" чувствуется. При слове "Солженицын" наступает мгновенное молчание и переводят разговор. Гундяева явно пригласили для того, чтобы "уравновесить" меня, и это не то что подчеркивается, но очевидно для каждого - "правила игры"… Сам архиепископ очень твердо держит эту линию. Финская Церковь, как и сама Финляндия, мужественно отстояла свою свободу, но и платит за это постоянным "самоограничением".

11.30 вечера. Не знаю, как выдержал! Целый день лекций и дискуссий, разговоров, напряжения. Вечерня в соборе. Чай в приходе - с… моей речью. И, наконец, вечер с православной молодежью в каком-то ресторанном подземелье…

Вечерню служит архиепископ с четырнадцатью священниками в дореволюционных, парчевых, с Валаама вывезенных облачениях! Храм маленький, построенный в начале века для какого-то русского полка, здесь почему-то стоявшего. Русская Империя, русское владычество, о котором стараются делать вид, что его вообще не было! Тщета всех этих потуг.

Вечером молодежь поет карельские песни. Они уже все родились на "чужбине", после исхода 1940г., - но рана жива и кровоточит… Безумие нашего мира и несмываемый позор для России.

Мне поднесли за чаем - подарок (карельскую скатерть) и наговорили массу милых слов…

Речь сегодня о.Типани Репо - полуюродивого, двенадцать детей, но с таким удивительным лицом; видно, как он изранен окружающей его духовной грубостью. Явный неудачник. Он говорит, все смеются. А это - единственное живое слово! И талантливое, и тонкое. Как несколько нот Моцарта под шум барабанов. И сразу чувствуешь всю красоту, подлинность - единственную подлинность - такой неудачи.

Завтра: архиерейская служба в соборе, банкет и еще какой-то "экуменический" вечер. Мне нравится Финляндия, мне хорошо в Финской Церкви, но вот уже тянет неудержимо домой…

* Воскресенье, 28 сентября 1975

Литургия в Соборе - и опять то же впечатление большой литургической культуры и подлинности, исходящих, очевидно, от арх. Павла. Пение прекрасное - выдержанное, цельное от начала до конца, без "номеров". Без всякого преувеличения: лучшая архиерейская служба, на которой мне довелось быть. В какой-то момент службы - блаженный прорыв вечности: наслаждения "странствием владычным". Белый владыко, возносящий молитву, десять иереев, а за алтарем - золотые, осенние березы. Остановка времени, прикосновение к высшему, вечному, над чем время безвластно.

Потом чай у настоятеля, потом бесконечный, трехчасовой банкет (пятидесятилетие союза священников). Речь архиепископа Павла - о моих лекциях: христоцентричны, пастырски практичны и эсхатологичны. Комплимент от него мне особенно радостен.

Совсем осень: низкие тучи, летящие листья, воскресная пустота улиц и площадей. Близкий моему сердцу север.

* Понедельник, 29 сентября 1975

Совсем особенный день. В 7 утра выезжаем с вл. Павлом на Новый Валаам. Погода, бывшая все эти дни дождливой и серой, проясняется: холодное, солнечное утро, пустынная дорога, золото осенних берез и изумительные, высокие сосны. Через полтора часа въезжаем в монастырские ворота, и вот - словно возврат на сто лет назад! Древние, древние монахи. Игумен о.Симфориан(!) - копия преп. Серафима на известной картине, где он изображен маленьким, сгорбленным стариком с посохом. Валаамский.монах с 1906г.! Его рассказ о своей судьбе, его тон, выражения, весь его облик абсолютно непередаваемы. Это явление из другого, безвозвратно ушедшего мира. Молебен перед Коневской иконой Божией Матери. Трапеза с монахами. Осмотр монастыря. Все это вызывает целую бурю мыслей, которых сейчас записывать не буду, ибо в них нужно разобраться.

Потом, все тем же золотым днем, мимо сосен, берез и озер, едем в женскую обитель, а оттуда - в "келлию" вл. Павла, на острове среди озера… Какой удивительный человек!

В 4.30 снова уже в Куопио. Осмотр - быстрый - города с о.Матти. Русские казармы, русская уездная площадь (ампирные одноэтажные дома, "присутственные"…) - вперемежку с американскими department stores [201].

Осмотр с Владыкой церковного музея, совершенно невероятных сокровищ, вывезенных со старого Валаама, от которых пестрит в глазах. Какое же это было чудовищное (во всех смыслах!) богатство…

Опять sauna [202], опять мы втроем голышом - и все тот же свет льется из этого хрупкого, прозрачного, светозарного человека, память о котором останется в сердце такой чистой радостью, таким праздничным подарком!

Но ко всему этому нужно будет вернуться. А сейчас нужно укладываться: завтра отлет в Гельсингфорс, послезавтра - домой… Думая об этих днях, особенно же о вл. Павле, хочется закончить эту запись стереотипной формулой: "Слава Богу за все…"

* Crestwood. Четверг, 2 октября 1975

Дома, перед уходом в семинарию. Летел вчера весь день и порядком устал.

Во вторник рано утром вл. Павел отвез нас - о.К.Г.[ундяева] и меня - на аэродром, и уже в 8.30 мы были в Гельсингфорсе. Чудный солнечный день. Утром же заехал в славянский отдел библиотеки университета, где, как и в музее в Куопио, глаза разбегаются от хранящихся в ней богатств. Потом с о.Мстиславом [Могилянским] по городу… В двенадцать часов на молебне (Вере, Надежде, Любви) - в русском приходике, сверхтипично эмигрантском. Завтрак у настоятеля с кучей стареющих русских дам. Затем прогулка, опять с о.Мстиславом, по взморью, по площадям этого маленького Петербурга. В пять часов у В.А.Зайцева - одного из последних в мире "кадровых" семеновцев - по просьбе [брата] Андрея. В шесть часов - всенощная в Успенском соборе, поразившая меня своим имперским великолепием: хором, облачениями и т.д. Но после подлинности служб в Куопио все это кажется уже искусственно сохраняемым, музейным, неоправданным. После всенощной - прием у митр. Иоанна, ужин у Могилянских, и все это приводит меня в состояние уже крайней усталости…

И вот опять дома, и финский опыт уже претворяется в прошлое и требует осмысления, включения в целостное восприятие судьбы Православия. Сейчас, однако, нужно погружаться в свои devoir d'etat [203]. Чувствую всегда неслучайность всех этих, на поверхности раздробленных, опытов: эмиграция, Америка, Греция, Солженицын, теперь - Финляндия, неслучайность в том смысле, что все это так или иначе ставит вопрос о "синтезе", о преодолении страшной фрагментарности, раздробленности Православия в пространстве и времени, в уходе его во множество ручейков, в исчезновении общего потока. Чего стоит одно посещение Валаама, это погружение в другой мир! И эта всенощная в Успенском соборе, и т.д. "И лишь порой сквозь это тленье…" [204]. Трагедия в том, что каждый фрагмент выдает себя за целое, за православное все и отрицает - страстно! - другие. Каждый только своим опытом, своим видением воспринимает Христа, а не наоборот - в Христе осознает свою ограниченность, свою относительность… И свое призвание я вижу в том, чтобы опрокинуть этот подход, все эти фрагменты соединить и тем самым - претворить из тления в жизнь в "опыте" Христа. Надо без устали повторять себе: "Греми лишь именем Христа, мое восторженное слово…" [205]. Я должен - потому что это Истина, и я могу - потому что изнутри и нутром понимаю эти фрагменты и могу себя отождествить буквально с каждым из них.

* Пятница, 3 октября 1975

На Валааме, как я уже писал, правит и царствует игумен Симфориан, восемьдесят шесть лет, в монастыре с тринадцатилетнего возраста. Ревностно, почти фанатически и уж во всяком случае героически "хранит предание". Что же это за предание: общий стиль - та мешанина благочестивых, но и безвкусных олеографий, плохих и хороших икон, что присуща русскому православию второй половины XIXв. Семь часов богослужения подряд, начиная в три часа утра с молебна(!). Убежденный "мужицкий стиль". Разговаривая с о.Симфорианом, чувствуешь, что этот стиль для него (как и для десятков тысяч валаамских монахов до него) - органичен, спасителен, что он действительно давал святых. Но столь же очевидно, что продолжать его невозможно, что с исчезновением "последних могикан" он делается искусственным, "реставраторским", какой-то надрывной игрой, - и именно эту трагедию я особенно ясно ощущал на Валааме. Обрыв традиции внешней (революция, иссякновение этого "мужицкого" монашества и т.д.) породил в Православии вот именно этот надрывный, "реставраторский" пафос - им с самого начала была пронизана эмиграция, он - на Валааме, на Афоне, всюду… То, что было органическим стилем, становится стилизацией, духовно бессильной, калечащей людей (самоубийство молодого монаха на Валааме, брак другого…). Тут сейчас главная проблема Православия: его скованность "стилем", неспособность этот стиль пересмотреть. Трагическое отсутствие в Православии самокритики, проверки "преданий старцев" Преданием, в конце концов - любви к Истине. Усиливающееся идолопоклонство.

* Понедельник, 6 октября 1975

В субботу - Education Day Огромное скопление народа. Чудная погода, удача. На ногах одиннадцать часов, но зато радостное чувство реальной церковной жизни, единства. Вчера - Литургия в переполненном храме, крестины маленькой А.Д. Днем писал скрипты, а потом занимался уборкой страшных завалов в письменном столе. Вхождение в зимний рабочий ритм, в который, из-за поездки в Финляндию, все еще не удавалось войти.

Острое желание засесть за работу. Особенно после нескольких разговоров на Education Day. Одна молодая женщина, абсолютно мне незнакомая: "Я хотела Вам написать по прочтении Of Water and the Spirit чтобы сказать, что Ваша книга ответила на все мои вопросы…" Это моя мечта - писать для людей, а не для богословов. И когда узнаешь, что это удается, - большая радость.

Сегодня Льяне - пятьдесят два года. Все еще совсем зелено. И стоит прозрачное "бабье лето".

* Вторник, 7 октября 1975

Только что получил от Никиты "Письмо из Америки" Солженицына и ответ самого Никиты. Еще раз поражаюсь, прежде всего, ограниченности (отчасти - "толстовской") этого письма. Ответ Никиты очень достойный и спокойный.

* Четверг, 9 октября 1975

Вчера почти весь день в Syosset - празднование преп. Сергия, малый синод и т.д. Вечер с о.Кириллом Фотиевым и Л. в ресторане. Утомительный день, когда физически ощущаешь les ravages [206] внешней суеты, "деятельности". Разговор по телефону с Никитой о том, как реагировать на "Письмо из Америки" Солженицына. Во мне все время идет "парасознательный" процесс разработки или, вернее, созревания такого ответа - на глубине. Основные (уже созревшие) части этой "симфонии":
- если бы автором "Письма из Америки" не был автор "ГУЛага" и "Августа 14-го", на это письмо можно было бы вообще не отвечать;
- но автор - Солженицын, и это требует разбора;
- русские писатели и Церковь (Гоголь, Толстой…); Церковь - какой "кризис" их творчества…
- "Православие выше нации"… Да нет, не в этом дело - иноприродно…
- в чем настоящая трагедия старообрядчества… и "украинства".

* Пятница, 10 октября 1975

Нобелевская премия мира Сахарову. Вчера вечером лекция о Солж.[еницыне] в Wappingers Falls. Думал, что после его несчастного "Письма из Америки" будет трудно говорить о нем. Но было легко и даже как-то вдохновенно. Много народу. Какие-то старенькие русские.

Вчера днем - прием, одного за другим, новых студентов. Впечатление хорошее, но вместе с тем и чувство огромной ответственности: вся опасность "религии" и "религиозности". Подлинность зова и легкость идолопоклонства, с одной стороны, чистой эмоциональности - с другой…

* Вторник, 14 октября 1975

Работа эти дни, урывками, над ответом на письмо Солженицына. Пиша, сомневаюсь - стоит ли? А потом сомневаюсь о сомнениях - не от малодушия ли, даже страха? Нужно ли это, полезно ли? Решил все-таки написать и отправить Никите - пусть он решает…

Прочел присланные мне воспоминания Зинаиды Шаховской. Прочел потому, что тема - литература, Париж 30-х годов - меня всегда интересует. Бунин, Штейгер, Адамович, Ходасевич. Книга, однако, "маленькая" и потому неинтересная

"Новый Журнал" (120): решительно читать нечего, книга валится из рук.

* Четверг, 16 октября 1975

Кончина вчера вечером Сони Лопухиной.

Работа над Солженицыным. Удивительно, как, по мере писания, у меня всегда мучительно медленного, углубляется, да и попросту меняется та первоначальная "интуиция", с которой все началось. Казалось, хотел написать одно, а пишешь если не совсем другое, то все же что-то неизмеримо - для себя хотя бы - более глубокое и - опять-таки для себя - удовлетворительное…

Мне [прислали] только что вышедшего солженицынского "Ленина в Цюрихе". Вспоминаю мой разговор с С.[олженицыным] - "Я сам - Ленин…".

Статья, которую я пишу, привела меня к убеждению, что в старообрядчестве или, вернее, в странной одержимости С.[олженицына] старообрядчеством нужно искать ключ если не ко всему его творчеству, то во всяком случае ко многому в нем - и прежде всего к интуиции и восприятию его главного "героя", то есть России.

Но это не просто увлечение "стариной", не романтическое притяжение к "древности". Тут все гораздо глубже и, может быть, даже духовно страшнее. Солженицын, мне кажется, предельно одинокий человек. Каждая связь, каждое сближение его очень быстро начинает тяготить, раздражать, он рвет их с какой-то злой радостью. Он один - с Россией, но потому и Россия, с которой он наедине, не может быть ничьей. Он выбирает ту, которой в буквальном смысле нет, которая, как и он, была изгнана из России, отчуждена от нее, но которая, поэтому, может быть всецело его, солженицынской Россией, которую он один - без никого - может и должен воскресить. Россия оборвалась в крови и "гарях" старообрядчества и Россия начинается снова с него, Солженицына. Это предельное, небывалое сочетание радикального "антиисторизма" со столь же радикальной верой в собственную "историчность"… Толстой переписывал Евангелие, Солженицын "переписывает" Россию.

* Пятница, 17 октября 1975

Читаю с захватывающим интересом солженицынского "Ленина в Цюрихе". Напор, ритм, бесконечный, какой-то торжествующий талант в каждой строчке, действительно нельзя оторваться. Но тут же почти с каким-то мистическим ужасом вспоминаю слова Солженицына - мне, в прошлом году, в Цюрихе - о том, что он, Солженицын, в романе - не только Саня, не только Воротынцев, но прежде всего - сам Ленин. Это описание изнутри потому так потрясающе живо, что это "изнутри" - самого Солженицына. Читая, отмечаю карандашом места - об отношении к людям (и как они должны выпадать из жизни, когда исполнили свою функцию), о времени, о целеустремленности и буквально ахаю… Эта книга написана "близнецом", и написана с каким-то трагическим восхищением. Одиночество и "ярость" Ленина. Одиночество и "ярость" Солженицына. Борьба как содержание - единственное! - всей жизни. Безостановочное обращение к врагу. Безбытность. Порабощенность своей судьбой, своим делом. Подчиненность тактики - стратегии. Тональность души… Повторяю - страшно…

Вчера вечером - на панихиде по Соне Лопухиной в Наяке. Может быть, потому, что я всегда чувствую себя не по себе, self-conscious [207], отчужденно - в карловацкой церкви (священник и диакон даже не кланяются…), но отчуждение чувствую по отношению ко всему типично русскому "уюту" храма, к русскому благочестию, в котором мне всегда чудится какое-то тупое самодовольство, полное отсутствие какого бы то ни было беспокойства, вопрошания, сомнения. И служат, и поют хорошо, ничего не скажешь. Но чувство такое, что так же хорошо, с такой же твердокаменной уверенностью и убежденностью в своей "правоте" пели бы что угодно, только бы было это "традиционно". Вынь одно слово, один жест - и рухнет все, не останется ничего. Русский либо принимает, как раб, либо, как раб же, отвергает. Слепо, тупо и потому "идолопоклоннически". После панихиды священник объявляет: "Завтра вечером - заупокойная вечерня(?), заупокойная утреня(?) и после, конечно, панихида…" Вот поди спроси его - в чем смысл этого нагромождения, чем панихида отличается от "заупокойной" утрени и что такое "заупокойная вечерня", и он не поймет, в чем вопрос, и, главное, в нем увидит сразу же "ниспровержение" устоев. Нет - все должно быть массивно, слепо, "по чину", в этом успокоительное действие религии. Стоишь в каком-то одиночестве с чувством: если бы "раскрылось" в своем смысле хоть одно слово всего этого, "все это" эти же люди с ужасом отвергли бы. Вот почему так боялись старообрядцы "книжной справы": в сущности, от безверия. В расколе - меньше всего Христа. Чтобы найти Христа, русский человек выходит из Церкви в "секту", но очень скоро и ее превращает в "старообрядчество"… Скажут: но это от неустранимого "социального" характера религии. Конечно - и неустранимого, и в глубине своем и положительного. Однако именно для того, чтобы это "социальное" не утопило в себе религии, в центре Церкви оставлена Евхаристия, весь смысл которой в том, чтобы все время все изнутри взрывать - относя не просто к "трансцендентному", его-то сколько угодно и в "социальном", а ко Христу и Его Царству. А потому не случайно, конечно, и то, что для того, чтобы ее обезвредить, ее сначала свели к личному освящению и подчинили личному благочестию, а потом отделили даже и от этого благочестия.

* Понедельник, 20 октября 1975

Кончил в субботу "Ленина в Цюрихе" и не могу отделаться от впечатления, что Солженицын захвачен - не ленинизмом, конечно, а ленинством, то есть целостностью и эффективностью ленинского "метода"…

В пятницу вечером у Трубецких в Syosset'e с Губяками - уютно, семейно и весело.

В субботу - отпевание Сони [Лопухиной]. Мучительная длина службы, мучительная именно "буквоедством" и аритмичностью… Все без исключения "паки и паки"…, все "выпеванье" и "вычитыванье". Очень светлая проповедь о.Виктора Потапова.

Потом тревога по поводу Миши Бутенева: в госпиталь Lawrence, опасение инфаркта. Но все обходится благополучно.

Вечером в субботу же ужин у Peter'a Berger'a, в Бруклине. Robert Nesbith… Знакомая уже мне атмосфера американской интеллектуальной элиты, только на этот раз - "консервативной".

Вчера весь день дома: скрипты, а потом "антистарообрядческая" статья о солженицынском "Письме из Америки".

Три дня бури, проливных дождей, низкого серого неба.

* Washington. Вторник, 21 октября 1975

Пишу в 12 ч. ночи в [гостинице] Shoreham Americana Hotel, после ухода Мити Григорьева. Прилетел в Вашингтон в одиннадцать часов утра и большую часть после-обеда провел у Поливановых, с которыми так давно не общался "по-человечески". В них обоих, особенно же, конечно, в Оле, ценю совершенно бескорыстную и потому глубокую, действительно "навеки" - дружбу, основной признак и выражение которой всегда вижу в том, что просто хорошо с людьми, что-то от "добро нам здесь быти" [208]… В 5.30 с ними же еду к Григорьевым. Ужин - скорый, ибо нужно ехать на лекцию в греческий собор. Лекция прошла - несмотря на усталость и сильную простуду - очень хорошо, горячая "реакция" (это - о крещении…). Наконец, уже около одиннадцати часов, сюда - в отель с о.Д., дал ему прочитать "Письмо из Америки" Солженицына и свой ответ…

* Crestwood. Среда, 22 октября 1975

Breakfast в отеле с о.B.S. - хотел обсудить со мной какие-то личные "проблемы". После breakfast'a B.S. везет меня на аэродром. Изумительное солнечное утро. Деревья все ярко-желтые, ярко-красные - и на фоне них ослепительно белые вашингтонские памятники.

А на глубине сознания, почти в подсознании - непрекращающийся спор с Солженицыным, словно весь смысл того, что с ним происходит, - в нашем с ним "единоборстве", что именно нам - мне и ему - суждено столкнуться на "узкой дорожке". Словно для меня это вопрос "экзистенциальный" - ошибся ли я в том, что я в нем услышал ("триединая интуиция", "зрячая любовь"…"), или нет…

* Пятница, 24 октября 1975

Сегодня утром - ранняя Литургия, лекции - и опять встречи, разговоры, чужие заботы, чужие дела, груда писем. При этом - дичайшая простуда. И действительно золотая, солнечно застывшая осень кругом.

* Понедельник, 27 октября 1975

Вся суббота - в тяжелых беседах: с N., пойманном на наркотиках, с Е., "ненавидящей" своего мужа, и т.д. Уныние от всего этого, от той "постыдной лужи", в которой "Твой День Четвертый отражен" [209]… И снова и снова убеждение в страшной, демонической двусмысленности религии и так называемого "религиозного опыта". Мне иногда кажется до ужаса очевидным, что все то в "религии", что не от Христа, не в Нем, не через Него и не к Нему, - все от дьявола. По Евангелию от Иоанна, Дух Святой "егда приидет, известит мир о грехе…" [210]. Грех же в том, что не веруют во Христа. Поэтому греховно грехом называть что-либо иное: грех - это не "претворить" религию в знание, любовь и жизнь Христовы…

И вдруг - среди этих тяжелых разговоров - утешение: маленькая девочка, 10лет, из России, которую я крестил вчера после Литургии и которую видел несколько минут в субботу. Прикосновение Святого Духа - Его красоты, чистоты, любви, опыт любви Божьей. Даже как-то страшно стало от этого опыта: словно прикоснулся к чему-то избранному.

После крестин - завтрак у Рожанковских. Старые друзья: Катя Лодыженская, Таня Терентьева - наше "нью-йоркское" прошлое…

Все после-обеда над статьей о Солженицыне, точнее - об его "старообрядческом соблазне".

Чувствую какую-то нехорошую, недобрую усталость. Нехорошую потому, что от уныния, от желания убежать от всех этих страстишек, от всего этого бурления мутной воды, в котором плаваю столько лет. "Давно, усталый раб, замыслил я побег…" [211]. А от этого замысла, от соблазна и искушения им - усталость…

* Вторник, 28 октября 1975

Завтрак сегодня (в испанском ресторане Segovia) с двумя советскими искусствоведами Владимиром и Натальей Тетерятниковыми (она из музея Андрея Рублева в Андрониковском монастыре в Москве). Впечатление очень симпатичное и светлое. С нами завтракал и о.К.Фотиев.

Весь день вчера в мучительном разборе "дела наркотиков" в семинарии. Предельное омерзение и усталость от этих разговоров, не столько от самого "греха" или "преступления", сколько от ханжеской и липкой жижи, которой все это неизменно покрыто в "религиозном" учреждении. Идя сегодня утром на станцию, играл с мыслью написать книгу - "Письма о религии", что значит, конечно, о торжествующей кругом, для меня все более и более невыносимой "псевдорелигии". Вся эта восторженная и пустозвонная возня с "духовностью", "умным деланием", "православием", "паламизмом", вся игра в религию, начиная с самого богословия, - наступает момент, когда все это просто давит унынием. Моя интуиция в "For the Life of the World" правильная - Христа отвергла и распяла именно "религия", которая есть единственный настоящий грех, единственное настоящее зло - "отец ваш дьявол…" [212].

Длинный разговор с Тетерятниковым о старообрядчестве, о культуре которого он написал книгу. Замечание его жены: "У нас в Москве все - такие славянофилы!" И все это опять выдается за "религиозное возрождение".

* Четверг, 30 октября 1975

Мучительно суетные дни в семинарии. Кризис достиг своего предела. Вчера - двухчасовой разговор с С.М. Что делать с таким отчаянием? И что тут может "академическое богословие"? Я убежден, что глубокая причина нашего кризиса именно тут: в несоответствии между тем, о чем и в чем христианство, и этой гладкой, немецкой, самодовольной "академичностью". Реакция о.И.М.: "Не нужно преувеличивать…" Реакция К.: "Нужно снова завести student council [213]…". И главное, главное - болтать и обсуждать…

Удивительно, однако, то, что - несмотря на этот кризис, возню и разговоры - чувствую спокойствие. Может быть, потому, что такой кризис волей-неволей выбивает из той липкой фальши, в которой большей частью живешь и которая одна по-настоящему и выматывает душу.

Только что пришел Том, принес первое "покаяние". N. пишет: "Да, педераст, да, наркотики, но хочу каяться…"

Утешение: звонок от Алеши Виноградова: "Хочешь, я приеду сидеть, отвечать на телефоны и оберегать твой покой…"

После влажной жары этих дней - ясная, холодная осень.

"И радости вашей никто не отнимет от вас…" [214].

* Пятница, 31 октября 1975

Вчера весь день почти дома один. Но… с одиннадцати до часу - М.М., а с десяти до часуночи - С.М. И здесь, и там мучительно длинные разговоры с людьми, единственная трагедия и страдание которых - в их страшной заключенности в себе…

В шесть часов - отвез Л. на [аэропорт] La Guardia, она едет на weekend в Монреаль [к дочери Маше].

Писал статью о Солженицыне и скрипты. Слушал "рапорты" о семинарской буре (Том, Давид, о.К.С.).

* Суббота, 1 ноября 1975

Ноябрь, и сразу же другой становится "окраска" зрения, другим - чувство жизни. Эти ощущения месяцев, конечно, из детства. Ноябрь - в парижском детстве - начинается с Toussaint (мое "первое" и чуть ли не единственное стихотворение, написанное за партой Lycee Carnot, было о Toussaint: "Сегодня на кладбище много цветов", дальше, хоть убей, ничего не помню), потом движется к Armistice [215] и, наконец, начинает подъем к уже предрождественскому декабрю. Ноябрь я ощущаю черно-серебряным, горестным, тихим. За осенью-праздником (октябрь) - это "поздняя" осень, но со своей совсем особой "тайной радостью", своими дарами - душе.

Пишу это, сидя один за только что и не без труда убранным и разобранным письменным столом. Л. в Монреале, сам я через два часа улетаю в Торонто. А это как бы передышка. Вчера почти весь день в семинарии, где после взрыва среды психологически нужно быстро начинать "реконструкцию". Мучительные, сумасшедшие телефоны от матушки Х. - теперь в ней "воплотилась" Церковь!

"Проблема" М., "проблема" С., "проблема" А., "проблема" С.М., "проблема" матушки Х.: как им дать понять, что никаких "рецептов" и "решений" у меня нет, что это мучительное искание "помощи" есть вид бегства от себя, от жизни, от совести, от решения.

Думая вчера о длиннейшем последнем разговоре с С.М., мне показалось, что, может быть, схему "внутреннего устроения" можно было бы представить в некоей опять-таки "триединой" интуиции, в постоянном хранении даже не сознанием, а именно нутром, душой следующих "отнесенностей":

"Космическая" - это само чувство жизни hinc et nun [216], это хранение душой общения с космосом: природа, "это" время, свет, сам во всем этом. Это обратное - отделению, отчужденности, изоляции. Мир - как постоянно даруемый и постоянно принимаемый дар. Благодарность. Радость. И в этом смысле - сама жизнь как молитва.

"Историческая". Это - внутренняя отнесенность к своему делу, месту, призванию; это послушание, смирение, готовность, знание опасности, искушений, борьбы, "блюдите како опасно ходите" [217]. Тут молитва о помощи, молитва-экзорцизм, молитва-прояснение ("дай силу принять…").

И, наконец, "эсхатологическая". Отнесенность к последнему, к взыскуемому и ожидаемому: "Да приидет Царствие Твое…"

Мне думается, что если суметь действительно жить этим "триединством", то в нем и разрешение "проблем", которые все - либо от выпадения одной из "отнесенностей", либо от их "извращения". Но если вера наша - космична, исторична и эсхатологична, то таковой же должна быть и наша "духовность". Соединяет же эти три в одно Христос, ибо "отнесенность" и есть "узнавание" в каждом из этих даров Христа, "модуса" Его явления нам и пребывания с нами. Все почувствовать, принять и пережить как Его икону (символ, знак). "Удостоверяется" же это все Евхаристией (то есть Церковью).

Все же это возможно потому, что так оно и есть.

* Понедельник, 3 ноября 1975

Два дня в Торонто. В гостях у Г.П. Игнатьева, бывшего канадского посланника в ООН (во время "шестидневной войны"). Лекция англиканам, всенощная в нашей церкви, вечер у камина с Игнатьевыми (maximum англо-саксонского, старомодного уюта). Вчера, в воскресенье, - обедня и лекция о патриархе Тихоне. Встречи, разговоры, усталость…

Эти дни читал и кончил Edgar Morin "Journal de Californie" [218]. Трудно было, ввиду нашего семинарского кризиса, попасть на более revealing book [219]. Интеллигент (западный, левый и т.д.) en extase [220] перед hippies [221], наркотиками, communes [222] и т.п. Ужас от этого легкомыслия и вместе с тем - страстной жажды поверить во что-нибудь, отдаться чему-нибудь, а также от этого parti-pris: "все что угодно, но только не христианство".

Страшная усталость от всего этого, от борьбы - с чем? - с какой-то дьявольской мутью, заволакивающей мир и - это страшнее всего - религию.

* Вторник, 4 ноября 1975

Длинный, длинный день в семинарии. Но вечером - лекция о чеховском "Архиерее", как какое-то внутреннее освобождение и очищение: поразительная музыка этого рассказа, которую я и пытался дать почувствовать; эти темы - матери и детства, Страстной - на фоне оо. Сысоев и Демьянов Змеевадцев, все это такое высокое, такое чистое искусство, и в нем больше о какой-то внутренней сущности христианства и Православия, чем в богословских триумфалистических определениях. Тайна христианства: красота поражения, освобождение от успеха. "Скрыл сие от премудрых…" [223]. Все в этом рассказе - поражение, и весь он светится необъяснимой, таинственной победой: "Ныне прославился Сын Человеческий…" [224].

Вот почему богословие в отрыве от культуры, которая это (красоту поражения, свет победы в ней) одна может явить - ибо это неопределимо, так часто теряет свою соль и становится пустыми словами…

Плохо спал. Странные сны. Нервная усталость. Но на пути в семинарию рано утром: такое высокое, бледно-бледно-голубое небо. И все становится на свои места.

* Среда, 5 ноября 1975

Сегодня приезжает мама. Андрей по телефону сказал вчера, что она в "неважном виде". Как хотелось бы, чтобы ее прощальное пребывание здесь было благополучным и светлым.

Заседание вчера faculty о нашем кризисе. Неожиданная поддержка. Причина, однако, простая: студентам "понравилось" то, что я говорил в прошлую среду, и они это "приняли"… Значит, и я был прав! А вот что было бы, если бы студенты были "недовольны"? Тогда, очевидно, неверным оказалось бы и то, что я говорил. Это и есть либерализм американских "академиков". Критерий - не моральный, критерий - как принимают это студенты! Осадок от всего этого.

Вечером вчера ужин у Кишковских в Sea-Cliff'e с Шуматовой, Трубецкими, К.Фотиевым и Клеонскими - художник из России, написавший, по-моему, довольно замечательный портрет Митрополита. Уже знакомая "тональность" разговора с интеллигентами (евреями) "оттуда". Как правило, женщины мне больше нравятся, чем мужчины. Что-то в них - в женщинах - есть от легендарных "русских женщин", тогда как мужчины все же предельно эгоцентричны, "пыжатся" - драма мира всякий раз, между советским режимом и каждым из них. И каждый об этой драме должен написать свою книгу…

На пути в Sea-Cliff заехал исполнить свой "гражданский долг" - проголосовать.

* Четверг, 6 ноября 1975

Приезд вчера мамы. Аэроплан опаздывал, и мы с [дочерью] Анюшей провели часа полтора, гуляя по полупустым просторам Arrivals Building на Kennedy Airport [225]. Я всегда особенно сильно ощущаю и переживаю эти часы ожидания, часы, которые, с одной стороны, как бы выпадают из жизни и ее ритма ("потеря времени"), а с другой стороны - лучше, чем что-либо другое, являющие тайную сущность времени: времени, отмеряемого вперед (ожидание), а не назад, времени, уже озаренного предвосхищением, освещенного спереди…

Весь вечер с мамой, которая приехала, по-моему, в лучшем виде, чем можно было ожидать со слов Андрея. Но, конечно, старость сказывается: забывает слова, повторяется и т.д. Все радуется на действительно изумительную погоду, на золото листвы, блаженствующей в солнечном свете.

* Суббота, 8 ноября 1975

Смешно, как эта тетрадка, то есть "общение" с нею, становится постепенно потребностью. Мне, в сущности, нечего записывать сейчас: волнения: болезнь Сережиных детей, привычные и обычные трудности с мамой и с ее характером; семинарские дела, деловой завтрак вчера с Lutge, разговор с влад.[ыкой] Димитрием, все то, что буквально "съело" эти дни, все это записывать не только не стоит, а и невозможно. Поэтому тетрадка на деле есть, конечно, бегство от всего этого, необходимость хоть немного "отрешиться" и прикоснуться к чему-то более глубокому в самом себе. Однако и прикосновение это не опишешь: оно все из "прорывов-прикосновений" - к времени, к тому мимолетному, незаметному, молчаливому, в чем одном по-настоящему и ощущаешь дыхание вечности в "мире сем". Нельзя же каждый день писать о соотношении обнажающихся золотых деревьев с небом, о падающих листьях, обо всем том, что дано нам, я убежден, как призыв к отрешению и как его возможность. "Rien n'est vrai que le balancement des branches noires dans le ciel d'hiver" [226] - так или почти так это же выразил Julien Green. L'exteriorite des choses operant l'interiorite de la vie [227]… Записанное превращается в ненужную и дешевую "лирику". Но речь не о ней и не в ней дело…

Завтра отъезд в Cleveland на Собор. Пугающая перспектива четырех дней напряжения, растворенности в этом огромном, бесформенном теле и ответственности за "форму", за то, чтобы еще раз "удалось".

Набираться глубины, вот этой самой отрешенности, отнесенности, молитвы не словами и поклонами, а вниманием всего существа: зрением, слухом, подспудным знанием присутствия.

* Cleveland. Понедельник, 10 ноября 1975

В отеле Sheraton в 7.30 утра, перед открытием Собора. Приехал вчера днем и сразу же попал в привычную атмосферу, которую и определить-то по-настоящему трудно, но которая, в той или иной степени, всегда налицо. Атмосфера, составляющая гегельянский "тезис" моего отношения к Церкви - то есть некое отчаяние. Бездарный, трусливый епископат, чувствующий себя, в сущности, чужим на соборе своей собственной Церкви. Столь же [растерянный] митрополичий совет: уже вчера же вечером я сцепился с его членами, которые дальше "обсуждения финансов" ничего не видят. Я знаю, что это "тезис", что будет "антитезис" и "синтез", но сейчас - за час до открытия Собора - со всей силой ощущаю "тезис".

* Вторник, 11 ноября 1975

Второй день чудовищного "соборного" напряжения. Но сегодняшняя Литургия (которую я служил с 6священниками) была одной сплошной радостью и светом, подлинным "Господи, хорошо нам здесь быти…" [228]. Буквально сотни причастников, весь Собор… Боже мой, как далеки мы от моего первого Собора в 1975г.: на Литургии присутствовало пять-шестьчеловек, остальные двести сплетничали в подвале собора на 2-й улице. Какая изумительная перемена!

Только что завтракал с проф. Т. из Сеаттла, нашим guest speaker'ом [229] сегодня вечером. Милый, умный и тонкий человек.

Все же твердо решил не баллотироваться в митрополичий совет и сделать un bain d'opposition [230]. Владыки слишком привыкли к тому, что я своего рода rubber stamp [231] на их решениях…

* Среда, 12 ноября 1975

Весь день вчера в заседаниях, разговорах, встречах. Вечером бесконечный банкет с речью в конце (около 11.30!) бедного Т. - очень глубокой и удачной: о призвании Православия в post-Christian America [232].

Очень уютно живем с Сережей, вполне вошедшим в атмосферу Собора.

Наверное, постарел и помудрел: внутри - невозмутимое спокойствие, тишина и отрешенность. Даже когда "ору".

Прошелся опять по городу: утренняя будничная городская суета. Огромное озеро. Осеннее небо.

* Четверг, 13 ноября 1975

Перед "началом конца", то есть последнего заседания Собора. После этих четырех дней непрерывной суматохи - все же радостное чувство жизни и жизненности Церкви и, главное, способности ее от рассуждений почти исключительно о форме (администрация, устав, деньги) перейти - что она и сделала на этом Соборе - к содержанию. Удивительна серьезность, с которой эти люди говорили о "моральных проблемах". Три "мира" внутри Собора - безнадежно отчужденный епископат, безнадежно устаревшая группа "крикунов", разыгрывающая из себя "оппозицию", и творческое и церковное большинство, выражающее - плохо ли, хорошо ли - именно саму Церковь. Никогда не оставляющее меня удивление перед Америкой: вчера в десять минут ex promptu [233] собрали шестнадцать тысяч долларов! И с каким энтузиазмом!

И все же твердо решил сам переходить в некую оппозицию, то есть уйти и из митрополичьего совета, и из администрации, ибо убежден в спешной необходимости прояснения тупика, в который зашел и все больше заходит наш епископат - в своем недоверии к Церкви. А быть вечной "заплатой" на этой подспудной трагедии я считаю не только ненужным, но и вредным.

* Crestwood. Пятница, 14 ноября 1975

Уф! Самому еще не верится - но, действительно, отказался от номинации и - в принципе - свободен! Сначала была даже какая-то грусть от освобождения, о котором я так мечтал, особенно пока вокруг была еще атмосфера Собора, - так я привык быть "в сферах", "у власти", "в центре". Все это проклинал, а вот вдруг оказаться вне всего этого и ехать домой "рядовым" показалось даже трудным. Но эта грусть (может быть, укол самолюбия - что не удерживали, не просили…) была все же мимолетной. Уже в аэроплане, во время полета в Нью-Йорк, с Давидом Д.[риллоком] и Эриксоном, пришла радость от этого нового, именно "рядового" положения… Вечером звонок от Губяка: на митрополичьем совете забаллотировали в качестве второго представителя в церковной администрации о.И. Сквира… Иными словами - начало того, чего я хотел… Увидим, как все это повернется.

Приехал домой вчера страшно усталым. Рассказы мамы о посещении ею Шишковых. Рассказ Л. о событиях в ее школе: поразителен ее такт, благородство, "правда" того, как она поступает. Вечером в десять часов - из последних сил: общая исповедь…

Сегодня (св. Филиппа, преддверие Рождественского поста) - ранняя Литургия. Мама приобщалась. Служа, урывками думал: в церкви мама, то есть все мое детство, и все заключено в некий круг…

Случайно нашел сегодня в парижском "Круге" (III) стихи Ставрова, которые почему-то так часто "сверлят" мое сознание:

Нет, не о том… стучали поезда,
В дрожащей синеве коростели свистели,
Высоким полднем плавились года
И месяцы скользили, как недели…

Думаю, что вот этот "высокий полдень" и живет в моей памяти, ибо соответствует самому глубокому и невыразимому в моем ощущении жизни, времени, мира.

Там же, в "Круге", цитата из св. Терезы: "…et pourtant l'ame semble reellement dans un etat ou elle ne recoit aucune consolation, ni du ciel qu'elle n'habite pas encore, ni de la terre qu'elle n'habite plus et d'ou elle ne veut pas en recevoir…" [234].

* Понедельник, 17 ноября 1975

Вчера и в субботу в Монреале: панихида по патр. Тихону и лекция о нем в субботу после всенощной. Две проповеди вчера - на ранней, английской Литургии и на поздней, архиерейской. В Монреале уже снег и мороз. Вернулся домой в 4.30 и весь вечер стучал письмо архиереям, объясняющее мою отставку. Поздно вечером звонок из Виннипега от несчастного митрополита Владимира. Вот и попробуй уйди от всей этой "эмпирии" церковной жизни.

Как всегда, отдохновительные и радостные "пробелы" одиночества - на аэродромах, в аэроплане.

В пятницу днем, сидя с мамой вдвоем дома, ставил ей пластинку Christmas carols: "Joy to the World", "O Little Town of Bethlehem" [235] и др. Почему всякий раз, что слушаю это, - почти слезы? Сентиментальность, эмоции или же один из тех push buttons [236], через которые совершаются "прикосновения мирам иным" [237]?

Читаю Malraux, "Hotes de Passage" [238]. И сколь ни чужд мне этот ключ "героизма", этот культ Истории в истории, эта непрерывно нажатая педаль, читая - как бы очищаюсь от суеты и мелочности "церковных интриг", в которых приходится жить и которым и вольно, и невольно все время уступаешь душу.

Пишу все это в семинарии, в мой обычный "тихий час" - от восьми до девяти утра. И физически ощущаю, как наваливается тяжесть длинной, суетной и мутной недели. Мутной потому, что все дела, которыми придется заниматься, - не совсем ясные, двусмысленные, почти безнадежно неразрешимые…

* Вторник, 18 ноября 1975

Как я и предполагал, вышел сумбурный и беспорядочный день, сотрясаемый и разрушаемый телефонами (из Сан-Франциско, из Виннипега, из Монреаля и сколько еще!), встречами, разговорами… Вечером лекция о "Письме" Чехова ("наказующие найдутся, ты бы милующих поискал…") - как маленькая отдушина. Страшная от всего этого душевная усталость и "разоренность".

"Tout ce qui se montre est une vision de l'invisible" (Anaxagore) [239].

"Quand il s'agit de la pensee, constater la betise de la gauche n'est pas une raison pour trouver la droite intelligente". Malraux, p.167 [240].

* Понедельник, 24 ноября 1975

Почти неделю не брался за эту тетрадку: присутствие мамы дома создает напряженную атмосферу, которую нужно все время "разряжать", и на это уходит масса душевных сил.

Урывками пишу свою статью о Солженицыне, которой, в основном, доволен. Написал письмо "владыкам". Но все именно урывками, и как-то не знаешь, куда собственно утекает время. Завал неотвеченных писем, еще более мучительный завал планов: "Литургия", к которой не прикасался уже много недель, и т.д. На этой неделе - перерыв Thanksgiving, и уже кажутся бесконечными два оставшихся рабочих дня.

* Четверг, 27 ноября 1975

Thanksgiving Day. С утра дождь, темно - и так хорошо дома в тишине. Днем family reunion [241] у Ани. Индюшка. Потом - по традиции - короткий заезд к Рузвельту, в Hyde Park. Красный закат за черными ветками над огромным Гудзоном.

* Pittsfield, Mass. Суббота, 29 ноября 1975

У Бобровских в Питсфильде, куда приехал служить завтра и "беседовать" с заснувшим, полумертвым приходом. Длинная одинокая поездка по зимнему, совсем пустому [шоссе] Taconic Parkway. Уютный ужин, две чудные девочки. Как часто можно любоваться людьми!

* Понедельник, 1 декабря 1975

Возвращаясь вчера из Питсфильда, после Литургии и "беседы" с прихожанами, думал о той "псевдоморфозе" Православия, трагическим примером и выражением которой является питсфильдский приход. Основан в 1905г. - галичанами и карпатороссами. На старых фотографиях - огромные хоры в кокошниках и запястьях, грамоты от архиереев по стенам и т.д. Но при этом всем очевидно, что никто ни разу за эти семьдесят лет не подумал о душах этих людей, о содержании веры. Им говорили и говорили: "Храните и оберегайте". И вот они сохранили: Литургию поют шесть престарелых людей, поют по-славянски, с ужасным выговором, явно не понимая ни слова (но сохранили!). Апостол по-славянски, а вернее - только одно рычание basso profundo до конечного, сотрясающего стекла вопля. Потом на собрании - явление такого потрясающего, убийственного невежества! Пустая форма, верность - чему? Детству, родине, identity [242] в пустыне американского плюрализма? Какая-то сравнительно молодая женщина яростно, с пеной у рта защищает старый стиль: опять "верность". И Бобровские, умилительно старающиеся что-то сделать в этом стропроцентном одичании. Но вопрос, сверлящий в голове, - что можно сделать? Можно ли в эти старые меха влить новое вино? И все же такое чувство, что не зря стояла семьдесят лет эта беленькая церковь с куполом, что она как бы ждет чего-то… Сколько литургий было отслужено на этом престоле, сколько, пускай и слепой, верности вложено в "сохранение" этого. Словно, сами того не зная, люди сохранили то Таинство, и это значит - Присутствие…

Все это думал, катясь через пустынные "холмы и долы" пасмурным, сухим, печальным воскресным днем. Думал и о том, что вся жизнь в Церкви - одно сплошное "выучивание" в себе веры в благодать, "всегда немощная врачующей и оскудевающая восполняющей…".

Сегодня в семинарии - dean's conference [243]. Отвечая на вопросы, еще раз так ясно осознал две главные опасности: богословие, искушаемое рационализмом, словесностью, гладкими схемами, и благочестие, искушаемое эмоциональностью и сентиментализмом.

* Вторник, 2 декабря 1975

Разговор вчера по телефону с Машей Струве. Никита в Цюрихе. Говорим о Ленине, она: "Никита считает, что слишком много списал с себя". Говорит, что Никита будет рад статье, что они оба "съежились" от первого - с апреля - телефона из Цюриха.

Статья вчера в New York Times - Солженицын о Киссинджере и Шлезингере. Все так и все не так… А вот поди объясни…

Письмо от вл. Сильвестра: "Недоразумение… просим Вас продолжать…" Не могу же я ему написать, что главное за всем этим - "покоя сердце просит".

Последние желтые листья. "Мороз и солнце" [244]. Любимый мой серебряно-святочный, праздничный, торжественный декабрь.

* Среда, 3 декабря 1975

Вчера после ужина у Сережи и Мани прочел им (и маме) свой ответ Солженицыну. В основном доволен, хотя всегда после такого усилия мелькает - стоило ли?

Сегодня с утра с мамой же, в Нью-Йорке, ясным, солнечным, почти морозным днем. Breakfast - по уже установившемуся обычаю - в [гостинице] Biltmore, где она меня ждет, пока я наговариваю скрипты в "Свободе". Потом в [больницу] Hospital for Special Surgery, где мне делают кардиограмму. Оттуда на такси - на Plaza и затем пешком до [ресторана]. Радость от ее удовольствия от всего этого. Все время мысль - все это в последний раз…

* Пятница, 5 декабря 1975

Вчера вечером после крайне утомительного и тяжелого дня в семинарии, тяжелых разговоров и лекций - звонок Н.: нужно меня видеть спешно по поводу одного студента. Приходит. Разговариваем целый час. Мучительный осадок от этого бесконечного копания в грязи, невозможности из нее выбраться. Но главное в этом осадке - это все более пугающая меня двусмыслица той "любви к Церкви" и к "Православию", что приводит всех этих людей в семинарию. Мы действительно любим разные религии, или, вернее, они любят в Православии квинтэссенцию (может быть, последнюю в мире) именно - религии, то есть обряда, типикона, священности во всех ее проявлениях. Тогда как я с годами именно в "религии" вижу главную опасность для веры. Вера в Бога и в Христа - с одной стороны, "в религию" - с другой: совершенно разные опыты; поэтому современное "возвращение к религии" так и пугает меня, а именно оно - в основе наплыва к нам студентов, в двусмысленном "успехе" Православия. И хочется выйти на свежий воздух, увидеть небо и звезды, прикоснуться к живой жизни и в ней почувствовать Бога, а не в наркотической "священности".

Вчера послал Никите статью "Ответ Солженицыну".

Дома - напряжение от присутствия мамы. Не глубокое, не важное, но ввиду постоянной усталости Л. все же ощутимое. Сегодня месяц с ее приезда. Я понимаю и жалею обеих, чувствую, как вообще трудно жить в мире сем.

Ночью мороз. Огромное солнце. Евангелие: "Кто постыдится…" [245].

* Понедельник, 8 декабря 1975

Остался дома - пытаться разобраться в уже нестерпимой куче неотвеченных писем. Сегодня, моя голову, думал: ритм падшего мира - Закон: это то, чем общество ограждает себя от разрушительного хаоса, созданного грехом и падением. В эпоху закона все - и культура, и религия, и политика - в каком-то смысле служит закону и выражает его. Это "стиль" в искусстве, мораль в религии, иерархизм в обществе. Под "законом", таким образом, идет строительство, но потому, что он все-таки в основе своей "оградителен", он неизбежно вызывает противодействие не только "зла" и "греха" (преступления), но и неистребимой в человеке жажды "благодати": свободы, безграничности, духа… Закон (по ап. Павлу) вызывает неизбежно стремление преодолеть себя… Тогда начинается кризис, опять-таки очевидный, прежде всего в религии, культуре, "политике". Это значит, что те самые силы, что порождены законом как ограда и ограждениеот хаоса, они-то и начинают эту ограду отрицать и разрушать во имя того, что выше закона. Однако, потому что мир остается падшим, силам этим не дано ничего "создать", они остаются безблагодатными, двусмысленными и, даже направленные на добро, оказываются разрушительными (социализм, Фрейд, "новое искусство" и т.д.). Поэтому кризис неизбежно приводит к царству нового (а вместе с тем и очень старого) закона, ибо как "закон", так и "противозаконие" при бесконечной изменчивости форм неизменны по существу. В "падшем" мире выхода из этого ритма, сублимации и преодоления его - нет и быть не может. Закон, таким образом, выражает правду "падшести", то есть правду о ней, и этим самым прав. Кризис выражает правду искания, жажды свободы - и в этом его правда. Правда консерватизма (но этого-то как раз и не знают и не чувствуют консерваторы) - грустная, пессимистическая правда. Ибо это - знание греха, его разрушительности, его силы, знание того хаоса, что за всякой оградой. Но к еще большей печали и трагедии приводит "радость" кризиса, ибо это ложная радость, которая принимает за "благодать" и "свободу" - лжеблагодать и лжесвободу. Консерватизм печален и тяжел, "революция" - ужасна и страшна, есть всегда Пятидесятница дьявола. Есть только один кризис - благой и спасительный. Это - Христос, потому что только из этого кризиса льется благодать и свобода. В Нем исполнен Закон, но исполнена и Революция… Однако потому-то и так ужасно, когда само христианство отяжелевает в закон или претворяется в революцию. Ибо в том-то и весь смысл его, что оно выход ввысь из самого этого ритма. Оно есть возможность жить правдой революции внутри закона (то есть "падшего мира") и правдой закона (отражающего в падшем мире строй бытия) внутри революции. Ибо как закон - "во имя" той правды, которой живет революция, так и революция - "во имя" той правды, которой бессильно живет закон… Христианство, таким образом, - их совпадение, coincidentia oppositorum [246], и этот "синтез" закона и революции, исполненность их друг в друге - это и есть Царство Божие, сама правда, сама истина, самакрасота, ибо Жизнь и Дух…

Мне кажется, что тут ключ к христианскому восприятию культуры, политики, да, конечно, и самой "религии" - христианского "держания вместе", а потому и свободы от консерватизма и "революционизма". Отсюда - ужас и от "правого" христианина, и от "левого" (в их обособленности друг от друга). А для меня - объяснение того, почему с "правыми" я так остро чувствую себя "левым", а с "левыми" - "правым".

Еще об этом же - в области искусства: в красоте всякого подлинного произведения искусства всегда можно найти закон. Однако рождается оно не от закона, а от "исполнения" его, от благодати; исполняя закон, красота преодолевает его. А когда остается "под законом" и хочет родиться "у закона" (современные иконописцы, все копирующие) - то умирает, становится стилизацией, так что закон оказывается смертью искусства. И не "закон", а красоту мы ищем и воспринимаем в искусстве…

Ненавистная всем революционерам полиция и "икона полицейского" в детективном фильме или романе. Полиция - "закон" и полиция - борьба со злом и торжество уже не "закона", а правды.

Ненависть к государству ("левое") и комок в горле при пении национального гимна ("правое"). Государство - закон и государство - строй, общность, даже красота.

"Обрядоверие" и опыт обряда как иконы и дара благодати…

"Права человека" (закон) и благодатная, радостная свобода от всяких прав: уничижение Христа…

* Вторник, 9 декабря 1975

Опять все утро - с восьми до двенадцати - в семинарии, за разбором и обсуждением "кризиса". Возвращаюсь домой опустошенный и разоренный… Завтракают кроме мамы Том, только что вернувшийся из Найроби (Всемирный Совет Церквей), и Миша Аксенов. Том рассказывает об Африке и о конференции Совета Церквей. Последний вечер с мамой!

* Среда, 10 декабря 1975

По возвращении с Kennedy Airport, куда я провожал маму. Эти пять недель с ней были трудными, а вот - в свете расставанья - остается только и именно свет, а также острая жалость к старости, одиночеству, беспомощности. Ехал домой, вспоминал изумительные стихи Baudelaire'a: "ange plein de bonheur, de joie et de lumieres…" [247]. Что-то есть бесконечно важное в этом убывании жизни и в борьбе - беспомощной и безнадежной - за свое место в ней, за то, чтобы еще быть кем-то и чем-то, а не просто epave [248]. И становится стыдно, что раздражался, что она "мешала" нашей жизни и т.д. Остается только то, что она дала нам "детство без печали". И что - по сравнению с этим медленным нисхождением в смерть - вся суета, окружающая нас и к этому торжественнейшему из всех возрастов жизни равнодушная? До сих пор - пятьдесят четыре года! - я неизменно жил в мире, в котором у меня была мать. А сегодня утром, когда она уходила от меня в коридорчик, ведущий к аэроплану, я так остро почувствовал, что скоро-скоро будет мир без мамы и что с этого момента начнется и мое собственное "нисхождение".

* Четверг, 11 декабря 1975

Объяснение вчера с вл. Сильвестром - "по душам". Я не мог бы быть "политиком", так как мне всегда ясна правота почти каждой точки зрения. Как это у Георгия Иванова: "Чем связаны мы все? Взаимностью непониманья…" [249]. Потом, после разговора, особенно дружный и веселый ужин у Трубецких.

Вчера в [газете] International Herald Tribune разгром Солженицына за его статью в Times о Киссинджере. Громит его крайне правый William Buckley.

Вчера несколько часов над "Литургией" - и сразу хорошо и бодро на душе.

* Пятница, 12 декабря 1975

Последний день лекций. Вчерашние заседания прошли благополучно, но измотали в конец. Однако, сидя с этими двадцатью очень простыми людьми, еще раз "умилялся" на Америку. Эта всегдашняя готовность отдать время, работать…

Несколько часов в Нью-Йорке. Темный, холодный, почти морозный и сухой день. И всюду огни елок, всюду предпраздничное возбуждение… Моя неистребимая любовь к городу, к его оживлению. Сейчас уже предвкушаю зимний, декабрьский Париж… Изумительная елка на Rockefeller Center. Когда смотрел на нее, укололо печалью: в прошлую пятницу, ровно неделю тому назад, привез смотреть на нее маму…

* Понедельник, 15 декабря 1975

С восьми часов утра в моем кабинете. Сейчас двенадцать часов дня: все эти четыре часа без перерыва разговоры, телефоны, "проблемы": голова готова лопнуть, хотя и совершенно опустошенная. Чувство такое, что на меня льется какая-то лавина, от которой спасенья нет. Все люди от меня чего-то требуют - и мгновенно…

Вчера Литургия, обед и лекция (о патр. Тихоне) в храме Христа Спасителя на 71-йулице. Погружение, после нескольких лет, в русскую эмиграцию. Слушая хор - такой типично эмигрантский, с уже стареющими голосами, чувствовал, что возвращаюсь в детство. Все "концертное", все до боли знакомое - и потому все это родное и чувство хорошее. Много народу. После Литургии - тоже привычная "благодушная" атмосфера приходских обедов. Лекция. На лекции - Коряков, Слава Завалишин, несколько "диссидентов", приведенным Мишей Аксеновым и о.Кириллом Фотиевым.

В 3 часа едем на благочинническую вечерню. Теперь - погружение в другой мир. Вечер с восемью молодыми священниками.

"Нам внятно все…" [250]. Но сама эта "внятность" становится невыносимым крестом.

* Вторник, 16 декабря 1975

Теплынь такая, что, кажется, вернулось лето. Вчера все после-обеда в скучнейшем "оформлении" нового автомобиля, который мы, наконец, получаем.

* Четверг, 18 декабря 1975

Часовая встреча, вчера, в Biltmore'e с Иваском. Хотя и постарел, но держится: какая-то рубашечка fantaisie и еще что-то вроде бус. Через десять минут становится ясно, что, в сущности, особенно разговаривать нам не о чем - разве что об общих знакомых. Его мировоззрение сложилось, даже, по-моему, окаменело: это все то же "Не люблю Ветхого Завета", "Мандельштама нужно причислить к лику святых", все, что я от него слышал годами. Доброжелателен, ценит дружбу, "приятен во всех отношениях", но "непромокаем" ни к чему, кроме того что уже стало его миром. Что меня всегда пугает в этих людях, это то, что - сознательно или подсознательно - их мировоззрение укоренено в желании "оправдать" себя.

Вчера, во время party у маленького Саши (три года!), с Л. прошлись по Пятой авеню, поглядели на елку у Рокфеллера. Все в огнях, все звучит Christmas carols, все вливает в сердце праздник.

* Пятница, 19 декабря 1975

Последний день семестра, большинство студентов уже разъехалось, на утрени сегодня - горсточка. Как всегда, особенно ощущаю и люблю эту атмосферу кануна, предпразднества.

Забыл записать: на днях после одиннадцати вечера звонок от Николы Арсеньева: "Дорогой друг, я только что написал стихотворение и хочу прочитать его…" Самого стихотворения не помню: как всегда у него - воспоминания, небо, вода, солнце. Но остро почувствовал его одиночество, сознание ненужности - и вот этот звонок ночью. Жалость.

Вчера за ужином в [ресторане], где мы праздновали начало ее каникул, Л. меня спросила: "Что ты больше всего любишь в своей профессии?" Я думаю (и сказал): право и обязанность быть свидетелем (плохим, слабым, это уже другой вопрос) - главного ("единого на потребу"), того, значит, что не может быть ограничено ни эмиграцией, ни Америкой, ничем. Отсюда мое вечное удивление перед людьми, эту ограниченность даже не чувствующими, внутри ее живущими.

* Суббота, 20 декабря 1975

Письмо от Солженицына:

"С Новым Годом! и с Рождеством Христовым!

Я, конечно, живо помню наши с Вами чудесные прогулки по Парижу под прошлый Новый Год и замечательные Ваши объяснения о Париже. Остается жалеть, что их было мало и большая часть осталась нерассказанной и непоказанной.

Благодарю Вас за поздравления и память, хотя сам вижу высшую удачу дня рождения - чтобы он не отличался от рядового, рабочего.

Что Вы читали в амер. прессе по поводу "Из-под глыб"? Если с какой статейки можно снять копию или ее саму - пришлите когда-нибудь.

Хотел бы, чтоб о Киссинджере статья моя повлияла, но есть ли надежда?

Жаль, что моя статья в Вестнике 116 Вас огорчила, но… так я увидел.

Шевелится ли в Вас мой "лабельский" совет: отдаться писанию книг? Ах, как мало русских перьев! Ах, как нужны такие блестящие и сильные, как Ваше!

Обнимаю Вас.

Мы с Н.Д. шлем самые добрые пожелания У.С. и Вам. Ваш А. Солженицын".

Вчера, окончив семинарские дела (каникулы!), изумительным, морозно-солнечным днем - у Ани с [внуками] Сашей и Анютой, подброшенными нам родителями (сами на балу "Петрушка"). Атмосфера Аниного дома. Счастье от маленькой Александры!

Чтение письменных работ. Я не знаю ничего скучнее этого занятия и нечестно увиливаю от него как могу.

Чтение двухтомной биографии Симоны Вайль. Всегда удивляющая меня одержимость мыслью, да и вообще всякая "одержимость". Сознание, жизнь - как бы без воздуха. Конечно, только такие люди выходят, пожалуй, в великие и святые, и я не без некоей печали сознаю свою полнейшую неспособность к этому абсолютизму сознания. Не знаю…

Слова одного из ее (Симоны Вайль) друзей, убитого на войне: "Pour moi, plus je reflechis, dans mes moments de decouragement, et plus je sens que mon ideal n'est qu'un moyen pour faire arriver les autres, qui sont ma fin" [251] (I,111).

Первый настоящий снег. Кончив чтение экзаменов, убрал свой кабинет. За окнами - деревья в снегу. Абсолютная тишина. Тиканье часов. Полное блаженство. И - в свете только что записанного - вопрос: блаженство это, полнота эта, счастье - от Бога ("воздух") или же от слабости (лень, farniente [252]…)?

* Вторник, 23 декабря 1975

После двух дней снегопада - "мороз и солнце". В воскресенье днем, в ожидании приезда из Монреаля Ткачуков, ездили с Л. в Нью-Йорк "включиться" в праздничную толпу и атмосферу. Толпа в St. Patrick [253], толпа и музыка у рокфеллеровской елки. Освещенные громады небоскребов.

Вчера - последние четыре скрипта в "Свободе" и заседание департамента внешних сношений: все это уже "из-под палки". Зато и в воскресенье, и вчера - чудные службы предпразднества…

Продолжаю чтение биографии Симоны Вайль, с несомненной духовной пользой.

Вчера же - украшение елки впятером (с маленькой [внучкой] Верой).

[1] Русский ресторан в Париже.

[2] Старомодный рыбный ресторан в Париже.

[3] пытается делать веселую мину при плохой игре (фр.).

[4] Ресторан с видом на Собор Парижской Богоматери.

[5] Имеется в виду Храм Знаменья Божьей Матери, расположенный на этой улице.

[6] "Записки маленькой дамы" (фр.).

[7] А.Утена "Моя жизнь во священстве" (фр.).

[8] "Богослужение и искусство" (англ.).

[9] Хартфордская семинария в городе Хартфорд (штат Коннектикут) (англ.).

[10] "Богословские утверждения" (англ.).

[11] Городок, в церкви которого служил о.Фома Хопко.

[12] "Новое русское слово", русская эмигрантская газета, выходящая в Нью-Йорке.

[13] Александр Исаевич Солженицын.

[14] это честно (фр.).

[15] Возвращение к нормальной жизни (англ.).

[16] свое дело; долг (фр.).

[17] Draft (англ.) - черновик, черновой вариант.

[18] так проходит... (лат.).

[19] своеобразного, особого рода (лат.).

[20] Блондель: "Я хотел бы, чтобы мы сами осуществляли пассивный отказ от всего, что относится к жизненным случайностям, человеческим препятствиям, подозрениям, как оправданным, так и необоснованным, для того, чтобы оставить на наше личное усмотрение все причитающиеся нам силы и свободу. Остальное в руках Господа" (Переписка А.Бремона с М.Блонделем, 1, 465) (фр.).

[21] Бремон: "Пропал ли я, если буду продолжать верить, что всё богословие является только объяснением опыта (учитывая, что мы никогда не будем отрицать, что каждое действие предполагает метафизику), что апостольская вера это не наука, а жизнь, дух, благодать в действии? И более того, мы хорошо знаем, что эта жизнь показательна, но мы требуем, чтобы нам представили, во-первых, возможностьдогматизации и алгебраической формулы этого света и, во-вторых, реализацию этой возможности на Трентском и других соборах" (Переписка, 2, 24-25) (фр.).

[22] самоосуществление (англ.).

[23] Из стихотворения А.Пушкина "Я памятник себе воздвиг нерукотворный".

[24] Национальном Совете церквей (англ.).

[25] искушённость (англ.).

[26] измерением (англ.).

[27] Комитета по инвестированию (англ.).

[28] облигации (англ.).

[29] акции (англ.).

[30] трепет (англ.).

[31] "Было абсолютно ясно, что дешевле кремировать тела, чем иметь дело с частными кладбищами" (англ.).

[32] "У нас есть несколько человек, которые сохранили чуточку религии и которым не нравится такой способ избавляться от человеческих тел, и я, вероятно, один из них" (англ.).

[33] "религиозными лидерами" (англ.).

[34] и "не было никаких возражений" (англ.).

[35] "новом имидже" (англ.).

[36] "Сестры теперь очень серьезно относятся к служению, занимаясь вопросами социальной справедливости и разъясняя Евангелие в контексте современного мира" (англ.).

[37] "В настоящее время... все еще широко распространено мнение, что сестры - только "винтики" в учреждениях, либо учительницы, либо сестры милосердия (!!!), хотя на самом деле они все чаще перестают просто заполнять такие учреждения, как школы и больницы" (англ.).

[38] служение (англ.).

[39] агентства, организации (англ.).

[40] доведение до абсурда (лат.).

[41] Блондель (стр.392): "Бесконечность и хрупкая и музыкальная сложность чувств, идей и предметов" (фр.).

[42] Бремон (стр.411): "Вот до чего мы дошли: при малейшем дуновении ветра нам кажется, что мы видим приближение конца света" (фр.).

[43] Бремон (стр.383) (о Паскале, о янсенизме): "Забыт религиозный долг как таковой - поклонение. Будучи тварным существом, человек создан для восхваления. Падший или нет, человек существует для Бога, в славословии которого и заключается его первое предназначение. Естественно, в осознании греховности всегда будет доминировать антропоцентризм, но Паскаль первый указал нам на обязанность: перед Богом мы должны думать только о нашей нищете духовной" (фр.).

[44] (стр.384) "И кроме того, одно из благодеяний христианства не заключалось ли в том, чтобы частично излечить нас от зацикленности на себе? Что может быть более отдохновенно, чем славословия, которыми всё кончается, и обязанность остановиться на "Да приидет Царствие Твое" перед тем, как переходить к "хлебу насущному"... М. никогда мне не простит, что я сказал, что наше первое предназначение заключается в славословии Бога, но ведь в этом вся литургия..." (фр.).

[45] Из стихотворения И.Ф.Анненского "Что счастье?": "В благах, которых мы не ценим / За неприглядность их одежд?"

[46] собрании духовенства части епархии.

[47] путаницу (фр.).

[48] Мф.18:7.

[49] В общем (фр.).

[50] FROC (Federation of Russian Orthodox Christians) - Федерация русских православных христиан.

[51] было сильнее его (фр.).

[52] "Антропологию жеста" марселя Пруста (фр.).

[53] "Мне бы хотелось просто поблагодарить Вас за незабываемые три года в Св.-Владимирской семинарии. Для меня было огромной радостью слушать Вас в классе и сослужать Вам и в качестве дьякона, и в качестве священника..." (англ.).

[54] главное препятствие (англ.).

[55] Жана-Франсуа Ревеля "Искушение тоталитаризмом" (фр.).

[56] "Все недостатки свободного общества подвергаются такой ярой критике, что оно начинает походить на тоталитарный режим. А все недостатки тоталитарного общества настолько преуменьшаются, что оно выглядит почти свободным. Как минимум, тоталитарное общество воспринимается по природе своей хорошим, только временно не уважающим права человека, а свободное общество по природе своей порочно, хотя совершенно случайно люди там живут лучше и свободнее" (фр.).

[57] "Нормализованные" (Кристиан Желен) (фр.).

[58] Илиос Янакакис: "Довольный, снисходительный, прислушивающийся к своему собственному голосу, Запад творит себе свою версию социализма, несбывшийся опыт, превращаемый в догму" (фр.).

[59] Организации друзей семинарии.

[60] съезд, собрание (англ.).

[61] Bliss (англ.) - блаженство.

[62] Р.В.Пильтрf "Проклинающий" (фр.).

[63] Леон Блуа (фр).

[64] "Франция - единственная страна, которая нужна Господу..." (фр.).

[65] спасение через иудеев (фр.).

[66] Гюисманс, проклятые поэты..." (фр.).

[67] паломник абсолютного (фр.).

[68] Стр.104: "Одна христианка сказала мне: чтобы быть девственницей, надо иметь мужа. Я отвечаю на это вместе со всей Церковью: полная девственность находится в пропорциональной зависимости от сверхъестественной жажды материнства. Становясь Матерью Божией, Мария сохраняет полностью свою девственность". Стр. 114: "Воплощение - это завершение творения. Мир, будучи системой "невидимого, проявляющегося в видимом", может быть воспринят как творение, обновляемое при каждой видимой реальности. Бытие начинается с "Да будет свет"". Стр.134 (о кладбищах): "Города страдающих душ, не могущих говорить и являющихся, таким образом, душами младенцев" (фр.).

[69] Леон Блуа: Стр.181: "Мне кажется, что Упражнения св. Игнатия Лойолы схожи с Методом Декарта. Вместо того, чтобы смотреть на Бога, смотрят на себя самих..." Стр.182: "...психология, созданная иезуитами: метод, заключающийся в том, чтобы постоянно смотреть на себя, чтобы избежать греха. Это значит созерцать зло вместо того, чтобы созерцать добро. Ставить Дьявола на место Бога. Кажется, отсюда и произошел современный католицизм..." Стр.184: "Упражнения, из которых произошла гнусная, отвратительная, развращающая современная психология: всегда анализировать себя, беспокоиться о себе, созерцать "собственный пупок". Бегите от анализа, как от дьявола и верьте Богу, как погибший человек...". Стр.265: "Характерные черты протестантов, к какой бы секте они ни принадлежали. Ненависть к покаянию, любовь ко всему простому, чудовищное равнодушие ко всему красивому". Стр.270: "Делать то, что нравится, и верить, во что хочется. Это основа протестантизма". Стр.270: "Узнал от одного известного профессора из Копенгагена, что мысль не может не сталкиваться с трудностями, но вполне может проходить мимо их разрешения. Лучше даже никогда не стараться избавиться от трудностей, чтобы не заслонять горизонт". Стр.266: "Возражение невысказанное и бесспорное: "Моё здоровье не позволяет мне стать святым". Такова подноготная этих рабов Божиих" (фр.).

[70] Мальро "Лазарь" (фр.).

[71] телевизионный канал.

[72] В январе 1975 года группа американских богословов, принадлежащих к разным Церквам, приняла на встрече в Хартфорде (штат Коннектикут) текст "Призыва к богословскому утверждению", более известному как 'Хартфордский призыв'. Среди подписавших его был о.Александр Шмеман.

[73] женский католический университет.

[74] День святого Патрика (англ.).

[75] "...ваши ясные описания того, что было, что должно быть и что есть, очень помогают моему пониманию Православия. Если бы не такие писатели и лекторы, как Вы и о.Хопко, например, я бы давно покинула корабль или то, что казалось бездушным диназавром..." (англ.).

[76] Лк.18:27.

[77] "Великого Мольна" Фурнье (фр.).

[78] Даниэлу "Кто мой ближний?" (фр.).

[79] Снотворное.

[80] "низких цен на бытовую технику" (англ.).

[81] кухонных приспособлений (англ.).

[82] "Не жизни жаль с томительным дыханьем, / Что жизнь и смерть? А жаль того огня, / Что просиял над целым мирозданьем, / И в ночь идет, и плачет, уходя". Четверостишие из стихотворения А.Фета "А.Л.Бржеской" ("Далекий друг, пойми мои рыданья").

[83] момент истины (англ.).

[84] Из стихотворения Г.Адамовича "Осенним вечером, в гостинице, вдвоем...".

[85] Быт.2:18.

[86] деканом, ведающим вопросами, связанными с профессорско-преподавательским составом.

[87] Французский ресторан в Нью-Йорке.

[88] Йельский университет в штате Коннектикут.

[89] Солт-Лейк-Сити, штат Юта. Центр мормонов.

[90] Храм (англ.).

[91] "Книга мормонов" (англ.).

[92] "Новый блокнот" Франсуа Мориака (фр.).

[93] "Христос в Америке" (англ.).

[94] См. Быт.1:28.

[95] Albany - cтолица штата Нью-Йорк.

[96] Отдел образования штата Нью-Йорк.

[97] Вустер, штат Массачусетс.

[98] Orthodox Inter-Seminary Movement (англ.) - Православное межсеминарское движение.

[99] Клода Бурде "О сопротивлении реставрации" (фр.).

[100] состояния души (фр.).

[101] Из стихотворения В.Ходасевича "Когда б я долго жил на свете...". Правильно: "И небом невозбранно дышит / Почти свободная душа".

[102] "Священное Писание в богослужении" (англ.).

[103] Ранний завтрак (англ.).

[104] "Отец Александр - это именно тот человек..." (англ.).

[105] чистки (фр.).

[106] предвзятое мнение (фр.).

[107] здесь: ратуша (англ.).

[108] радостью жизни (фр.).

[109] Франсуа Миттеран: "Для нас Советский Союз является фактором мира..." (фр.).

[110] Флп.4.

[111] Леото. Освобождение, чистка (фр.).

[112] Маша - дочь о.Александра, Ваня - ее муж свящ. Иоанн Ткачук.

[113] Лозунг русских социал-революционеров (эсеров).

[114] Флп.2:8.

[115] Бремон-Блондель, III, 45: "...в конечном счёте, не впадая в ересь, можно быть вам признательным за то, что вы показали всем, что не обязательно быть глупым и нудным для того, чтобы быть правоверным и благочестивым" (фр.).

[116] Ексапостиларий на утрени в великие понедельник, вторник и среду.

[117] Ин.17:25.

[118] "И Я вручаю вам Царство..." (англ.).

[119] Служится в красных праздничных облачениях.

[120] 1Ин.2:16.

[121] голые факты (англ.).

[122] Действительно (англ.).

[123] шоссе (англ.).

[124] в полной глуши (англ.).

[125] Diner - закусочная (англ.).

[126] Joint - забегаловка (англ.).

[127] блаженства (англ.).

[128] Город Сиракьюс, штат Нью-Йорк.

[129] штат Нью-Джерси.

[130] Мф.6:21: "Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше".

[131] с дурной стороны (лат.).

[132] Из стихотворения А.Пушкина "Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит".

[133] тяжелой работой (нем.).

[134] Мф.11:6.

[135] Ин.6:39.

[136] потерянное время (фр.).

[137] Из стихотворения И.Бунина "Зачем пленяет старая могила...".

[138] для чего? (фр.)

[139] Из стихотворения Ф.Тютчева "Silentium".

[140] совпадении противоположностей (лат.).

[141] разрозненные части (лат.).

[142] Luxuriant (англ.) - пышный, богатый.

[143] Из стихотворения А.Блока "Скифы".

[144] выпускной акт (англ.).

[145] День поминовения, день памяти погибших в войнах.

[146] Православное богословское общество (англ.).

[147] город выглядит потрясающе (англ.).

[148] значит (лат.).

[149] вообще (англ.).

[150] Из стихотворения В.Ходасевича "Психея! Бедная моя!".

[151] "Творение - Падение - Спасение".

[152] См. Ин.14:21

[153] 1Кор.15:36. Ср. Ин.12:24.

[154] Кол.3:3.

[155] Один за другим - лучезарные дни (А.Жид) (фр.).

[156] Orthodox Church of America (OCA) - Православная Церковь в Америке.

[157] черновой вариант (англ.).

[158] Духа (англ.).

[159] Воду (англ.).

[160] "Зерно и солома" Франсуа Миттерана (фр.).

[161] "Воображаемые пространства" Клода Мориака (фр.).

[162] Жан-Франсуа Кана "Каждому свой черед" (фр.).

[163] Из стихотворения И.А. Бунина "Свет незакатный".

[164] Лионель Груль "Мемуары", том IV; Клод Мориак "Воображаемые пространства" (Неподвижное время), II; Франсуа Миттеран "Солома и зерно"; Роже Гароди "Слова человека"; Жан-Франсуа Кан "Каждому свой черед"; Симон Лейс "Китайские тени"; Андре Глюксманн "Кухарка и людоед".

[165] "...и я прочитал все книги" (фр.). Первая строка стихотворения С.Малларме "Плоть опечалена, и книги надоели..." (перевод О.Мандельштама).

[166] См. Ин.16:22.

[167] все готово, остается только написать (фр.).

[168] Из стихотворения Ф.Тютчева "Есть в осени первоначальной".

[169] Из стихотворения А.Блока "Все на земле умрет - и мать, и младость...".

[170] См. Быт. 1:5.

[171]"Это сладостное царство земли..." (фр.).

[172] Морис Клавель "Кто отчужден?" (фр.).

[173] доме для престарелых (англ.).

[174] cоциальных работников (англ.).

[175] Мишеля Турнье "Пятница, или Преддверия Тихого океана" (фр.).

[176] "Крепчает ветер! Значит - жить сначала!" Из стихотворения Поля Валери "Кладбище у моря" (перевод Е.Витковского).

[177] В январе 1975 г. группа американских богословов, принадлежавших к разным Церквам, приняла на встрече в Хартфорде (штат Коннектикут) текст "Призыва к богословскому утверждению", более известному как "Хартфордский призыв". Среди подписавших его был о.А.Шмеман. В сентябре 1975 г. группа встретилась еще раз. Текст "Призыва" и доклад о. Александра см. в сборнике "Церковь. Мир. Миссия" (X. Экуменическая боль), изданном в Москве в 1996 г.

[178] в конечном счёте (англ.).

[179] Мориса Клавеля "То, во что я верю" (фр.).

[180] Из стихотворения И.Ф.Анненского "Что счастье?": "В благах, которых мы не ценим / За неприглядность их одежд?".

[181] Улица в "Маленькой Италии" - итальянском районе Нью-Йорка.

[182] св. Януария.

[183] Совершенное счастье (англ.).

[184] Елисейских полей (фр.).

[185] Св.-Сергиевский богословский институт.

[186] Улица в квартале Сорбонны, парижского университета.

[187] Собор Парижской Богоматери.

[188] Остров св. Людовика.

[189] Лионского вокзала.

[190] матерью Марией из Бюсси.

[191] Аэропорт под Парижем.

[192] гостиницу (англ.).

[193] приглашенным лектором (англ.).

[194] "Быть или не быть" - вопрос принца Гамлета в одноименной трагедии В.Шекспира.

[195] ужас (нем.).

[196] 1Кор.15:36.

[197] Из басни Козьмы Пруткова "Незабудки и запятки".

[198] частью, заменяющей целое (лат.).

[199] Лк.9:62.

[200] ловкий, искусный (англ.).

[201] универмагами (англ.).

[202] сауна (англ.).

[203] обязанности (фр.).

[204] Из стихотворения В.Ходасевича "Ни жить, ни петь почти не стоит".

[205] Из стихотворения А.К.Толстого "Иоанн Дамаскин (Отрывки)".

[206] разрушительность (фр.).

[207] неуверенно, смущенно (англ.).

[208] Мф.17:4.

[209] Из стихотворения В.Ходасевича "Звезды".

[210] См. Ин.16:8-9.

[211] Из стихотворения А.С.Пушкина "Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…".

[212] Ин.8:44.

[213] студенческий совет (англ.).

[214] Ин.16:22.

[215] День заключения перемирия, положившего конец первой мировой войне (11 ноября 1918 года), день памяти погибших на войне.

[216] здесь и сейчас (лат.).

[217] Еф.5:15.

[218] Эднара Морена "Калифорнийский дневник" (фр.).

[219] поучительную, откровенную книга (англ..).

[220] в экстазе (фр.).

[221] хиппи (англ.).

[222] коммунами (англ.).

[223] Мф.11:25.

[224] Ин.13:31.

[225] здания прибытия самолетов в аэропорту Кеннеди.

[226] "Правда только в качании черных веток на фоне зимнего неба" (Жюльен Грин) (фр.).

[227] Все внешнее влияет на внутреннее (фр.).

[228] Мф.17:4.

[229] приглашенным докладчиком (англ.).

[230] уход в оппозицию (фр.).

[231] печать (англ.).

[232] Америке после христианства (англ.).

[233] экспромтом (фр.).

[234] "…и все же душа, кажется, действительно пребывает в том состоянии, когда она не получает никакого утешения - ни от неба, где она еще не живет, ни от земли, где она уже не живет и от которой не хочет получить утешение" (фр.).

[235] рождественских колядок: "Радость миру", "О маленький город Вифлеем" (англ.).

[236] кнопок включения (англ.).

[237] Слова из романа Ф.М.Достоевского "Братья Карамазовы", часть 2, книга 6, гл. 3, подзаголовок ж): "О молитве, о любви и о соприкосновении мирам иным".

[238] Мальро "Гости проездом" (фр.).

[239] "Явления суть видимое обнаружение невидимого" (Анаксагор) (См.: Фрагменты ранних греческих философов. Часть I. М.:1989. С.535).

[240] "Когда речь идет о мышлении, отмечать глупость левых - не повод находить правых умными". Мальро, с.167 (фр.).

[241] сбор всей семьи (англ.).

[242] идентичность (англ.).

[243] встреча с деканом (англ.).

[244] Начало стихотворения А.Пушкина "Зимнее утро": "Мороз и солнце; день чудесный!"

[245] Мк.8:38: "Кто постыдится Меня и Моих слов, того Сын Человеческий постыдится, когда приидет во славе Своей".

[246] совпадение противоположностей (лат.).

[247] Из стихотворения Ш.Бодлера "Искупление": "О, ангел счастия, и радости, и света!" (фр.) (перевод И.Анненского).

[248] развалиной, никому не нужной (фр.).

[249] Из стихотворения "Тускнеющий вечерний час…". Правильно: "Что связывает нас? Всех нас? - / Взаимное непониманье".

[250] Из стихотворения А.Блока "Скифы".

[251] "Что касается меня, то чем больше я думаю в минуту отчаяния, тем больше я чувствую, что мой идеал - всего лишь средство для достижения других, которые являются моим предназначением" (фр.).

[252] "ничегонеделанье" (ит.).

[253] католическом соборе св. Патрика.