Прот Александр Шмеман

ДНЕВНИКИ

1973-1983

(Москва: Русский путь, 2005)

1976

* Париж. Четверг, 1 января 1976

Как всегда, уехали из Нью-Йорка прямо с елки в день Рождества, наполненные радостью чудных служб (огромный хор, масса людей, полнота!) и радостью семейного сборища. На аэродром нас вез Том [Хопко] в сумерки, падал снег, горели во всех окнах елки. Минуты, которыми потом подлинно живешь. И сразу - пустота и тишина аэродрома… В Париже встречали Наташа и Елена. Радостный завтрак на Parent de Rosan [у брата]. Вечером по традиции зашел за Андреем на службу - подышав Парижем.

* Пятница, 2 января 1976

Утром в субботу 27-го кофепитие на pl. St. Sulpice с "девочками": Маги, Ирина, Буся и Мара… [1] Затем с Л. через quais [2] к Андрею. Завтрак с ним в нашем любимом [ресторане] "Boutelle d'Or" с видом на Notre Dame (тут в прошлом году завтракал с Алей Солженицыной). В 2.30 - долгое сидение с Никитой Струве в [кафе] "Balzar". Un vaste tour d'horizon [3]. В воскресенье 28-го - служба на Olivier de Serres. Как всегда, чувство, что это мой "дом" в Париже. Кофе у о.Игоря Верника. Днем - свадебный прием в Р.[усской]Консерватории: Маша Струве, вышедшая замуж за молодого, некрещеного еврея.

В понедельник 29-го - dejeuner de cousins [4]. Жорж Доливо представляет свою невесту.

Вторник 30-го - длинная прогулка с Льяной через зимний пустой Jardin des Plantes. Завтрак с И.В.Морозовым в [ресторане] "Mediterannee" на pl. de l'Odeon.

Среда 31-го. Заболевает по обычаю Л. и остается в отеле. Пешком на традиционный предновогодний завтрак с Никитой и Машей Струве. Новогодний молебен на Exelmans с уже совсем стареньким, сгорбленным вл. Александром Семеновым-Тянь-Шанским. Встреча Нового Года у Андрея с Ликой.

Четверг 1 января: темный, дождливый. Толпа в сумрачном Notre Dame. Месса - толпа причастников, почти чужая в толпе туристов (сотни японцев, обвешанных фотографическими аппаратами). Днем - с мамой и Андреем.

В пятницу 2-го - семейная панихида на [кладбище] Ste. Genevieve de Bois, haut lieu [5] русской эмиграции. Вечером - ужин у Соллогубов.

В среду 3-го - второе заболевание Льяны. Поездка к Струве.

* Воскресенье, 4 января 1976

Обедня на Olivier de Serres. Потом завтрак с мамой, Андреем и Л в "Taverne Alsacienne" на r.de Vaugirard. Заезжаем проститься с "девочками" на St. Sulpice. Оттуда - прогулка с Л. по r.de Seine, ile St. Louis - до pl. des Vosges.

* Понедельник, 5 января 1976

Завтрак у милейшей Шуры Габрилович на St. Sulpice. Вечером в Ste. Marie [6]. Ужин с дюжиной filles de St. Francois [7]. Очень интересный разговор - о Церкви, о месте женщин в ней и т.д. Знакомлюсь с Асей Дуровой, о которой столько слышал все эти годы как о главной "связи" с подпольной Москвой. Говорит о безнадежности тамошнего положения.

* Вторник, 6 января 1976

Сочельник по старому стилю. Трудно во второй раз "разогревать" в себе Рождество. Пока Л. у парикмахера, устраиваю себе "pelerinage aux sources" [8]: маленьким поездом из Anteuil на Pont Cardinet. Оттуда - через Square des Batignolles, по rue Brochant (где разрушен старый рынок!) мимо дома, в котором в последний раз видел папу живым (жаркое лето 1975 года), до Av. de Clichy. Вверх по ней мимо нашего дома (1930-1944) и затем на Dautancourt в eglise St. Michel [9]. Идет messe basse [10]: один священник, одна женщина в абсолютно темной церкви, в которой освещен только этот - боковой - алтарь. Темно, накрапывает дождь. По Av. de Clichy - до Pl. Clichy и по rue Amsterdam до [вокзала] St. Lazare, где спускаюсь в метро. Завтрак с Л. в маленьком ресторане. Днем до всенощной - у мамы. Вечером ужин и елка у Андрея.

* Среда, 7 января 1976

Рождество по старому стилю. Exelmans. Настроение праздничное, главным образом от Андрея, сияющего и все - в своей церкви - на себе несущего. После завтрака едем с Л. на pl. Vendome. Она абсолютно совершенна в этих пасмурных парижских сумерках - своими фонарями, окнами… Вообще Париж в этот раз ощутил как совершеннейшую симфонию и гармонию окон. Вечер - все вместе - у мамы…

* Четверг, 8 января 1976

Последний день в Париже. Завтрак с [моей переводчицей] М.Ф., которая открывает мне, что она… ушла из Церкви! "Exigeance interieure…" - "necessite d'un desert", "authenticite" [11] и т.д. Что на все это ответить? "Il faut que je suis moi meme" [12]. Все та же гордыня сознания, толкающая человека в одиночество во имя какой-то мифической authenticite.

Днем заседание в Passy нашей "литургической группы" - Бобринский, Андроников, Чеснаков, Максим Ковалевский. Немножко - переливание из пустого в порожнее, как и почти все в призрачной парижской церковной "реальности", в которой реально только - потепенное угасание и исчезновение русской эмиграции. Реальна - всенощная на Lecourte [13], но что ж тут говорить о "литургической" жизни? И все же хорошо среди этих друзей, в этой chaleur humaine [14]… И как бы в подтверждение сказанному - едем оттуда с Петей Чеснаковым и Максимом в какую-то больницу, где лежит Петя Ковалевский. Старенький, маленький, какой-то "гоголевский старичок". La grande pitie de tout cela [15].

Потом - в семь часов - короткое свидание с Репниным, это всегдашнее "прикосновение к детству", своего рода chanson sans paroles [16], ибо говорим, за столиком в кафе, о пустяках, а смысл только в самой этой встрече, ставшей уже почти "ритуальной". Несколько минут - и вот Репа исчезает в темном бульваре, в свою, для меня совершенно неизвестную, жизнь, а я в свою, словно все дело было в том, чтобы прикоснуться друг к другу, внутренне сказать друг другу: "Помнишь?" - "Помню".

И уже из последних сил - "Братство" на Exelmans.

* Пятница, 9 января 1976

Отъезд. Ранним утром, еще в полной тьме - кофе с Андреем в отеле. Прощание с ним - всегда веселое и бодрое, а на глубине - мучительный отрыв, ибо близость с ним и для меня, и для него "превосходит всякое разумение". Мама. [Аэродром] Charles de Gaulle. Пронзительная грусть - видеть ее, с высоты уносящего нас "магического ковра", старенькую, несчастную, одинокую, действительно - утопающую в этом распаде, отливе жизни.

И вот - мороз и солнце Америки. Солнце, которого мы не видели четырнадцать дней. Веселый, бодрый Том [Хопко]. Теплый дом. Еще раз - "le vent se leve, il faut tenter de vivre…".

* Crestwood. Суббота, 10 января 1976

Все утро - в залитом солнцем доме, bien au chaud [17]5, в радости "встречи" со своей жизнью, "остраненной" Парижем, памятью музыкального совершенства pl. Vendome и Tuileries… Днем - у Ани, которой исполнилось сегодня тридцать два года! Невероятно прекрасный красный закат за ветвями черных деревьев.

* Вторник, 13 января 1976

Погружение в обычную жизнь, состоящую из безостановочной траты другими моего времени. Но, может быть, это так и нужно. Может быть, в этом, на поверхности, абсурде - "смысл" моей жизни? Тогда я несомненно проваливаюсь на экзамене, ибо все это приводит меня в злобное раздражение.

В воскресенье и вчера - снегопад. Невероятная красота белых садов, заснеженных деревьев…

Читаю биографию abbe Marcel Jousse [18], основателя "антропологии жеста". Как и в Симоне Вайль, поражает в нем эта "стопроцентность", убежденность в том, что его дело, его открытие, его тема - самые главные, неспособность к компромиссу, релятивизму. Поражает потому, что в себе я этого совсем не нахожу, никакого "мессианского" комплекса. Мне все кажется, что, если бы люди чуть-чуть уступили в своих "идеях" и "убеждениях", было бы лучше, светлее в мире. Однако, пожалуй, не было бы тогда "величия". Я помню, как когда-то на [Сергиевском] подворье мы с о.Киприаном [Керном] издевались над строкой из стихотворения Иоанна Шаховского: "Есть люди - клинья и есть люди - звенья". А, кажется, в этом есть правда.

Мои радости - всегда между делами, почти никогда не в них. Вечное чувство: "tout est ailleurs" [19].

В Жуссе, однако (после биографии займусь его двумя томами), убеждает основная мысль - в извращении христианства "греко-латинизмом", то есть письменной культурой, в отличие от "словесной" (style orale). Думается, что тут что-то очень важное для литургики. Роднит с ним - подозрительность по отношению к "текстам", этим "богам" богословской "науки". "И Слово стало плотию" [20]. Плотью, а не "текстом" - с примечаниями, разночтениями и аппаратами. По Жуссу, человек ест и пьет слово… Поразительна тайна "явления" нам нужного: нужной книги, нужного человека… Я никогда не слышал о Жуссе. Набрел на него случайно, рассматривая книги в [парижском книжном магазине] Librairie du Divan. Это было в прошлом году. Прочел несколько страниц, оставил. В этом году - его биография и второй том (La Manducation de la Parole [21]). Словно кто-то настойчиво "включает" его в мою жизнь. "Кто верит в случай, не верит в Бога" [22]. Если кто-нибудь когда-нибудь будет "изучать" "источники" моего богословия(!), он вряд ли догадается, что на меня всегда неимоверную тоску нагоняли, например, Кавасила, Дионисий Ареопагит и т.п., а что в "cheminement obscur" [23] моего мироощущения и, следовательно, мысли и убеждений сыграли странную, но несомненную роль: прислуживание в церкви (корпус, rue Daru [24]), русская и французская поэзия, Андре Жид, дневник Жюльена Грина и дневник же Поля Леото (прочел все восемнадцать томов! - как они оба этому удивились бы!) и бесконечное число самых разнообразных биографий (например, Талейран и Де Голль). Как объяснить самому себе, прежде всего, что я люблю Православие и все больше и больше убежден в его истине и все больше и больше не люблю Византии, Древней Руси, Афона, то есть всего того, что для всех - синоним Православия. Я бы умер со скуки на "конгрессе византинистов". Только самому себе я могу признаться в том, что мой интерес к Православию обратно пропорционален тому, что интересует - и так страстно! - православных.

* Среда, 14 января 1976

Ужасная мигрень, "слопавшая" вчера все после-обеда. Проливной дождь, смывший за ночь весь снег. А сегодня - снова солнечно и ветрено. Пишу скрипты под ощущение остатков головной боли.

Кончил вчера биографию Жусса. Читая о его смерти (умирал три года в мучениях), о его сверхчеловеческих усилиях служить мессу, об этой верности, смирении, послушании - прослезился. Всегда чувствую, что тут - самая важная и потому самая трудная тайна христианства: спасительность страдания. Не "искупительность", а именно "спасительность". Единственное, чего "природный" человек хочет на глубине, это - не страдать. Единственное, что христианство ему предлагает, - это страдание. Почему? Потому что в духовной победе над ним, в духовном "претворении" страданья - совершается духовный рост человека, вхожденье его в другое измерение.

Перешел к Philippe Aries "L'histoire de la mort en Occident" [25]. Странная сосредоточенность современного интереса на смерти (J.Ziegler "Les vivants et la mort", E.Morin "L'homme et la mort" [26] и т.д.). Словно "мир сей" обращает к нам снова вопрос, ответом на который и было христианство. Когда-то! Ибо теперь оно занято "миром сим" и будущей "российской государственностью" (Солженицын…). Вот уж правда: "Если соль потеряет свою силу, чем осолить ее…" [27].

* Пятница, 16 января 1976

Перед отъездом в Тихоновский монастырь на заседание Department of External Affairs [28]… Вчера - двадцатиминутный визит митрополита, умоляющего "от имени всего нашего епископата - вернуться". Вечером - "staff party" [29] в Bronxville, необычайно уютная и дружеская. Comme quoi il est vrai [30], что мы сами не знаем (из-за затемненности сознания мелочностью и унынием), как нам хорошо. Почти все участники! Ted Bazil, Миша Рошак, Paul Garrett, Алеша Виноградов и их жены родились в 1946-1975-1975гг., то есть уже после моего рукоположения! Каким стариком я должен им казаться. Неожиданно хорошее, то есть "положительное" слово Верховского.

* Суббота, 17 января 1976

Вчера - почти весь день в Тихоновском монастыре, сегодня все утро - заседание совета профессоров.

Телефон от С. Трубецкого - о кончине в Торонто о.Иоанна Дьячины. Еще в ноябре служил с ним. Уход еще одного из "миссионеров".

Писание статьи для нашего церковного "Ежегодника" о Православии в Америке в свете "bicentennial" [31].

Сильный мороз, но солнечно и ясно.

* Понедельник, 19 января 1976

Письмо от Никиты с просьбой (или вопросительным предложением?) смягчить обличительную часть моего ответа Солженицыну… А также приглашение на съезд 1-2мая ("Обряд и свобода").

Вчера у Ксаны Хлебниковой в [госпитале]. Сорок шесть лет - и чудовищный рак, внезапно обнаруженный. Ей вырезали прямую кишку и часть кишечника. Лежит бодрая, смеется. Ехал обратно, думал: как бы я вел себя, если бы это случилось со мною или Л.?

Сильный мороз и яркое солнце. Все утро суматоха в семинарии, лава дел, делишек, решений… Плюс - "личные проблемы". Почти радуюсь поэтому отъезду на четыре дня в Техас.

* Austin, Texas. Вторник, 20 января 1976

В мотеле, в далеком Техасе, куда приехал на три дня прочесть "интенсивный" курс о "sacramental theology" [32] в епископальной семинарии.

Длинный полет вчера, во время которого кончил книге Ариеса о смерти. Очень интересно, особенно то, что он пишет об эволюции восприятия смерти начиная со Средних Веков. Его схема: приятие смерти каждым и обществом - отсюда: "публичное умирание" и "привычка" к покойникам (базары на кладбищах), погребение ad sanctos [33]. Отсутствие культа могил (очевидно, что покойники, будучи в Церкви и с Церковью, ощущаются как часть жизни, как с нами…). Затем - "индивидуализация" смерти (15-16 века): личный суд и т.д. Затем в 18-м веке - смерть как rupture [34], сближение ее с эросом. В 19-м веке - культ могил, идея нации, преемства. И только в 20-м веке полное убрание смерти из жизни (госпиталь и т.д.). Все это нужно будет перечитать и передумать.

Сегодня с утра "социальная" жизнь. Встреча с деканом и другими профессорами. Первая лекция - из пяти, которой я более или менее доволен. Завтрак с одним из профессоров и двумя англиканскими священниками, очень уютный и интересный. В таких разговорах проверяешь, что в Православии нужно всем, а что - пережиток, требующий Entmythologizierung [35]… Два часа отдыха в мотеле. Начал книгу Hendrick Smith'a (три года корреспондент "Нью-Йорк Таймс" в Москве) "The Russians" [36]. В 4.30 "sherry party" [37] в семинарии. Неизбежный разговор о посвящении женщин. Везя меня обратно, декан провез меня около знаменитой башни U. of Texas [38], с которой несколько лет тому назад какой-то параноик, стреляя, убил что-то около 20людей.

Солнечно. Тепло. Замечательно красивы специально техасские вечнозеленые дубы.

* Среда, 21 января 1976

За окном яркое южное солнце и пальмы над swimming pool [39], а только что звонила Л. из Нью-Йорка, где холод, снег и слякоть. Вчера вечером ужин с тремя профессорами и их женами. Мне всегда кажется, что основная черта американского профессора (и, может быть, богослова особенно) - это боязливость, некий разлитый во всей окружающей их атмосфере страх. Благополучие и разъедающий благополучие страх…

Утром - вторая лекция. Меня больше чем удивляет - поражает интерес и страстное внимание слушателей. "Вы, может быть, не знаете, - сказал мне потом один из них, - что Ваши писания спасли эту семинарию" (она была центром "секуляризма"). Вот уж подлинно - несть пророка в своем отечестве… Завтрак с шестью студентами в ресторане - невероятно дружный и радостный…

Потом - в два часа - при какой-то совершенно райской погоде - осмотр с проф. С. библиотеки-музея президента Джонсона. Очень импозантно. Во всем - техасская безмерность и грандиозность. Три часа одиночества и спокойствия в мотеле, чтение H.Smith. Умно и даже не без глубины. Всегда поражающее меня качество американского журнализма…

* Четверг, 22 января 1976

Суматошный день. Вчера - вечерняя лекция, потом вечер у милейшего Perry с Green'ом и Bellamy. Сегодня утром - проповедь и лекция, затем разговор с юношей, перешедшим в Православие. Разговор, вогнавший меня в тоску! Почему обращению в Православие сопутствует немедленно этот мелочный интерес к "карловатству", подозрительность, какая-то мучительная запутанность сознания? Казалось бы - нашел истину, пришел в Отчий Дом…

* Пятница, 23 января 1976

Последний день в Техасе. Вчера ужин с деканом и его женой, проф. С. и его женой в уютном и очень "подлинном" ресторане "Old Vienna" [40]. Размышления о западном христианстве, об его "этосе" и о том, что нам - православным - делать… Вчера же, до ужина, провел полтора часа с классом, изучавшим Православие… Все пытаюсь для самого себя "уловить" - в чем разница подхода, основной интуиции. Все все время возвращается к вопросу о посвящении женщин, и тут, при самом большом благожелательстве, при всей "открытости", - полная стена непонимания. In the last count [41] "Запад" - это, все-таки, смесь гордыни и мазохизма ("guilt complex" [42]). Посвящая женщин, он что-то "исправляет", в чем-то "кается". Но он горделив и в своем раскаянии. Поняв свой грех, он сам моментально должен "репарировать" с такой же самоуверенностью, с какой "грешил". Каждая стадия ему кажется окончательной. Мы же плохо отвечаем, потому что, в сущности, мы не знаем, в чем невозможность женского священства. Мы только чувствуем. Когда же мы, лепеча, пытаемся объяснить, выходит так, что "гордые" - мы, а не они! А так как при этом православные в основном (не Православие!) действительно горды ("православием") и дешево триумфалистичны (сами-то хороши!) - то получается несусветная тройная путаница… Все это мучительно, все это - чувствую - требует какого-то радикального внутреннего прояснения.

* Crestwood. Понедельник, 26 января 1976

Сегодня - начало регистрации на второй семестр. Масса шумных семинаристов, объятия и поцелуи. Чувствую себя среди всего этого бурления стариком. Страстное желание одиночества, уже застаревшая усталость от толпы.

Оттепель. Туман. Грязный снег.

После книги Смита, после разговора в субботу с Андреем О., после лекции вчера в Wilmington'e - вопрос в голове: что такое подлинная свобода? Как быть свободным?

* Среда, 28 января 1976

Два дня ливня, смывшего весь снег, а сегодня снова солнечно, морозно, ветрено. С утра в Нью-Йорке: скрипт в "Свободе", визит к Веронике Штейн, завтрак с о.Кириллом Фотиевым. Впечатление от разговора с В.Ш. грустное: маразм и свары в "диссидентской" среде. В сущности ничего подлинно нового они с собою не привезли, но старую эмигрантскую традицию - ссориться и лично, и "принципиально" - восприняли и даже оживили. О Солженицыне она говорит: он бунтует, всегда бунтует - также и против Бога…

Получил 6-ю книгу "Континента". Общее впечатление, прежде всего, - скуки, отсутствия настоящего дара, искры. Эти последние только в удивительной поэме Бродского. Во всем остальном - какая-то органическая пришибленность. Теперь, говорит Вероника, должен выйти сборник Литвинова-Шрагина-Аксенова… Посмотрим. Но что-то не чувствую священного нетерпения.

Вчера вечером - у Дриллоков - помолвка Кати Т. с Васей Л. Чувствовал себя старым-старым, прожившим целое столетие, но и благодарным за разнообразие моей жизни, сделавшее меня хоть в какой-то мере свободным, давшее то detachment [43], которое я всегда в себе радостно ощущаю.

* Четверг, 29 января 1976

Сегодня - начал чтение лекций. Удивительно, но и после тридцати лет - испытываешь это чувство новизны. Думаю, это верный признак, что тут, более чем в чем-либо ином, мое подлинное призвание. Ибо все остальное (кроме, конечно, служения) - всегда как-то из-под палки, особенно же "духовные" разговоры.

Перед отосланием Никите своего ответа Солж.[еницыну] дал прочитать корректуру Мише Аксенову. Нашел на столе его "ремарки":

"Статья блестящая и является, вероятно, наиболее умным и глубоким ответом из возможных. Совершенно справедливо разговор переведен на подлинный уровень: уведен от юрисдикционных трений и клевет на уровень мировоззренческий и церковный. Очень хорошо сказано о пороке "интеллигентского" подхода к Церкви. И совершенно правильно увидено все значение "старообрядческого прельщения", не как случайного эстетического элемента, а именно как глубинного внеисторизма, желание выпасть из истории, уйти самому и увести за собой и всю Россию в "отстойник" русской нации, то есть в отстойник от самой истории… Очень хорошо сказано о пороке "идеологизма", начавшегося со старообрядчества… Ваша статья, вероятно, самая серьезная и глубинная критика его позиции, которая на сегодняшний день существует… По отношению же к самому С. это, пожалуй, наиболее резкая и обличающая статья и должна задеть его за живое, ибо трогает в нем самом его главное. Но я думаю, что пастырски это тактичная статья, и если он христианин, то поймет, что, написав ее, как она есть, Вы просто выполнили пастырский долг перед ним же. В общем она очень современна и актуальна и должна войти клином в тот спор о Церкви, который начался и ведется в России".

* Пятница, 30 января 1976

"Трех Святителей". Чудная ранняя Литургия, а потом - освящение академических помещений и комнат студентов. В семинарии и на лекциях чувствую себя бодро, а дома меня одолевает какая-то лень и неспособность к работе. Сажусь за стол, но через полчаса все буквально "валится из рук". И это без всякого уныния или плохого настроения. Скорее - "упадок творчества".

Все утро - в деловых разговорах, кроме полутарочасовой лекции. Дома же после завтрака - заснул! Может быть, и это - признак старости или хотя бы старения?

Почти весенняя теплынь на дворе.

* Понедельник, 2 февраля 1976

Сретение. Вчера служил второй раз на 71-йулице, потом "угощение" и моя лекция. Разговор за завтраком с М.М. Коряковым и Вяч. Завалишиным. На лекции ("О русской религиозной мысли за рубежом") довольно много народа. Все четыре Штейна, с которыми, после лекции, мы идем в кафе на полчаса. Юра рассказывает со страстью о диссидентских сварах, взаимных проклятиях, интригах. Как все это грустно!

В субботу - тридцать три года со дня свадьбы! Чудный тихий день дома, а под вечер - у Ани.

Вчера - три исповеди, две - утром, одна - после всенощной. Реальность несчастья, в смысле "не-счастья", то есть отсутствия счастья, того, чего хочешь, невозможность им обладать. Пожалуй, только сейчас, под старость, начинаю это понимать - не умом, а нутром. Не понимал потому, что сам всю жизнь был очень счастлив, опять-таки в смысле имения того, что хотелось. Мне даже страшно как-то становится при мысли, что Бог никогда меня не "лишал". Ничего, ни капельки от судьбы Иова. Может быть, это так потому, что Он знает степень моей слабости. Но как же трудно тогда других "учить" быть сильными, призывать к этому.

Ледяная метель на дворе.

* Вторник, 3 февраля 1976

Провел вчера около шести часов на [аэродромах] La Guardia и Kennedy в тщетной попытке улететь в Колорадо, куда я должен был ехать на три дня. Из-за погоды (чудовищная гололедица) так и не удалось…

За эти часы делал наблюдения над американской толпой и все не могу их в самом себе "сформулировать". Пожалуй, главное впечатление - или ощущение? - это чего-то "безличного". Конечно, толпа, "средний человек" всегда и всюду безличны, но в Европе за каждым человеком чувствуется "тайна", она как бы просвечивает в выражении его лица, в походке, во всем. И вот именно этой тайны не чувствуется в американце. Мне кажется, что он ее панически боится, не хочет ее, убивает в себе. И что вся американская цивилизация направлена на то, чтобы помочь человеку в этом. Она вся построена и действует так, чтобы человек никогда, по возможности, с этой тайной не встретился лицом к лицу. Это совсем не значит, что американец "стаден". Напротив, та же цивилизация построена на индивидуализме. Она как бы обращена к каждому, но каждому она говорит: смотри, как тебе хорошо и удобно, как все сделано для тебя. И каждый ее принимает индивидуально, для себя, хотя принимает совершенно то же самое, что предлагается любому другому "каждому". Это цивилизация a l'echelle humaine [44], только l'humain [45]-то тут "асептическое". И вот, ведомо или неведомо для себя, каждый репрессирует в себе тайну, и от этой репрессии - американский невроз. Успех психологии, психоанализа в Америке - от страстного желания "тайну" свести к закону природы, к таблице умножения, классифицировать и тем самым "разрядить" ее. Он, американец, ее "научно выбалтывает". Науке он благодарен, прежде всего, за то, что она дает ему готовое объяснение, освобождение от искания (которое и есть в человеке выражение его соотношения с заключенной, живущей в нем "тайной"). Неверно говорить: американец "не глубок". Он так же глубок, как и все люди, только, в отличие от других, он не хочет глубины, боится ее и ненавидит ее. Настоящий вопрос: почему? Где, в чем корни этого отказа от "тайны", глубины, от "личного"? Не знаю, прав ли я, но мне сдается, что это оттого, что в Америке повторился опыт "примитивного" человека: встреча с чуждостью, громадностью, таинственностью природы, страх перед нею и желание страх этот преодолеть - "обрядом", повторяемостью, закономерностью… Религия родилась из страха - говорят нам, и это, в основном, верно. И Америка родилась из того же страха. Религия страха преодолевает страх обрядом, то есть такой сакральной символизацией мира, природы, жизни, которая "снимает" тайну, "разряжает" ее, освобождает ее от того, что самое страшное и невыносимое для человека: единственность и неповторимость всего. Обряд, священность - это сведение всего к "архетипу", к закономерности. В этом смысле и как это ни покажется странным, но Америка предельно сакральна и религиозна (а совсем не "секулярна", если под секуляризмом понимать отвержение сакрального, свободу от него). Именно "обрядность" американской жизни я почувствовал с особой силой, приехав из Европы. Во всем, решительно во всем американец хочет reassurance [46] обряда: в еде, в том, Бчто он ест и как он ест, в том, как он одевается, ходит, смеется, чистит зубы. Иначе - все страшно. Между собою и "тайной" жизни, то есть единственным и неповторимым, он полагает обряд; так, например, "восстания" молодежи в 60-х годах, отказ от "конформизма", провозглашение права каждого на one's own thing [47] - вылилось моментально в до мелочей разработанный обряд: одежды, поведения, языка.

Все это совсем не противоречит тому, что обычно воспринимается как квинтэссенция американизма: культ новизны, перемены, рекламы, целиком построенной на принципе "it's different…" [48], культ, казалось бы, открытости, экспериментации и т.д. Не противоречит потому, что сам этот культ является частью обряда, может быть, даже его питательной силой. Ибо в том как раз и функция этой почти френетической [49] "новизны", постоянного обновления, что оно защищает человека от встречи с тайной жизни, с самим собой, с сущностью. Эта встреча возможна только при остановке жизни, при освобождении внутреннего внимания, освобождении его от внешнего, что и возможно в традиционных цивилизациях, выросших как бы вокруг "тайны"… Я всегда себя спрашивал - почему всякая американская фирма должна не только все время изменять свою продукцию, но и видоизменять саму себя - перестановкой мебели, изменением внешнего вида своих контор, формы своих служащих и т.д. А теперь мне ясно, что эта "изменяемость" и есть основной обряд, суть которого всегда в повторяемости неповторяемого. Изменение, новизна страшны, пока они "тайна" и сущность тайны ("что день грядущий мне готовит?"). Поэтому единственный способ сделать их "не страшными" - это ввести их в обряд, сделать их "повторяемостью": все все время "ново" и все - то же самое, ибо на то же самое направленное: на пользу, на приятность и удобство и т.д.

Француз постепенно, медленно открыл, что сыр, запиваемый красным вином, - вкусно. И, открыв, ест сыр, запивая вином, и наслаждается. Тут - никакого обряда, а сама "правда жизни". Американец едет во Францию, "узнает", что французы едят сыр с красным вином, и по возвращении в Америку устанавливает новый обряд: "wine and cheese party" [50]. И в этом вся - огромная! - разница. Но француз, которому - вкусно, делает это совершенно так же, как делал это его предок при Людовиках, ибо тогда было вкусно и теперь - вкусно. А американец, потому что ищет он не вкуса, а исполняет обряд, обязательно введет в этот обряд какую-нибудь новизну: положит на сыр кусок груши или изюм или еще что-нибудь. Почему? Потому что обряд требует постоянного обновления, потому что и сыр с вином он привез в Америку как свидетельство о том, что все все время в жизни улучшается. "То же самое", предлагаемое всегда как "новое" и "улучшенное", удовлетворяет его потребности не встретиться с самой тайной жизни…

Странно, но так: американская цивилизация, американская жизнь насквозь религиозны, но только это совсем не post-Christian world [51], как они любят говорить, а, в очень глубоком смысле, pre-Christian world [52], то есть мир, не освобожденный от природной "сакральности" (противоположной христианскому "сакраментализму"). Ибо сакральность - это совсем не ощущение божественности мира, а наоборот - его демоничности, не радости, а страха, не приятия, а бегства. Это система "табу", при помощи которой человек полагает между собой и жизнью (и это значит - между собой и своей "тайной") некую непроницаемую преграду, фильтр, фильтрующий жизнь и не допускающий "тайну". И в этом смысле - пуританское прошлое Америки и ее антипуританское настоящее на глубине - явления того же порядка. Отвержение, снятие одного "табу" есть всего лишь замена его другим "табу".

Перечитал за эти два-три дня два толщенных топа Paul Leautaud (Journal Litteraire, X, XI) [53]. И вот мне кажется, что этого "воинствующего" (на словах) атеиста Бог, так сказать, не может не любить. Именно за правдивость, за беспощадность в изображении, пересказе самого себя, за "смирение" без какого бы то ни было знания о нем… Не знаю, не знаю: слова все эти как-то не подходят, однако я читаю Леото всегда именно с духовной пользой, с какой, увы, почти никогда не читаю так называемой "духовной литературы". Он обличает во мне всякую духовную дешевку, ненужное возбуждение, пристрастие к красивым словам, как-то внутренне освобождает. И 18 томов дневника этого человека без биографии оказываются нужнее, чем все рассказы о ростах, кризисах, распутьях, озарениях…

* Среда, 4 февраля 1976

Книга Богдана Худоба "Of Light…" [54]. Беспорядочная, но интересная: о времени. Мне очень близко его основное утверждение о времени как о "модусе" человеческого восхождения к Богу. Лишний пример того, как книги приходят "вовремя". Эта, например, стояла у меня на столе целый год.

Вчера - весь день дома и, так как все думают, что я в Колорадо, без телефонных звонков. Блаженство. Я думаю, что, если бы я имел два таких дня в неделю, моя жизнь была бы совсем другой, не "раздробленной".

Попытки писать главу о Символе веры в "Литургии". Всегда то же самое: сначала - до того, что начал писать, кажется, что уж этот параграф - пустяки. Затем начинаешь писать - почти сразу же чувствуешь - не то, тупик. Бросаешь, думая, что "не в настроении". Однако скоро ясным становится, что и тупик был нужен, ибо он развенчивает первоначальную ошибку - чувство "пустяка" - и ставит настоящий вопрос: что такое единство веры? Дойдя до этого, уже знаешь, что нужно начинать сначала, то есть удивиться этому как бы самоочевидному понятию, открыть его для себя заново. И пустяковая глава превращается в многонедельное мучение: вынашивание, раздумье, беременность, роды…

* Понедельник, 9 февраля 1976

Читая Леото, я вдруг понял, что - помимо всего прочего или, может быть, до всего прочего - правдивость его и укоренена, и выражается в языке. Он - последний французский писатель, болезненно чувствовавший фальшь и ложь того языка, что постепенно изнутри разлагал французский язык, соотношение в нем слова, предложения со смыслом, торжество в нем исподволь отвлеченности, "идеологизма". Он пишет "les jeunes" [55] в кавычках, потому что это слово стало означать что-то новое, какую-то собирательную "молодежь", что-то - и в этом все дело - чего в действительности нет. "Non, vraiment, - пишет он, - la langue francaise, c'est ne pas cela. Tout peut s'exprimer clairement, et ne pas savoir etre clair est une inferiorite ou s'appliquer a ne pas l'etre ou s'en faire un merite, est pure sottise…" [56] (XII, 86). Однако так теперь пишут все, и не только по-французски. Наша эпоха создала постепенно не только новый язык, но новое "чувство языка". Причина этого двойная: идеологизм (утверждение как конкретного, реального того, чего на деле нет: "les jeunes", "рабочий класс", "История", "l'humain" [57] и т.д.) и, более банально, отрыв культуры от жизни, превращение ее в нечто самодостаточное: творчество из ничего, но потому из "ничего" и состоящее, безответственная игра "форм" и "структур".

Все эти дни по телевизии - зимние Олимпийские игры в Иннсбруке. Невозможно оторваться. Изумительная красота человеческого тела, претворяемого в усилие, движение, на глазах становящегося невесомым, "воплощенным духом", освобождающего собственную свою тяжесть, эмпиричность, утилитарность ("органы"). Нет, не "темница души", а ее жизнь, порыв, свобода и красота. Конечно, в спорте победа эта в глубочайшем смысле слова - символична. Эти тела состарятся, отяжелеют. Это - только прорыв и потому символ. Но сущность символа в том, что он являет и к чему, поэтому, зовет… Христос ходил по воде не потому, что был бестелесным, а потому, что тело Его было до конца Им, Его свободой, Его жизнью… Все в спорте - аскеза, целеустремленность, присущее ему целомудрие, органическая, а не искусственная красота, являемая в нем - все указывает, доказывает, являет возможность преображения. Это не значит, наверное, что все должны заниматься спортом. Это раскрывает, однако, как нужно относиться к телу, раскрывает и являет само тело. Предел спорта - не удовольствие, а радость, и в этом вся разница.

Вчера - девяностолетие(!) А.А. Боголепова. Удивительная - по ясности, краткости, внутренней дисциплине - ответная речь его. Другое "явление" - той же победы. Человек без распущенности.

* Вторник, 10 февраля 1976

Разговор вчера с Л., а сегодня, втроем, с Томом [Хопко] о "counseling" [58]. С Л. в связи с [двумя молодыми людьми], с Томом - по поводу англиканского священника-психотерапевта, желающего перейти в Православие и "помочь" нам в "терапевтике". Надо было бы сесть и хорошенько продумать мое инстинктивное отвращение ко всей этой области, превращающейся постепенно в настоящую одержимость. Что стоит за всем этим? Что привлекает к этому? Tentatively [59] (но вдруг я не прав), мне кажется, что вся эта "терапевтика" несовместима с христианством, потому что она основана на чудовищном эгоцентризме, на занятости собою, есть предельное выражение и плод "яйности", то есть как раз того греха, от которого нужно быть спасенным. Тогда как "терапевтика" усиливает эту "яйность", исходит из нее как из своего основоположного принципа. Поэтому эта "психотерапия", проникая в религиозное сознание, изнутри извращает его. Плод этого извращения - современные поиски "духовности" как какой-то особой эссенции. Слова остаются те же, но "коэффициент" их и "контекст" радикально меняются. Отсюда - темнота, узость всех этих современных "духоносцев", отсюда смешение учительства, пастырства, "душепопечения" - с чудовищным "психологизмом". Принципу "спасает, возрождает, исцеляет Христос" здесь противопоставляется: спасает и исцеляет "самопонимание". "Увидеть себя в свете Божием и раскаяться" - заменено другим: "понять себя и исцелиться…".

* Среда, 11 февраля 1976

Почему женщина не может быть священником? Длинный разговор об этом вчера с Томом, на которого, за его статью в последнем Quarterly [60], восстают, по слухам, и православные женщины. С тех пор, что началась эта буря (в связи с англиканами), меня все больше удивляет не сама тема спора, а то, что в нем раскрывается о богословии. Невозможность найти решающие аргументы ни за, ни против - решающие в смысле объективной убедительности их для обеих сторон. Каждый оказывается правым для себя, то есть внутри своей перспективы, "причинной связи" своей аргументации. "Наша" сторона порой напоминает мне обличения о.Иоанном Кронштадтским Льва Толстого: "О неистовый граф! Как же не веришь ты св. апостолам…" Однако не в том-то ли и все дело, что все началось - у Л.[ьва] Т.[олстого] - с "неверия" св. апостолам. Поэтому аргументация ex traditione [61] просто бьет мимо цели. "Ересь" всегда нечто очень цельное, не надуманное, она действительно прежде всего выбор на глубине, а не поправимая ошибка в частностях. Отсюда - безнадежность всех "богословских диалогов", как если бы речь всегда шла о "диалектике", об аргументах. Все аргументы в богословии post factum, все укоренены в опыте; если же опыт другой, то они и не применимы, что и становится - в который раз! - очевидным в этом споре о "священстве женщин". Том: "Как объяснить, например, что женщина может быть президентом США и не может быть священником?" Мне кажется, - отвечаю я, - что она не должна бы быть и президентом США. Но этого-то как раз сейчас никто и не говорит, и сказать это означало бы немедленно вызвать обиду. А обижать тоже нельзя, и вот мы внутри порочного круга. Этот порочный круг неизбежен, если нарушен некий органический, изначальный и вечный опыт. Между тем, наша культура, в основном, и состоит в его отвержении и нарушении, так что сама ее суть, собственно, из этого отвержения и состоит, оно составляет ее опыт. Это опыт только негативности, восстания, протеста, и само понятие "освобождения" (liberation) тоже всецело негативно. На наше сознание, на наш "изначальный" опыт современная культура набрасывает аркан принципов, которые, хотя они кажутся "положительными", на деле отрицательны, ни из какого опыта не вытекают. "Все люди равны": вот один из корней, самая ложная из всех apriori. Все люди свободны. Любовь всегда положительна (отсюда, например, оправдание гомосексуализма и т.д.). Всякое ограничение - опрессивно [62]. Пока сами христиане признают все эти "принципы", пока они, иными словами, признают культуру, на этих принципах построенную, никакие рассуждения о невозможности для женщин быть священниками просто не звучат, отдают, в сущности, и лицемерием, и самообманом. Короче говоря, если мы начинаем с какого-то отвлеченного, несуществующего, навязанного природе равенства между мужчинами и женщинами, то никакая аргументация невозможна. А это значит, что начинать нужно с разоблачения самих этих принципов как ложных - свободы, равенства и т.д., ложных именно своей отвлеченностью, "выдуманностью". Нужно отвергнуть всю современную культуру в ее духовных - ложных, даже демонических - предпосылках. Глубочайшая ложность принципа "сравнения", лежащего в основе пафоса равенства. Сравнением никогда и ничего не достигается, оно источник зла, то есть зависти (почему я не как он), далее - злобы и, наконец, восстания и разделения. Но это и есть точная генеалогия дьявола. Тут ни в одном пункте, ни в одной стадии - нет положительного, все отрицательно от начала до конца. И в этом смысле наша культура "демонична", ибо в основе ее лежит сравнение. А так как сравнение всегда, математически приводит к опыту, знанию неравенства, то оно всегда приводит и к протесту. Равенство утверждается как недолжность никаких различий, а поскольку они есть - к борьбе с ними, то есть к насильственному уравнению и, что еще страшнее, к отрицанию их как самой сущности жизни; та "личность", мужская или женская, неважно, - которая жаждет равенства, уже, в сущности, опустошена и безлична, ибо "личное" в ней составляло как раз то, что "отлично" от всех других и что не подчинено абсурдному закону "равенства".

Демоническому принципу "сравнения" христианство противопоставляет любовь, вся сущность которой как раз в полном отсутствии в ней и как "источника", и как "сущности" - сравнения. Потому в мире и нет, и не может быть равенства, что он создан любовью, а не принципами. И жаждет мир любви, а не равенства, и ничто - мы знаем это - не убивает так любви, не заменяет ее так ненавистью, как именно это постоянно навязываемое миру как цель и "ценность" равенство.

А именно в любви, и ни в чем другом, укоренена двойственность человека как мужчины и женщины. Это не ошибка, которую человечество исправит "равенством", не изъян, не случайность - это первое и самое онтологическое выражение самой сущности жизни. Тут исполнение личности осуществляется в самоотдаче, тут преодолевается "закон", тут умирает самоутверждение мужчины как мужчины и женщины как женщины и т.д.

Но все это и означает как раз, что никакого равенства нет, а есть онтологическое различие, делающее возможным любовь, то есть единство, а не "равенство". Равенство всегда предполагает множественность "равных", никогда не претворяемую в единство, потому что вся суть равенства в его ревнивом оберегании. В единстве различие не уничтожается, а само становится единством, жизнью, творчеством…

"Мужское" и "женское" начала соприродны миру, но только человек претворяет их в семью. Ненависть нашей культуры к семье за то, что эта последняя обличает зло "равенства".

* Пятница, 13 февраля 1976

Два дня лекций и интенсивной работы в семинарии - письма, свидания, разговоры. Сегодня завтрак с [о.]Ив.[аном] Мейенд.[орфом] и о.Леонидом Кишковским: обсуждение вопроса о приеме англикан. Всегдашняя оскомина от разговоров о Церкви и ее "эмпирической ситуации". Внутренняя отчужденность от всего, эту ситуацию составляющего. Всегда то же самое: я люблю Православие, я не люблю, не могу любить Православной Церкви, торжествующих в ней номинализма, инерции, триумфализма, властолюбия, обожествления прошлого, псевдодуховности и бабьего благочестия.

Получил сегодня сборник о Хартфорде: Against the World for the World [63]. В общем доволен своей статьей.

Все эти дни - наслаждение от зимних Олимпийских игр в Иннсбруке по телевизии. Пропорциональное отвращение от commercials [64] и новостей.

В связи с написанным выше (11 февраля) мысли о культуре грешной и культуре еретической. Мы живем в культуре (или цивилизации) именно еретической. Думать, развить это во второй серии скриптов для "Свободы", обещанных мне в начале лета. Внести туда все размышления о "правом" и "левом", об утопизме и т.д. О современной "духовности" как реакции, то есть об определенности ее тем, на что она реагирует…

Странное состояние: масса мыслей и потому - увиливание от работы…

* Суббота, 14 февраля 1976

Пакет от Андрея: оставленные мною в Париже книги и детские наши письма, отданные мне мамой. Первые открытки из [корпуса] Villiers le Bel: ноябрь 1930года! Из лагерей, из Англии (1937-1938гг.) и т.д. За в сущности совершенно неинтересным содержанием ("как вы поживаете, мы хорошо") одно: какая у нас была счастливая семья! Думая об этом, перечитывая эти письма, - вся "драма" [многих молодых] только тут, только в том, что чего-то не хватало, недоставало, недостает в семье. Дело именно в "недостаче" чего-то, а не в "трагедиях". Трагедий у нас было сколько угодно: смерть [сестры] Еленушки, всегдашняя (и по письмам вижу - острая) бедность, папино питье и т.д. Но была реальность семьи, дома - именно то, чего не хватает моим теперешним "клиентам". Семья "трансцендирует" "взаимоотношения", она - ее реальность - к ним не сводится. Наоборот, пожалуй, "взаимоотношения" в ней укоренены и ею определяются. Семья - не цель, а источник, питающий жизнь, и сила жизни. Семья распадается, когда она становится целью (то есть опять-таки идолом).

О памяти: в этих письмах я пишу о людях, событиях, встречах, которых в моей памяти абсолютно нет.

Сегодня в первый раз - дуновение весны.

Письмо от мамы, бодрое, с ответом на мое - du bon usage de la vieillesse [65]…

Месяц годовщин: смерти папы, Сергея Михайловича [Осоргина], о.Киприана, тети Лины. Иногда чувствуешь, как "жизнь" кусками отрывается в смерть, как песочная крепость, построенная детьми на пляже, постепенно, кусками смывается приливом.

Тоже в письмах: каким я был "церковником"! Все о батюшках да говениях. С какой неудержимой силой все это меня притягивало. И как трудно в этом притягивании теперь разобраться.

У Леото я нахожу слово, которое, пожалуй, точнее всего определяет мое основное состояние: reverie [66]. И этой reverie мешают "дела" и "обязательства". И, может быть, только поэтому я так и люблю Леото, только из-за общности этого опыта: reverie, которой все время все мешает…

Все нужно для того, чтобы ничего не было нужным.

* Понедельник, 16 февраля 1976

Детские письма - мои, Андрея, которые мы с Л. читаем с наслаждением. Одно из них, как раз не очень детское, меня поразило. Из Англии - тете Лине и тете Вере в июле 1937г., то есть когда мне было пятнадцать лет! Впечатления от первой англо-православной конференции (Fellowship of St. Alban and St. Sergius), на которую я попал в то лето. Вот эта часть письма:

"На конференции было очень интересно, и я очень рад, что попал на нее, но во многом я никак не могу согласиться ни с русскими, участвующими в этом "ecumenical movement" [67], ни с англичанами. Писать было бы очень бесконечно об этом; в двух словах - русские невольно поддаются "американизации и социализации" Православия, англичане все - "социалисты-христиане", соединение мне ужасно неприятное и непонятное. Американизация Церкви состоит в том, что люди начинают бегать и суетиться, устраивать бесконечные конференции, митинги, поездки, начинают больше говорить о христианстве, и все это пахнет какой-то нездоровой возбужденностью. Вы себе не можете представить, сколько в Англии всяких комитетов, обществ, лиг и партий, сколько конференций, журналов - все "христианские"… Вспоминаешь Серафима Саровского или Тихона Задонского и никак не можешь согласовать то "тихое и безмолвное" христианство с этим. Не знаю, хорошо ли я написал все это, но у меня это чувство очень сильно - чувство какого-то разрыва - между нашим Православием и этим новым Православием дешевых брошюр, популярных толкований и т.д. Люди столько говорят о Церкви, о Литургии, о христианстве, что для меня снижает как будто, обедняет все это…"

Такое чувство, что mutatis mutandis я мог бы это написать сейчас. И все же, я думаю, не будь тогдашней поездки, встречи с мыслью, спором, с людьми прежде всего: о.С.Булгаков, о.Г.Флоровский, Г.П.Федотов и др., остался бы я в отношении Церкви на позициях "национально мыслящей" русской эмиграции.

Окончание вчера вечером зимней Олимпиады в Иннсбруке. Я думаю, что за эту неделю мы провели у телевизора не менее двенадцати-четырнадцати часов, в восхищении этой красотой, легкостью, чистотой и силой духа.

* Вторник, 17 февраля 1976

Мучительная, духовно изнурительная работа над передней главой "Литургии" ("Таинство единства"). Мучительная потому, что весь смысл ее только в том, чтобы прежде всего самому открыть то, что хочешь написать… Мучительные поиски оправданности каждого слова.

Мучительная и потому еще, что всегда на фоне суеты и дел и ими "размываемая".

Совсем весенний, лучезарный, теплый день.

* Среда, 18 февраля 1976

После вчерашнего - солнечного - дня сегодня - мокрый, серенький, промозглый. Но то же дуновение весны в воздухе. Работа - до обалдения - над своей главой. Головная боль от курения. Странная, таинственная вещь - работа мысли, точно прислушивание в себе к кому-то, чему-то другому, узнавание, а потом - попытка это сказать, выразить адекватно. Но всегда ощущение какой-то подспудной работы, совершающейся помимо меня. То, что говоришь, - не от себя, от себя лишь то, как говоришь. И все творчество, в конце концов, только в том, чтобы как соответствовало что. Не будет как, не выраженным, не явленным останется что. Таково "сотрудничество" человека с Богом, тайна человеческой свободы.

Спал сегодня в одной комнате с маленькой Александрой. Рано утром она проснулась и в полной темноте минут десять пела. Поразительно: настоящее "творчество".

Писал о вере (в отличие от "религиозного чувства"). Писал с вдохновением, радостью. А в сущности - суд над собою.

Вопрос Христа: когда Он придет, найдет ли Он веру на земле? В одном, однако, можно быть уверенным: Он найдет сколько угодно "религии" и "религиозных чувств". Страшный суд: суд, прежде всего, над религией.

"От слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься" [68]. Язык дан человеку, чтобы исповедовать, хвалить, свидетельствовать, молиться. Не для "разговоров". Все, что так или иначе не входит в эти категории, - не только не нужно, но страшно вредно.

Написал все это, "отдыхая" от работы перед тем, как приступить к последнему "воплощению".

* Пятница, 20 февраля 1976

Настоящая весна. Два дня бесконечной занятости: лекции, appointments [69] со студентами и т.д.

* Чикаго. Понедельник, 23 февраля 1976

Пишу поздно вечером в Чикаго, куда прилетел на шесть дней читать лекции в лютеранской семинарии (богословие таинств). Всегда грусть перед долгой разлукой с Л., внутреннее обещание не принимать таких приглашений… Завтра начнется работа, станет легче.

Вчера после обедни поездка в Sea Cliff (крестины маленького Сережи Бутенева), потом - в госпиталь к Т.Лехман, у которой рак… Наслаждались красотой парков и деревьев.

В аэроплане начал книгу R.Kaisera "Russia" [70]. Увы, все то же, что и в книге Хендрика Смита.

* Вторник, 24 февраля 1976

С восьми до двух часов в лютеранской семинарии: лекции (три каждый день: немножко множко…), завтрак с тремя православными священниками: русским (о.С.Гарклавс), сербом (Велемир Ковачевич) и молодым, очень милым греком. Shop talk [71] о "церковных делах". Меня всегда поражает, как в такого рода разговорах все, оказывается, во всем согласны: о кризисе Православия, об этницизме [72] и т.д. При этом так ясно, однако, что никто "пальцем не двинет". Тут бытие не определяет сознание, а они просто сосуществуют. Страшный, уже в плоть и кровь вошедший номинализм Православия…

Днем заснул и спал почти два часа! А вечером в ABC [73], где - получасовое интервью о Православии. Невероятно ясный вечер, совершенно удивительная панорама Чикаго. До студии - ужин в уютном немецком ресторанчике с [англиканами] Jack London и Bob Tobias. У обоих очень искренний интерес к Православию, но, увы, с прослойкой все той же экзотики.

Такое чувство, что, несмотря на занятость, отдохну здесь от семинарской суеты.

Старомодный клуб. Старомодный комфорт. У меня - две комнаты, с почтенными массивными дверями, с деревянными ставнями; спальня и гостиная и даже камин. Англосаксонское добротное удобство. Клуб в самом сердце университета, так что из окон видны главным образом всевозможные псевдоготические башни. Размах, богатство - которые мы еще застали в Америке в благословенные "Fifties" [74]. Только теперь все это пронизано смесью страха (университет окружен черным гетто) и печали: что-то треснуло в этом западном благополучии, в этой устойчивости. Что-то изнутри их грызет…

* Среда, 25 февраля 1976

Снова совсем весенний день. Сейчас - в пять часов дня - сидел читал, а за окном гриновские ветки на фоне заката ("tout est ailleurs…") и приглушенные звуки музыки откуда-то. Тот же "прорыв" в какое-то нестерпимое блаженство, в присутствие во всем тайного знания, света.

Разговоры - за столом в перерывах между лекциями - с протестантами. Поражает степень их, пожалуй, бессознательного следования за модой, потребность в успехе. Они, как Стива Облонский, надевают на себя то, что все носят, почти уже не сознавая этого. Так и в богословии…

Я давно знаю профессора Т., знаю "урывками". И вот удивительно: сейчас он - в мои годы! - одет, как "пижон". Какие-то клетчатые панталоны, необозримые яркие галстуки. Откуда, как это "прорвалось" в них?

На фоне этого - завтрак с православными. Говорили, как могли бы говорить и, наверное, говорили в 1975г. и будем в 1985-м. Там, у западных, перемена - самоочевидная суть и форма жизни. Здесь - абсолютный иммобилизм [75]. И то, и другое приводит меня в некое уныние.

Вечером - в 5.30 - за мной заезжает о.George Scoulas c женой. Ужин в греческом ресторане - необычайно "подлинном". Лекция в греческой церкви. Человек десять греческих священников. Большая толпа. Такого сердечного приема, такой овации я давно не встречал. Добрых полчаса подписывал книги… Вот уж, действительно, "несть пророка в своем отечестве". Молчание, равнодушие "своих", русских…

* Четверг, 26 февраля 1976

Поездка в Valparaiso, Indiana, где я читал заключительный доклад на Liturgical Institute [76]. Чудная поездка с о.С.Гарклавсом, чудным весенним утром: выехали в 7.30 утра. Минуем страшный мир сталелитейных заводов. Грандиозное апокалиптическое зрелище. А потом скромная, деревенская Индиана с маленькими городками и селами. Огромная толпа в Valparaiso. Речь удалась ("Евхаристия и молитва"), судя по длиннейшей овации. Завтракали с о.С. в стареньком отеле, где я когда-то ночевал (участвовал в таком же "институте"). Всегда действующий на меня шарм этой провинциальной Америки, этих городков. О.С.Гарклавс - милейший, скромнейший, подлинный. С ним легко и хорошо: сияние подлинного Православия - светлого, смиренного, любовного, открытого - необычайно отдохновительного после типичного для Америки напряженного "ортодоксализма", в котором мне приходится жить. Радость от всего этого усиливается благодаря действительно удивительной погоде (даже статья о ней в New York Times), апофеозу солнца, прозрачности, света… Однако ужасно хочется домой. По нескольку раз в день считаю на пальцах дни…

* Понедельник, 1 марта 1976

Америка: вчера - в воскресенье - я встал в Portland, Oregon, в шесть часов утра; в десять часов я начал Литургию в Seattle, Washington; в восемь часов вечера я - на блины в Сан-Франциско; в 5.38 утра я был в Чикаго… Все вместе - меньше чем за двадцать три часа!

Бесконечно напряженный week-end. В пятницу в 6.30 вечера вылетел из Чикаго в Портленд. На пути на аэродром (меня вез греческий священник о.Скулас) - в который раз -поражался количеству громадных церквей в Чикаго. Буквально в каждом квартале! Барокко, готика, все что угодно… Все это было, очевидно, построено в конце прошлого - начале нынешнего века всевозможными "иммигрантами". И сколько в это строительство вложено было жертвенности, "религиозного чувства" и еще чего-то, что трудно определить, но что осталось доминирующим в американском "воздухе": почти патологическая религиозность при почти полной секуляризации сознания. И какие церкви, с какими выкрутасами, башенками, узорами! Своего рода status symbol [77] - перед самим собой, другими "иммигрантами" (такими же бедными и потому чувствительными к этим символам), Америкой…

Пятичасовой полет в Портленд. На аэродроме: Сима Гизетти, Anthony Scott, Elias Stephanopoulos - с "матушками". Ночевка у Гизетти. Бедность дома. Но и серьезность, горение - в "служении". Все это так меня всегда трогает: неумирание в мире "огня".

В субботу 28-го весь день в докладах - до хрипоты. Удивительное внимание этих греков, русских, арабов - годами, по-видимому, заброшенных. Ночевка у Скоттов. Весь день дождь, тут - холод, после чикагской весны.

В 6 утра выезжаем, вернее - вылетаем в Сиэтл. Литургия в Спиридоновском храме. Погружение в "русское благочестие" (хор, ритм, атмосфера) - в благочестие моего детства и потому всегда меня волнующее.

После Литургии, под храмом - "трапеза" и наши доклады. Как и в Портленде, просто удивительное отношение, радость - так что еще немного и я начну верить в собственную знаменитость!

Два часа у Дерюгиных - в доме с поразительным видом на залив. Нечто вроде "rap session" [78] - с молодежью, взрослыми…Все время чувство: "жатвы много" [79]…

В 5.30 - аэропланом в Сан-Франциско, где ждут Чекины и Глаголевы. Вскоре приезжает и Том [Хопко] из Нью-Йорка. Блины у Чекиных в их brand-new [80] доме. Чувство близости, братства, единства.

Оттуда - обратно на аэродром и в двенадцать часов ночи - полет в Чикаго, куда прилетаю еще совсем ночью (5.30утра). Оставил его в пятницу весенним, с весенним закатом на крышах, с чем-то неуловимо весенним в освещении, в воздухе. Возвращаюсь - в зиму, ветер, слякоть. Такси везет меня грязным рассветом через весь город. И в этом грязном свете, дожде, тусклом снеге - Чикаго страшен. Такое чувство, что это западня для миллионов людей…

После этого свою уютную двухкомнатную "сиюту" [81] [в клубе] ощущаю как дом! Тепло, убрано, тихо. Как скоро мы вживаемся, как быстро на все ложится "мое дыхание, мое тепло" [82]… Два часа сна - после бессонной ночи - и в семинарию на лекции, до трех часов дня…

В три уже из последних сил возвращаюсь с твердым намерением больше никуда не вылезать, благо на дворе дождь и холод. И в этих снова зимних сумерках делается так уютно! За окном на сером небе - переплет черных, мокрых веток. Почему-то долго-долго, часами перезванивают колокола. Тепло. Уютно. Телефон Льяны из Нью-Йорка - все благополучно, и потому становится еще уютней. В семь ужинаю в клубе же. Профессора, "интеллектуалы" с женами. Вспомнился колумбийский Faculty Club [83], куда мы часто ходили с Л. ужинать, когда жили в Нью-Йорке.

После двух дней непрерывного разговора, общения, лекций - блаженные часы, когда "приходишь в себя" в самом буквальном смысле этих слов.

Остается еще три дня Чикаго. Все это время считал часы до возвращения домой. Но знаю, что, как всегда, потом и эти дни, и вот этот вечер - останутся в памяти, войдут в нее навсегда - светом…

* Вторник, 2 марта 1976

Говорят об интервью Солженицына в Лондоне, но в сегодняшней "Нью-Йорк Таймс" - ни слова. Будто бы он снова "обличил" Запад и предсказал его "конец". Задержал [84] себе место на аэроплане в четверг. Еще одна страница…

* Среда, 3 марта 1976

Канун [отъезда]. И, как всегда, порядок, ритм, установившиеся за эту - всего лишь! - неделю, начинают как бы растворяться, слабеть, просвечивать своим собственным концом и присущей всякому концу печалью. Встреча, разлука. Начало, конец. Невозможность в "мире сем" чего бы то ни было окончательного, исполнения того обещания, что заложено во всем, но никогда в полноте не исполняющегося… Только что эти двадцать человек, которым я прочел за эту чикагскую неделю столько лекций, перестали быть анонимами, только что стала проясняться подлинная встреча, осознание единственности каждого, как вот уже - разлука. Именно потому сказано: "Крепка, как смерть, любовь" [85]. Обо всем этом думал, возвращаясь белым ветреным днем по ставшей уже "своей" улице. Я страшно устал от этих лекций, я давно уже считаю часы до возвращения, даже до отъезда на аэродром, но вот и эта печаль - разлуки, все тот же опыт непоправимой раздробленности жизни…

Западный Ash Wednesday [86]. В десять часов утра короткая служба в семинарской chapel [87]. Все в этой службе хорошо: много молодых, пение, умная проповедь (о молитве как "Авва", "Аминь" и "Аллилуйя"). Слова молитв доходят и гимны (я всегда любил западные гимны - с первой поездки в Англию в 1937г.). А все же вопрос: почему же все-таки все это наше христианство оборачивается такой слабостью, таким бессилием и жизнь идет кругом нас так, как если бы никогда никакого христианства не было?

Вчера вечером ужин у Гарклавсов. Радостный опыт семьи, ее реальности, ее красоты, ее "доброты". Ни о чем важном и серьезном не говорили. Шутили. Дети играли на рояле. А вот всем хорошо. И это "хорошо" совершенно бескорыстно. Семья не имеет "цели", она не "прагматична". Она источник, она - та жизнь, из которой вырастают цели. Возвращаешься домой после такого вечера - как бы омытый этой радостью, этим "хорошо".

Взял у Гарклавсов советский альбом, посвященный Блоку. Фотографии - от рождения до смерти и похорон - его, его жены, друзей, домов и т.д. Все это в свою очередь "иллюстрировано" его стихами. Я давно не возвращался к Блоку. Пожалуй, с острого увлечения им в шестнадцать-восемнадцать лет (мечтал даже книгу о Блоке писать тогда: читал о нем доклады!). И вот, вглядываясь в эти фотографии, перечитывая эти стихи, которые знаю наизусть, чувствую, чего не чувствовал тогда: присущую Блоку "пошлинку". Ее нет или, может быть, она преодолена в его "взлетах", но она присуща всему, что не "взлет". Все эти "королевы ночных фиалок", увлечение декламацией(!), тон писем, дневников, статей - заставляют постоянно внутренне морщиться. Этой "пошлинки" абсолютно нет у Мандельштама, у Ахматовой. Но она есть у Пастернака и в еще большей степени у Блока. И это, мне кажется, неслучайно. Это - тайный, духовный порок "символизма", его органическая неполноценность, червоточинка в нем. Интеллигент, приобщившийся "эстетике", но не освободившийся от "интеллигентщины". Это не умаляет ни великого дара Блока, ни его "правдивости", ни даже исключительного места его в русской поэзии. Остается и то, что все прощаешь Блоку, когда доходишь до:

"Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!" [88]

"Тайную свободу" подчеркнуто в рукописи, воспроизведенной в альбоме. Этот призыв, это рукопожатье - обращенные к Пушкину перед уходом в ночную тьму - это возносит Блока, делает его слова - словами гибнущей России (об этом хорошо писал Ходасевич в "Некрополе").

Только что под мелким дождем и низким небом - прогулка по университетскому campus'у [89]. Готика, простор, великолепие. И куда ни посмотришь - шпили церквей, башни, готические окна храмов. Все, буквально все создано богатой, уверенной в себе, торжествующей религией. И это же все от нее отреклось, ее отбросило и насаждает и разрабатывает под сводами этих cloisters [90], в тени этих храмов, в лучах, отраженных этими витражами, - культуру, весь пафос которой, сознательно или бессознательно, направлен против христианского видения мира.

Вечерня в Троицком соборе. После вечерни - лекция… Я уже как в тумане их читаю, словно не я, а кто-то другой. Много народу, почти все духовенство Чикаго во главе с влад. Иоанном.

После этого - ужин у молодого греческого архимандрита, необыкновенно умного и открытого (о.Феохарис Хронис).

* Crestwood. Пятница, 5 марта 1976

Вчера бесконечно трогательный финал в Чикаго. Даже приводить всех похвал и хороших слов не хочу. За ними, однако, - радостный опыт встречи.

Вечер с Л. - в ресторане, потом дома. Радость, но и страх от завтрашнего (то есть сегодняшнего) погружения в эту все более и более невыносимую суету.

Дома нашел: третий том "Архипелага" - еще толще, чем первые два… А сегодня получил "с приветом от автора" книжечку Вейдле "Зимнее солнце": о его детстве. За завтраком начал читать. Книга вся в тональности счастья и благодарности и этим сразу - близкая мне…

* Понедельник, 8 марта 1976

Великий Пост. И, как всегда в эти дни, - в памяти длинная, в самое детство уходящая гряда "прощеных воскресений".

Эти дни, в субботу и воскресенье, читал по очереди и вперемежку - третий том "Архипелага" и "Зимнее солнце" Вейдле. "Архипелаг" снова потрясает силой, объемом, каким-то "половодьем" солженицынского таланта. Поражает буквально каждая страница. Точность и гибкость языка, богатство интонации, напор "воплощения". Казалось - после двух томов пресыщение, невозможность снова погружаться в тот кошмарный мир. Но вот - так же захватывает, так же несет эта могучая волна…

А из книги Вейдле льется, другого слова не сыщешь, свет. Это книга о свете, собирание жизни, памяти - светом. Та "тональность", которую я больше всего люблю и в которой больше всего нуждаюсь - как в воздухе и пище.

* Вторник, 9 марта 1976

Вчера - почти весь день в церкви: пять служб! Погружение в великопостную стихию. Как-то по-новому слушал и слышал псалмы, поразительное столкновение в них человеческого отчаяния и веры. Ничто с такой силой не доказывает условность, призрачность всех "эволюций" человека. Вот он - на поверхности. Все основное - вечно и потому по-настоящему "современно". Устарел - хотя бы отчасти - "византинизм". Чувствую это, читая канон Андрея Критского. Но не псалмы, на тысячелетия опередившие "византинизм".

Кончил "Зимнее солнце" Вейдле. "Религия без искусства немеет", - пишет он. Книга, родившаяся из радости. "Ныне отпущаеши", снова повторенное. Собираюсь писать ему.

Вчитываюсь в третий том "Архипелага", который начал с конца, а теперь читаю с начала. Поразительная - не просто сила, а именно "силища".

Разговор вчера - с Томом и Л. - о гомосексуализме. (в связи с рассказом Тома о P.H., о его защите гомосексуализма и расхождении с женой. Почему так слабы тут (в безоговорочном осуждении гомосексуализма, осуждении для меня самоочевидном, как, скажем, и невозможность рукоположения женщин) - все "доказательства"? Не потому ли, что все самоочевидное (религиозно) не доказуемо? Ибо самоочевидность укоренена в "светлом знании", в причастии "уму Христову". А доказательства, чтобы быть доказательствами, должны развертываться в темном знании, в логике "мира сего". А в этой логике "мир сей" всегда сильнее, ибо он и логику-то эту изобрел для самооправдания. Христос извещает нас о грехе. Без Христа грех есть всего лишь "проблема", и ее с упоением решает мир сей, причем решение это всегда "либерально", "терпимо", "любовно", "положительно"… Ужас современного христианства поэтому только в том и состоит, что оно эту логику приняло и ею измеряет и судит веру… И получается, что "свет, который в нас, - тьма" [91]…

* Среда, 10 марта 1976

Вчера после обеда весь вечер и всю ночь - снежная буря. А сегодня утром - яркое солнце и ослепительная белизна.

Разговор с Л. о Мортоне, о том, в чем бы я мог (и, по мнению многих, должен) его "обличить"; три пункта, общих, увы, в разных степенях всей нашей и особенно американской - культуре:

1) в отвержении самой возможности аксиологических суждений, наличия в мире "черного" и "белого", не только Бога, но и дьявола. Отсюда - одержимость "встречами", "диалогами", взаимными "углублениями", отсюда - глубочайший релятивизм;

2) в типичном для Америки, особенно для американских либералов, дешевом самоотождествлении со "страждущими". Дешевый культ Шавеза, индейцев, мексиканцев. Поза "праведного гнева", направленного всегда, догматически, априорно, "направо", никогда - "налево". Зуд "самобичевания";

3) в смешении "религиозности" с "верой". Псевдодуховность, псевдомистика, псевдоаскетизм. Присущее всякой "религиозности" - идолопоклонство.

Исповедь вчера Н. Совершенно счастлив, благополучен. "Что мне "делать"?" Христос, может быть, ответил бы: "Отдай все…" Но я не могу. У меня, в сущности, то же счастье и то же благополучие, только "прикрываемое", "оправдываемое" церковной "деятельностью" (которую я тут же постоянно проклинаю и которой тягочусь). Я сам ничего не "отдал". Я сказал: будь счастлив, благодари за это счастье Бога и, главное, стой перед Ним, так чтобы услышать Его, когда Он позовет…

Исповеди студентов - вечный "sex"…Я начинаю думать, что этот грех "полезен" - иначе все они возомнили бы себя святыми и бросились бы в "старчество"! Они и так в этом наполовину убеждены. Отсюда - спасительность этого "жала в плоть". Оно одно, пожалуй, не даем нам погибнуть в гордыне, cuts us down to size [92]…

Канон Андрея Критского: ужасающая мертвенность его в английском переводе. Исчезло то, что "оправдывает" его, - рыдание души. Остался какой-то суконный, безжизненный, искусственный аллегоризм.

Вчера до двенадцати часов ночи следил по телевидению за результатами primaries [93] во Флориде. Победа Форда над Рейганом, Картера - над Уоллесом и Джексоном. Пустяки как будто. Что же меня, в сущности, так в этом занимает? Думаю - ненависть к демагогии, которую так ощущаю у людей типа Рейгана и почти у всех демократов. И потому желание, чтобы им "намазали на бутерброд". Ужас от всех этих "спасителей". Форд - говорят - "прозаичен". Но государство должно быть прозаично, иначе оно становится идолом и рано или поздно "тоталитаризируется". Демократия - необычайно скучная вещь, но в принятии "скуки", "правил игры", в отталкивании от всякого "вождизма" - ее единственное величие. "Величие" мотора - когда можно о нем не думать, когда, будучи необходимым, он освобождает нас от себя…

* Четверг, 11 марта 1976

Все утро вчера писал письма, главным образом отказы от всевозможных предложений и приглашений. Только одно писал с радостью - Вейдле, благодарность за его "Зимнее солнце". Все это время мне бы писать свою "Литургию"…

С трех до пяти исповеди, потом первая Преждеосвященная.

В 6.30 ужин с Philipp Potter, главным секретарем Всемирного Совета Церквей, которого я знаю с 1975г., с Амстердама. Сделал "экуменическую карьеру". Весь разговор - о "дипломатических ходах") (М.[осковская] Патриархия, греки, Константинополь и т.д.). Так что с радостью возвращаюсь к восьми в церковь на канон Андрея Критского.

Очередной кризис в Spence [94], в обсуждении которого проводим поздний вечер. Радость от полного, моментального, самоочевидного согласия - поступать по совести, не задумываясь о последствиях…

"Архипелаг" III: удивительно! Потрясающая книга.

* Пятница, 12 марта 1976

Вчера закончили Великий Канон, литургическую "массивность" первых дней Поста, и он вступил в то, что - внутри себя - я называю его "легкостью" и в чем вижу и чувствую его главное и содержание, и цель. Сегодня утром - вот именно такая "облегченная" утреня, вся как бы в полутонах, вся светящаяся и звучащая "светлой печалью".

В Нью-Йорке вчера, в "Свободе". Опять солнце, и, хотя и холодно, все наполнено обещанием весны. Двадцать блоков пешком, в пять часов дня. Всегдашнее удовольствие от этой городской суматохи (все бегут домой!), от оживления, от жизни - и от всего этого в ярких лучах вечернего солнца.

* Понедельник, 15 марта 1976

Длинное воскресенье! Утром служил в храме Христа Спасителя на 71-й улице, потом - трапеза, потом - лекция. Это последний кусок, лучше - лоскуток "русской эмиграции" первой волны. На нем можно проверить тот закон ее, о котором я не раз думал: закон ее вневременности и иммобилизма. Это даже удивляет! Прежде всего - сама Литургия. Отвыкнув от этого русского эмигрантского стиля, сильнее замечаешь то, что не замечал в детстве. А именно тот "закон", согласно которому в служении тщательно скрыто все то, что могло бы дойти до сознания верующих, всякое подобие смысла, не говоря уже о молитвах, полная бессмысленность пения (сплошь "концертного"), чтения - абсолютно невнятного, включая Евангелие, и т.д. Но по этому же закону все зато "разукрашено", завешано всяческой "душевностью" и "сентиментальностью". На сугубой ектении - имена хористов! На заупокойной - просто поток уже не только имен (Государя и т.д.), но и всяких категорий - "за веру, царя и Отечество убиенных"… Перед причастием мирян (два человека в первое воскресенье Великого Поста!) старенький дьякон, очевидная душа и "хранитель преданий" этого прихода, минут десять делает объявления: тут и концерт какой-то "одаренной пианистки", и призыв оказать "моральную поддержку" приходу, записавшись в него и внося 1 доллар в месяц(!), целая "устная газета". И чувствуется, что для этих десяти минут задушевных оповещений и живет этот дьякон. Можно сказать так: бессознательно, подсознательно, но стиль этот скрывает, замазывает смысл Литургии, Церкви, веры и заменяет его неким общим "чувством". От вас ничего, так сказать, не требуется, кроме вот этого общего "переживания", которое действительно, наверное, "помогает жить". Подлинно "rite de la tribu" [95]. Но сколько это объясняет в сложных взаимоотношениях Православия и "русской души". И какая во всем этом разлита тонкая гордыня - собою, "русскостью", душевностью, сердечностью, как не подвержено никакому сомнению! Вот "мы сохранили" и "мы сохраняем". Нас мало, но мы все такие же… Даже десятки изумительных "постных пирогов", о которых дьякон извещает (перед причастием), что они "к нашим услугам после Б.[ожественной] Литургии", даже они становятся героизмом, исповедничеством, свидетельством. И ужас перед намеком на какое-нибудь изменение. Я убежден, что тронь что-нибудь - и они просто уйдут. Это будет уже не тем, к чему они "привыкли", и потому им совершенно ненужным. Панический, хотя и бессознательный страх перед смыслом.

Оттуда - солнечным, весенним днем - еду к Н.С.Арсеньеву. Другой "шок": восемьдесят семь лет! Один! Почти слепой! В этом полуразваливающемся доме, сплошь завешанном какими-то "дагерротипами", заставленном книгами, в грязи… Полтора часа слушаю - что? Поток судорожно изливающегося на меня тонущего мира, того, который один признает Н.С. Не понимая, что он его так любит потому, что это его мир: эта идеализированная, утонченная дворянская усадьба его дедов и прадедов! И как и на 71-йулице - никаких антенн, ни малейшего интереса, внимания к другим мирам, да и просто к реальности. Ее не существует. "Только зеркало зеркалу снится…" [96]. Уезжаю с чувством болезненной жалости - дядя Никола провожает меня до автомобиля: несчастный, слепой, неуклюжий старичок, зачарованный своим "градом Китежем". Уезжая, цитирую себе: "…но жаль того огня, что просиял над целым мирозданьем и в ночь идет, и плачет, уходя…" [97].

Ужин у Трубецких в Syossete. От них заезжаю к Месснерам. Еще один "мирок", но уже сил не хватает в него вживаться. И так за один день путешествие по целым континентам, герметически друг от друга изолированным и, что гораздо для меня страшнее, - хотящим этой изоляции, живущих только собою, своим, превращенным в "единое на потребу".

Иногда такое чувство, что большинство людей действительно, хотя и неведомо для себя, живут скрываньем от себя - реальности (не только смерти) и что именно в этом скрывании - основная для них функция религии. "В его дремоте не тревожь…" [98]. Именно такая "дремота", навевание ее - вся эта Литургия, да и вся эта церковь, в которой среди непонятно сладких слышатся иногда "душевно нужные" слова - "за веру, Царя и Отечество", "не откладывайте говения до конца Поста"… Слышу, чувствую возражение (слышал его с шестнадцати лет): что же в этом плохого? Ведь вот, действительно, помогает жить… Отвечаю: плохо то, что эта "дремота" так страшно легко оборачивается ненавистью и кровью. Ирландия, Ливан…

Отсюда, мне кажется, и внутренняя раздробленность Солженицына. Страшная "реальность", увиденная им и так беспощадно выраженная ("Архипелаг"!), - внутренне, утробно исцеления ищет от хоть какой-нибудь "дремоты": пусть Аввакум, староверы, "русское нутро". И не видит, что это "нутро" соткано из дремоты и оборачивается припадком ненависти всякий раз, что кто-нибудь прикасается к ней…

Что это мне все сегодня лезут в голову стихи? Перечитал написанное и отчетливо "услышал":

"Простой душе невыносим
Дар тайнослышанья тяжелый.
Психея падает под ним…" [99].

* Вторник, 16 марта 1976

Дома с желудочным заболеванием, которым, в сущности, воспользовался, чтобы не ехать в Syosset (синод) и не идти в семинарию. Мокрый снег. Л. лежит наверху. Уютно. Только что звонок от Андрея из Парижа: о здоровье Л. Рассказывает о встрече с Солженицыным, о его похвалах Наташе. Работается с трудом: все не удается, как хотелось бы, "единство веры". Знакомое мне с детства - состояние внутреннего оцепенения…

* Среда, 17 марта 1976

Очередной "церковный кризис", мною же и вызванный, то есть письмом моим вл. Сильвестру в связи с назначением меня "консультантом" св. синода, письмом, в котором я "излил душу" о власти - из власти в Церкви все время превращающейся во власть над Церковью, в "начальствование", о недоверии, подозрительности и т.д., о невозможности в этой атмосфере работать. Вл. С. возьми да и прочти его вчера синоду! Сегодня меня вызвали. "Благорастворение воздухов". Приказали сниматься с владыками. О.Д.Губяк говорит, что хоть немного, но "подействовало"… Все это мне бесконечно тягостно и вгоняет в уныние, и все же, проверяя свою совесть, я думаю, что эти мои периодические "вопли" оправданы, ибо другого способа нет, ибо иначе со дна поднимается "тьма египетская", в которой задыхается наша Церковь…

Голландский перевод моего . И еще письма - простые и благодарные: от какой-то католической монашки в Филадельфии, от какой-то беременной женщины из [штата] Мэн. Радость от этих свидетельств - "доходит". Мне всегда казались ненужными богословские книги для богословов. Критерий богословия: написать без упрощения и, однако, так, чтобы дошло до обыкновенного верующего (или неверующего).

Один из тех дней, когда, несмотря на мороз (вчера падал снег), все ликует весной… Ехал из Syosset вдоль залива. Вода синяя-синяя и далеко голубая дымка берега. И праздничные, торжествующие облака. И неистребимая, несмотря ни на что, joie de vivre [100]…

* Пятница, 19 марта 1976

Вчера - письмо от Никиты: "Ваша статья А.И. кольнула, но он ее перенес…" Ответил ему длинным письмом.

* Понедельник, 22 марта 1976

Воскресенье в Campbell, Ohio, в приходе о.Иоанна Псинки. Торжественная Литургия, чудный хор, банкет с лекцией, вечером - вторая лекция. В промежутках - бесконечные разговоры о Церкви, о епископах, ужин в лесном ресторане. Все привычно, знакомо до мельчайших подробностей, так что словно по нотам разыгрываешь! Ведь двадцать пять лет всего этого… Едешь с неохотой, как лямку тянуть, но вот всегда в результате - и подбодрение, и радость. Когда поворачиваешься от престола и видишь еще одну толпу, и молодежь, и массу детей, оживает вера и в Церковь, и в Православие, и в осмысленность всех этих усилий.

Вылетели сегодня утром в 6часов, в темноте, под падающим снегом. Когда приземлились в Питтсбурге - весна и солнце. В 9.30 - дома. Маша и Вера [101].

* Вторник, 23 марта 1976

Вчера писал скрипты для "Свободы" - о Вербном Воскресенье. В сущности хотелось бы до смерти написать: "Страстная. Пасха. Пятидесятница". "Богородица", "Литургия смерти", "Рождество и Богоявление". Так был бы обнят, покрыт весь круг. Я знаю цену писаниям, но знаю и то, что мой подход к литургическому преданию сейчас, во всяком случае, только мой и, следовательно, я должен "исповедать" его.

Вопрос всякой жизни: как с достоверностью разобраться, что в ней - от Бога, как послушание Ему ("чего хочет от меня Бог…") и что - от "мира сего" (и того, кто за ним). Вопрос о призвании. Моя жизнь сложилась как жизнь "церковного деятеля". Но именно этой жизнью я всегда бесконечно тяготился и с каждым годом тягочусь все больше. От слабости это или же от того, что подлинное "призвание" мое в другом? Только в постоянном присутствии во мне этого вопроса - мое мучение. Я живу действительно двойной жизнью, причем одна как бы все время съедает другую. Так вот - хочет ли этого Бог? В этом ли "условия" моего спасения? Всякий раз, что я ставлю себе этот вопрос, - ответ не приходит. И это на 55-м году жизни!

* Среда, 24 марта 1976

Вчера поездка в [колледж] Bryn Mawr: лекция о Достоевском. Ослепительный весенний день - радость от этих, уже готовых к весне, но еще прозрачных перелесков, от прикосновения к миру Божиему. Сто тридцать миль в каждую сторону, а возвращаюсь поздно ночью не усталым, а отдохнувшим.

Сегодня все утро в Нью-Йорке: "Свобода", потом в passport bureau [102]. Чтение L'Express и L'Observateur, всегда с тем же удивлением от идеологизации решительно всей жизни. Я всегда думаю при этом чтении: как хорошо, что мы уехали в Америку. Как часто она меня раздражает, злит, даже бесит - и все же нет в ней "идеологии" (есть моды, увлечения, снобизм, глупость, но не "идеология") и потому в чем-то главном не искривлено сознание…

* Пятница, 26 марта 1976

Утром вчера в St. John the Divine [103], на дебате о рукоположении женщин. Масса народа - англиканских женщин, священников, мирян. Некоторые женщины в collars [104]. Для меня - тяжелая атмосфера, ибо мне очевидно, что в плане доказательств как раз ничего и не доказуемо. Так и сказал: тут две "музыки", и выбор совершается не умом, а сердцем и уже потом под этот выбор подгоняются доказательства…

В двенадцать часов благовещенская вечерня и Литургия, особенно насущная и вдохновительная после глупости, упрощения и полной неразберихи утреннего заседания.

Больше всего удивил меня гнев в ответ на мое замечание, что Христос был мужчиной! Это лишний раз подтверждает мое убеждение, что слово "Христос" употребляется в наши дни как символическое имя того, что мы считаем главным, "ценностью"…

Днем - многочасовая разборка писем 1975-1976гг. Перечитывал письма Никиты Струве, Солженицына, Варшавского, Иваска и т.д. Буря автокефалии. Как быстро минуют все эти бури, как действительно "проходит образ мира сего".

* Суббота, 27 марта 1976

Письмо от В.В.Вейдле: "Дорогой отец Александр и Саша, юный мой друг, о котором я всегда думаю с любовью. Очень Вы меня тронули откликом Вашим милым на мою книгу и более чем тронули глубиной восприятия ее. Вероятно, никто кроме Вас и не увидит ту благодарность, что в ней сквозит и которую действительно можно, да и следует назвать религиозной. Ни о чем я этом не думал ни когда замышлял ее, ни когда писал, совсем простодушно писал, без малейшей "задней мысли", но с Вашим впечатлением соглашаюсь. Церковного христианина во мне только о.Сергий [Булгаков] пробудил, а потом он уснул во мне опять. Но все же я внутренне всегда в христианстве жил и продолжаю жить, с ужасом взирая на то, как мир и даже "исповедальный" церковный мир не только багателлизирует христианскую веру, но и расстается с христианской совестью. Может быть, Вы захотите написать о "Зимнем солнце" в Вестнике? Буду этому очень, очень рад, но отнюдь Вас к этому - даже любовно - не понуждаю. Ваше письмо мне дороже любых отзывов и нашу дружбу хранит Тот, Кто не читает даже православнейших журналов. Обнимаю Вас, дорогой друг. Ваш В.Вейдле".

Сегодня все утро писал письма, лежавшие у меня камнем на совести. Писал предисловие к брошюре о Великой cубботе для Connie [Tarasar]… Сейчас три часа - иду в семинарию. Всенощная.

Завтра после обедни - отъезд с Л. в Homestead, Va., куда мы "спасаемся" на три дня.

Смерть в Роттердаме епископа Дионисия (Лукина) - лежал с ним (молодой иеромонах) в одной комнате[в госпитале] летом 1936г. Смерть Ю.С. Сречинского: встречался с ним в Париже в 1941-1942гг., во время немецкой оккупации.

* Четверг, 1 апреля 1976

Три дня с Л. в The Homestead, старом, огромном, "аристократическом" отеле в Hot Springs, Virginia. Отель почти пустой, и мы бесконечно наслаждаемся его салонами, залами, всем этим остатком и пережитком старой жизни. Уехали в воскресенье, после Литургии, вернулись вчера к вечеру.

* Пятница, 2 апреля 1976

Два предельно "суматошных" дня - главным образом из-за трудностей с City Hall [105] (новая семинарская постройка) и завтрашней поездки на два дня в Вашингтон.

Сегодня (конечно, тайно от всех и вся) переезжает в Америку Солженицын! "Каково будет целование сие?". Эта страна никого не оставляет таким, каким он приехал сюда. Какова будет "химическая реакция": Увидит ли он за деревьями (раздражительный "американизм") - лес, то есть саму Америку?

Письма от Андроникова, Вани Морозова, какой-то женщины, читающей Кавасилу. Почему я органически не способен отвечать на письма понемногу, а должен ждать, чтобы их набралась гора, чтобы с отчаянием ухлопать на ответы целый день? Потому, наверное, что каждое письмо требует частицы сердца, а на это все мы скупы.

Размышления все эти дни - в связи с новой серией скриптов для "Свободы" - об идеологии, религии, вере. Ошибка - при всех заслугах - Мирча Элиаде и всей этой школы в том, что они и христианство сводят к религии, так же как другие (И.А. Ильин, книжечку о котором Н.П. Полторацкого я только что просматривал) видят в нем если не идеологию, то хотя бы основу идеологии. Христианство "разлагается" и в религии ("священность"), и в идеологии. Религия и идеология совместимы. Христианство (вера) несовместимо ни с той, ни с другой.

Религия и идеология порабощают. Освобождает только вера. Религия и идеология говорят о "свободе". Вера говорит о послушании. Но только в ней свобода (послушание Богу есть единственная в этом мире свобода и источник свободы).

"Мир во зле лежит". Но сколько в этом злом мире добрых людей! Думал об этом, разговаривая сегодня с о.Марком Стивенсом и его женой и внутренне любуясь ими.

* Понедельник, 5 апреля 1976

Два дня в Вашингтоне. В субботу - retreat в церкви св. Марка, до этого - Литургия. Целый день лекций, вопросов и ответов, исповедей; несмотря на усталость, радостное чувство, что делается все-таки что-то нужное, основное, подлинно "насущное". В пять часов вечера - с Сережей и Маней - прогулка по старым улицам, освещенным уже закатным, но ярким весенним солнцем. Чувствую счастье от всего этого. Ужин у Григорьевых с Гревскими и Поливановыми. Вечные разговоры о России, Православии, Солженицыне, но без раздражения - дружеские и веселые…

Утром в воскресенье в Николаевском храме - проповедь на английской Литургии, потом - служение славянской. Опять с проповедью, потом - "слово" за приходским обедом. После обеда небольшой отдых у милейших родственнейших Поливановых и - в Аннаполис, на лекцию в Naval Academy [106].

Владимир Толстой-Милославский показывает мне старый город, порт. Америка эпохи провозглашения независимости, очень подлинная. Громада морской школы - 4.000 кадет! Роскошь и размеры зданий… Возвращение в Вашингтон. Ночевка в новом - изумительном - доме Владимира и, наконец, сегодня утром восьмичасовой shuttle [107] на нью-йоркский [аэродром] La Guardia, где встречает меня Л. И опять лучезарный день, поднимающий дух et qui comble le coeur [108]…

От всего этого, с одной стороны, - большая усталость, с другой - удовлетворение от того, что я делаю то, что умею и к чему призван, а не тяну скучнейшую административную лямку в семинарской канцелярии… И радость от общения с друзьями, с людьми, с которыми можно быть самим собой.

* Среда, 7 апреля 1976

Поездка вчера в Amherst - к Иваскам и в Smith College с лекцией. Как всегда, главное удовольствие от самой поездки, от Новой Англии, от весны и отсутствия - в автомобиле - суеты и телефонов!

Иваски живут в запущенном, заросшем домике (вроде, наверное, домика старосветских помещиков) - прямо на сampus'e [109]! Все тот же Иваск. Вспоминали, как встретились с ним летом 1975г. [в Германии] на съезде Движения и он мне читал Мандельштама. Люблю его за доброту и свет, ни в коей мере не растраченные в жизни, как, впрочем, и "жар души"…

В пять часов в Smith. Встречает меня Александр Воронцов - сын старого моего друга Илариона, умершего несколько лет тому назад в Лос-Анджелесе, с которым мы тоже читали стихи при коротких наших встречах в Калифорнии. Ужин в Faculty Club. Изумительный закат за окном, в парке college'a. Огромная толпа на лекции. Позднее ночное возвращение домой по совсем пустым дорогам…

Смотря вчера на все это множество глаз, устремленных на меня во время лекции, думал (а потом, на пути домой,передумывал): что такое "воспитание", "образование"? Чем наполнены и живут эти огромные, роскошные college'и, дышащие таким благообразием, благоустройством, мощью, окруженные парками, отражающиеся в водах прудов? "Мы учим думать", "мы учим критике"… Разбор, анализ, критика, рефлексия… Но вот после лекции подошли ко мне девочки - Пущина и Шидловская. До критики и, может быть, даже до фактов, сознательно или подсознательно, неважно - они ждут чего-то другого. "Вдохновения"? "Правды"? "Смысла жизни"? Избитые словосочетания, но именно то. Всего того, что отвергает с ужасом и презрением современная академическая психология и идеология. Она разрушает что-то, что еще даже не вошло в сознание студентов. Она отвергает всякое вдохновение, всякое "видение". И эти kids [110] бросаются восторженно в первое попавшееся на пути: подделку религии, радикализм, transcendental meditation [111], communes [112]… Ничто и никто в школах их больше не "воспитывает" и не "образовывает" (питание и образ). Отброшено все то, что создало эти college'и и что они внешне все еще отражают, а именно: образ, видение. Эти молодые профессора, гордые своими Ph.D. [113] (о запятых у Андрея Белого), дрожащие за свои места, дрожащие перед студентами, желающие, главное, быть "интеллектуалами" и чтобы приняли их статейку в научный "славяноведческий" журнал… По сравнению с ними наш глупенький и примитивный капитан Маевский был педагогическим гением, и, Боже мой, как я рад, что "на заре жизни" попал в их руки, а не к современным "интеллектуалам" и "educators" [114]. Наш нищий [корпус] Villiers le Bel весь светился "образом" и "видением", все в нем было сосредоточено на "служении". Помню, как в пятнадцать-шестнадцатьлет я почти плакал от восторга, читая книгу Montherlant "Le Service inutile" [115]. Жизнь просвечивала чем-то огромным, прекрасным, "важным" - и вот это просвечивание, непонятное, но ощутимое, и воспитывало и образовывало. Несчастная молодежь, которой предлагают только "critical approach" [116], фрейдианскую интроспекцию и мелочный "успех"…

* Пятница, 9 апреля 1976

Захвачен, восхищен книгой Синявского "В тени Гоголя". Про нее действительно можно сказать, что она великолепна. И что-то самое главное он уловил несомненно и именно о всей "религиозной проблеме" Гоголя. Почему это - думал я, читая страницы о "Переписке", о космическом и светлом смысле смеха и т.д. и вспоминая "благочестивые" книги о Гоголе Зеньковского и Мочульского, - люди, как будто далеко стоящие от "церковности" и "богословия", обладают часто лучшей богословской интуицией? Не потому ли, что те уже скованы каким-то "заказом", из всего должны делать "апологетику" и "духовную пользу"? Ужас лжесмирения. Достаточно человеку усвоить ключ "благочестия", и для него уже необязательны - правда, честность, в нем отмирает чувство удивления и восхищения, критерий подлинности (чего угодно: красоты, искусства, добра…). Больше того - его начинает тянуть на все бездарное, серое, рабье, лишь бы оно было благочестивым. Страшный смысл возникновения "святой воды" в христианстве: что ни покропишь ею, то становится священным и святым. И самое смешное, что никто, даже немцы, не знает, как возникла эта "святая вода". Ибо в том-то и дело, что возникла она только и исключительно из благочестия, из религиозного (а не христианского) стремления не к Истине, не к Богу, а к "вещественной святыне". И это значит - из отрицания воды (ибо крестят нас не в "святой" воде, а в воде, которая потому и свята, что восстановлена как вода: жизнь и смерть, мир и небо, причастие и омовение, и именно в этом восстановлении смысл крещального и крещенского освящения воды…).

Суета и возня с новым домом: вчера все после-обеда у адвоката. Суета с непонятным "кризисом" о.К.С. Суета с письмами и телефонами, разговорами и собраниями…

Но вот и день Похвалы, в моей жизни - один из "теофорных" дней: та пятница, тысячу лет назад, когда я шел к "Похвале" [117] на rue Daru и… Звучит почти как паскалевская записка. Нет, не было ни "feu" [118], ни "pleurs de joie" [119]. Но прикосновение, которое только потом, постепенно и чем дальше, тем больше - стало светить сквозь всю жизнь. "Радуйся, заря таинственного дня…" Светить именно этой зарей. Тут источник и средоточие всего в моем "лучшем" богословском я.

* Понедельник, 12 апреля 1976

В пятницу в Syosset на визите митр. Никодима к нашему митрополиту. Всегда то же мучительное чувство невозможности говорить друг другу правду и потому натянутость, фальшивое добродушие, атмосфера - "все к лучшему в этом лучшем из миров" [120]. От этого остается тяжелый осадок.

Вечером в тот же день Акафист. Почти все студенты в Питтсбурге, и потому поют главным образом наши девочки. От этого выходит как-то еще более богородично… Как "обратить" современный мир к этому ощущению жизни?

В субботу - Литургия в голубом, богородичном, тихая, которую не столько служишь, сколько только "являешь" - до такой степени она совершается там…

Днем - у Ани с детьми. Мне кажется, что я не знаю более счастливого дома, более счастливой семьи.

Вчера - последнее воскресенье Великого Поста. Исповеди, полная церковь, несмотря на отсутствие двух третей студентов.

У обедни Павел Литвинов и его belle-mere [121], бывшая жена Копелева-Рубина.

Продолжаю все с тем же восторгом "Гоголя" Синявского. И все те же размышления - о плененности русского сознания мифами, о неспособности - из-за этого - разобраться в "русской проблеме", о подспудной нелюбви к правде. Вчера, после обеда, за кофе в семинарии заговорили об этой книге. Харитонов (наш последний семинарский "диссидент", "русит"): "Это грубый пасквиль на Гоголя, на Россию…" И с какой злобой! (А сам добрейшая Божия коровка…) Типичная реакция: позволили себе затронуть "миф", критиковать, анализировать, сомневаться. Все то же - "в Россию можно только верить" [122]…

И потому и солженицынский призыв к раскаянию звучит, в сущности, почти нестерпимой гордыней, звучит фальшиво. До раскаяния и биения себя в грудь нужно смириться и принять правду во всей ее беспощадности. Какие странные и неестественные отношения у русских с Россией…

Сегодня нашему Сереже тридцать один год! А как будто только вчера была эта весенняя ночь в Кламаре, когда, после очень быстрых и удачных родов, мы открыли окна и сидели, переживая радость рождения мальчика.

Разговор с Л. сегодня за кофе о "церковности". Мы выросли в ней. Но все сильнее чувствуем, что эта православная "эстетика" рассыхается, распадается, что она все-таки "культура" прошлого. И такой острый вопрос, поэтому: что же, собственно, передавать? И как? Передавать можно только жизнь, живое. А сейчас передается уже "архаика", не столько "вызывающая" мир, сколько из него уводящая. Уже мы слушали византийское и русское великолепие в "камерном" переложении, уже для нас это было романтикой. А теперь!

Скрипт, вчера, о Фоме Неверном, о "блаженни не видевшие и уверовавшие" [123]. Вера в воскресение Христа начинается с веры во Христа, а не наоборот. Те, кто не верили в Него, не поверили, не узнали воскресшего. Воскресение Христа не чудо. В него невозможно поверить, если не сказать: "Никогда не говорил человек так, как Этот Человек" [124], если не принять Христа. Принять же Христа - это знать, что Он воскрес. Мы верим во Христа, мы знаем, что Он воскрес.

* Вторник, 13 апреля 1976

Рано утром вчера - автомобильная катастрофа: двенадцать студентов, возвращавшихся из Питтсбурга. Каким-то чудом никто не убился, но двое в госпитале, остальные в печальном виде… Весь день из-за этого волнения. Как страшно близки мы всегда к какой-то страшной черте.

Вечером звонок от Зои Юрьевой: у мужа инфаркт, у сына сегодня операция. Просит помолиться…

Кончил Синявского. Продолжаю думать, что он ближе всех подошел к "тайне Гоголя", и подошел потому, что начал не с "априорности", не с того, что нужно доказать, а - с вслушивания, вдумывания, вчитывания… Заодно подошел и к мучившему русскую культуру вопросу об искусстве. Мне думается, что искусство (с "христианской точки зрения") не только возможно и, так сказать, оправдано, но что в плане христианского "едино же есть на потребу", может быть, только искусство и возможно, только оно и оправдано. Христа мы узнаем - в Евангелии (книга), в иконе (живопись), в богослужении (полнота искусства). Образ Его и присутствие только тут адекватны (не в "богословии" же с примечаниями и ссылками на немцев!). Но на глубине нет грани между искусством "религиозным" и "светским". Подлинное искусство все из "религиозной" глубины человека, "гений" и "злодейство" несовместимы. И т.д., и т.п. Все это, как будто, прописи, и, однако, нечувствие этих прописей губит искусство и "религию": Гоголь, Толстой, а с другой стороны - litterature engagee [125]. В пределе же нужно не (еще оно) богословское оправдание искусства, отеческое и милостивое его допущение. Само богословие подсудно искусству, ибо должно им стать и его в себе "исполнить", но этого не делает, предпочитая выдавать себя за "науку".

* Четверг, 15 апреля 1976

Занятость, занятость… Дни проходят в каком-то тумане: встречи, обсуждения, телефоны. Никакого ритма, одно сплошное упражнение в терпении.

* Пятница, 16 апреля 1976

"Душеполезную совершивше четыредесятницу…" Душеполезную ли? В сущности столько из этих дней поста прошло в суете, в разъездах, в волнениях… И душа не облегчается, а как-то даже тяжелеет. Вчера в Syosset на малом синоде. Возвращаюсь домой совершенно "опустошенный" около 10 вечера и - неожиданный подарок: Mattheus Passion [126] Баха по телевизии.

Сегодня утром после утрени - другой "знак". Е.В. Толстая-Милославская дарит мне фотографический портрет митр. Владимира. Весь в белом, в саду, наверное - в [монастыре] Rosay en Brie. Словно напоминание, после вчерашнего уныния…

Забыл записать: во вторник вечером - в греческой семинарии в Brookline. Закат над Бостоном.

* Лазарева суббота. 17 апреля 1976

Чудная служба и вчера, и, особенно, сегодня - в этот любимейший из любимейших праздников. Полная церковь. Детский крестный ход. Жаркое, совсем летнее солнце. Днем - не работалось, сидел - "созерцал", читал Вейдле "О поэтах и поэзии" (Блок, Мандельштам, Ходасевич, Цветаева). Читал, прерываемый телефонными звонками. У всех то же "высокое" настроение, и как радостно чувствовать, как все мы тут - без слов и дебатов - единодушны: тут сердце, тут центр всего, оправдание, жизнь всей "церковной деятельности". Тоже обдумывал и набрасывал мой доклад на съезде (РСХД) 1 мая ("Предание и свобода в Церкви").

* Великий Понедельник. 19 апреля 1976

Все та же рекордная (95-100°) жара, уже с шести утра горячее солнце. И всенощная под Вербное, и Литургия в день праздника - "превзошли все ожидания". Праздник Царства Божьего, его "удостоверение" здесь на земле. Удостоверение словами Павла: "Радуйтесь, и паки реку радуйтесь…" [127]. Днем - в два часа - последняя лекция на 71-й улице - о Страстной. Думал, что из-за жары никого не будет, но было около пятидесяти человек. И чувство такое, что слова мои "доходили". Западная Пасха, на улицах Нью-Йорка, расплавленных жарой, праздные, праздничные толпы. Вечером - первая страстная утреня, первый "Се Жених…", первый "Чертог"…

Конечно, все это с детства, все это жизнь самого детства в душе. Сращенность Страстной с расцветающими каштанами на Bl. De Courcelles, с парижской весной. Но разве только? Вчера пытался изобразить, дать образ Страстной - ее нарастания, ее ритма, ее "логики". Нет, выдерживает испытанье и раздумья, и анализа. Удовлетворяет и сердце, и душу, и разум. Ничего прекраснее человечество не создало, прекраснее в глубочайшем смысле этого слова, как совпадение всех "потребностей", как ответа, превосходящего вопрос. В тот-то и дело, однако, что это не столько "создано", сколько увидено, пережито - в ответ на дар и явление. Что создать это было бы невозможно. Что все из, скупых в своей абсолютной полноте, слов Евангелия, от самого Христа.

И вот грустное чувство: почему этого не видят, не принимают? "Всуе мятошася земнороднии…" Все им кажется, что еще что-то нужно. Тогда как если бы увидели все это изнутри Страстной Седмицы: эту борьбу света с тьмой, это нисхождение в смерть, это одновременно и явление зла во всей его силе, и разрушение его, нашли бы ответ, который с такой страстью ищут и все находят в жалких идолах (старообрядчество!). Мироотрицание и мироутверждение. Лазарь и вербное "радуйтесь и паки реку - радуйтесь" - в начале Страстной и потом поразительное одновременное нарастание тьмы (вплоть до "и начал ужасаться и тосковать", до "Или?, Или?…") и света ("Ныне прославился Сын Человеческий…" и до белой тишины Великой Субботы). Где же еще искать "разрешения проблем"? Где, прежде всего, понять сущность этих проклятых проблем? Где увидеть, ощутить, наконец, тот единственный луч, который и освещает, и разрешает все?..

* Великий Вторник. 20 апреля 1976

Поездка вчера в Пенсильванию, в госпиталь к бедному Алеку Л., главной жертве автомобильной катастрофы. Неистовая жара. Вечером, перед утреней, известие о гибели в автомобильной катастрофе Donna Bobin, проведшей здесь год на службе OCEC [128]. Хрупкость, уязвимость жизни…

Получил вчера 117 номер "Вестника". Номер - в религиозной своей части - посвящен монашеству, с предисловием Н.Струве. Прочтя эту часть, все думал: что "корежит" меня в ней? Может быть, какой-то "интеллигентский" осадок во всем этом подходе. Грубо говоря, чудится мне во всем этом некое "заговаривание зубов". Все выбираем себе в "предании", что нам по вкусу: кто Древнюю Русь (старообрядчество), кто Паламу, кто Афон. Не знаю, может быть, я коренным образом ошибаюсь, но я не вижу "пользы" от этой монашеской диеты, безостановочно преподносимой людям в качестве какой-то самодовлеющей "духовности". Мой опыт таков: как только люди решали эту "духовность" вводить в свою жизнь, они становились нетерпимыми, раздраженными фарисеями. Я ни секунды не отрицаю реальности, подлинности монашеского опыта (Добротолюбие, "старцы" и т.д.). Я только убежден, что, как и богослужение, как и почти все в церковной жизни в наши дни, он "транспозируется" и воспринимается в другом ключе, в ключе, прежде всего, того психологического эгоцентризма, что составляет основную тональность нашей эпохи.

От всего этого, от номера в его совокупности - страстное желание простоты, подлинного "смирения", отказа от той внутренней гордыни, что чудится мне почти на каждой странице.

* Великая Среда. 21 апреля 1976

После ненормальной жары этих дней похолодало. Но все распустилось: сижу как бы в море "сквозящей зелени". Нарастание Страстной. Утром и вечером - полная церковь. Вчера - исповедь всей семьи Н.Н. Чувство бессилия: эта "прелесть", овладевающая уже ею, разрушающая семью и в которой каждое слово о Боге, о Христе и т.д. Плач М.М. в телефон: "ультиматумы" Богу… Какая - скажу снова и снова - страшная вещь - религия, на какой странной струне она играет. Вот почему все эти эмоциональные восхваления монашеской "духовности" в "Вестнике" я считаю столь опасными. Как часто все это оборачивается именно прелестью, демонической "гордыней" и кликушеством.

Вечером, до службы, группа шведов, лидеров какого-то revival [129] в Швеции. Как все это "обсуждать"?

Письма от Андрея, Наташи. Андрей пишет, что владыка Александр С.[еменов]-Т.[янь]-Ш.[анский] "в восторге" от моего ответа Солженицыну. Наташа - о десяти днях Солженицына в Париже. Пишет, что все вспоминал нашу с ним прогулку по Парижу 31декабря 1975года! Все запомнил, все знал…

Перечитывал вчера эту тетрадку. С ужасом вижу, что за целые месяцы - никакой продукции! Жизнь проходит между пальцев, съедается суетой…

Чехов: "За обедом два брата все время рассказывали о самобытности, нетронутости и целости, бранили себя и искали смысла в слове "интеллигент"" ("Свистуны", III, 217).

Написал все это и подумал: я постоянно перечитываю и, значит, люблю - писателей, так сказать, "скромных", без нажатия педали: Чехова, Leautaud, конечно - Толстого, у которых - сама жизнь, и жизнь "живущая". И не перечитываю (без нужды) всех "громовержцев" - Достоевского, Bernanos'a и т.д. Может быть, это инстинктивная боязнь "глубины"? Самосохранение? Или чувство, подспудное, что там именно педаль нажата, и нажата, в конечном итоге, гордыней (страдание от гордыни).

Только что вернулся с последней Преждеосвященной. Не служил, стоял в храме и думал: вот, дал Бог жить в литургическом раю. Залитая солнцем церковь. Чудный хор. Чудная служба. Все то, без чего все объяснения Православия невозможны, неубедительны и беспредметны, ибо явление, "эпифания" его - только тут… А вечером - утреня Великого Четверга, "Странствия владычна…".

* Великая Пятница. 23 апреля 1976

Великий Четверг: почти весь день в церкви, а в промежутке - подсознательное стремление: не дать полноте этого дня быть тронутой, испорченной суетой, разговорами… После Литургии - любимейшей моей "красной" Литургии - уехал в Нью-Йорк [по делам]. И эта внешняя "суета" не мешает внутренней сосредоточенности, как мешали бы "церковные разговоры".

На Двенадцати Евангелиях почувствовал, однако, и, может быть, в первый раз с такой очевидностью, несоответствие "антифонов" (Иуда, иудеи) евангельскому рассказу о Страстях. Великая Пятница есть явление Зла и Греха во всей их силе, во всем их "величии", а византийские "гимнографы" удовлетворяются бичеванием "виновных". Происходит как бы "отчуждение" Креста. Мы - свидетели. Мы - судьи! Мы "жалеем" Христа и обличаем виновных. Как они смели?! Как они дерзнули?! Наша совесть, однако, чиста, потому что мы знаем, "в чем дело", и стоим на правильной стороне… Нет, здесь - границы "Византии" или, может быть, лучше сказать - этой службы, выросшей из иерусалимского "историко-топографического" празднования и "воспоминания" Страстей… Пропадает, не чувствуется то, что, по моему убеждению, составляет весь смысл, всю "эпифанию" Великой Пятницы: Христу изменяют, Его предают все - вся тварь, начиная с апостолов ("тогда все, оставив Его, бежали…" [130]). Его предают и распинают - слепота и тьма извращенной любви (Иуда), религия (первосвященники), власть (Пилат, воины), общество (народ). И, "обратившись", - все принимают Его - "воистину Божий есть сын…" [131]: и сотник, и апостол у креста, и те, кто, бия себя в грудь, уходили с "позора сего". И вот обо всем этом - ни слова в гимнографии этого дня, сводящей все в нем к "виновным", исключающей из числа виновных как раз всех, оставляющей "некоторых". Но потому и лишающей эту службу ее смысла как явления Зла, суда над ним, победы над ним - сейчас, сегодня, в нас… Слава Богу, однако, что остается само Евангелие, которое и "доминирует" над этой "демагогической" риторикой.

После тяжелой грозовой погоды вчера прохладный светозарный весенний день. Пишу это рано утром, перед уходом на "Царские Часы". Только бы, на самой глубине, дал он прикоснуться к тому, что он "являет".

Вчера в поезде, возвращаясь из Нью-Йорка, думал: нужно было бы в виде "prolegomena" [132] написать нечто на тему "Религия и Вера", причем нужно показать, что религия без веры - идолопоклонство. А вера без религии - очень часто: идеология, то есть то же идолопоклонство. Вот почему - "дети, храните себя от идолов…" [133].

* Париж. Четверг, 29 апреля 1976

Пишу рано утром, на Parent de Rosan, сидя за Андреиным столом, следя за разгорающимся во всей своей весенней славе майским утром.

Прежде чем записать все происходившее со дня приезда сюда в Светлый Вторник утром, хочу хотя бы отметить - благодарно! - полноту Пасхи, так незаслуженно приходящую даром, каждый год. Последняя запись была в Великую Пятницу, перед уходом на Царские Часы. И все шло потом в каком-то почти совершенстве - и Плащаница, и утреня, и "Кости", и потом Великая Суббота и пасхальная ночь. "Литургический пир", - заметил в алтаре Миша Аксенов.

В понедельник были все внуки. После обедни и крестного хода все это, и Виноградовы, и Алексей Шидловский - наполнило наш дом. Было очень шумно и очень радостно. В пять часов Л. отвезла меня на [аэродром] Kennedy. Бессонная, как всегда, ночь в аэроплане. В Париже встретил меня Андрей. Необычайно ясные, но и холодные дни. Андрей. Мама. Поспал после завтрака до 4.30. Потом на St. Germain des Pres - купил у Gallimard'a [134] книги. Зашел, по обычаю, за Андреем. Ужин у Соллогубов. Разговоры о "третьей эмиграции". Опьянение спало, и все ее дружно ругают, как раньше превозносили до небес. "Первая" эмиграция выглядит как своего рода последнее carre [135]: "la garde meurt mais ne se rend pas…" [136]. Как всегда, чувствую себя посередине и одиноко. От "первых" отталкивает их самодовольство, от "третьих" - претензия…

Среда. Утром, по metro, к маме, у которой сижу часа два. Оттуда на St. Sulpice в "Procure" [137] - ужас от этого книжного наводнения, но, главное, от "направления" - все какие-то "Lecture chretienne de la lutte des classes…" [138]. Кажется, в первый раз в жизни никакой охоты что-либо купить. В 12.15 завтрак с Андреем у Lipp'a - наш "тайный" праздник вдвоем… Оттуда заходим к Наташе [на работу]. Затем "обряд" - по rue Dauphine (Leautaud!) до набережной, по набережной до Notre Dame. Ослепительное солнце, на parvis [139] почему-то целый эскадрон gardes republicaines [140]. Сверкающие трубы. Чувство какого-то непонятного праздника. В сущности это бездельное одиночество в любимом Париже и есть то, что я больше всего люблю, что мне почему-то до зареза нужно.

В 6.30 заезжает за мною на Parent de Rosan Никита Струве. Ужин [у него] в Villebon, всей семьей. Неизбежные разговоры о Солженицыне, о "Вестнике", о положении "здесь" и "там". Лишний раз - острое чувство призрачности всей нашей суеты. Нужно только над тем работать, что постоянно, что не зависит от "злободневности". Как всегда, сожаление о пропущенных неделях, днях, часах…

Утром из соседней комнаты слышал, как молится - вслух, по-детски - Андрей. В такие минуты остро осознаю свое недостоинство, свою лень, свою половинчатость во всем.

* Пятница, 30 апреля 1976

Утром вчера работал над докладом. В 11.30 у влад. Александра на Bd. Exelmans: традиционный его "рапорт" о себе и о церковном положении - безрадостном! - здесь. Завтрак у Андрониковых. Два часа у мамы. Вечером - ужин со всей семьей Андрея, очень уютный. Телефонировал Л. в Нью-Йорк, где все благополучно. Все та же ослепительная праздничная погода…

* Воскресенье, 2 мая 1976

Вчера - день на съезде РСХД в Монжероне. Чувство некоторого отчуждения: "племя молодое, незнакомое…" [141]. Чуждая "проблематика" - в докладе о.К.Аргенти "La liberte et la licence sexuelle" [142] (!). Я чувствую себя полным "видением", для которого еще (или уже?) нет органа восприятия, и все же чувствую очень глубоко правоту этого видения. Христианство, пока оно отвечает, хочет отвечать на "проблематику", навязанную миром сим и потом ab initio vitiosam [143], - не звучит. Получаются прописи и идеология… Речь только об одном - где сокровище сердца нашего… Все остальное - болтовня… Доклад прошел как будто хорошо… Зато неожиданной, полной радостью была всенощная, совсем особая всенощная "Новой недели" с этим взлетом: "днесь весна благоухает и новая тварь ликует…" Чудное пение, полный храм. Уехал действительно просветленный.

Сегодня - Литургия на Olivier de Serres с о.Игорем Верником. Потом в кафе с Ириной Ровер. Завтрак [у Андрея] на Parent de Rosan. Читаю урывками "Dieu est Dieu, nom de Dieu" Maurice'a Clavel'a [144] - с наслаждением. Все - правда:

"La seule idee, vous m'entendez, la seule idee que la fo puisse repondre aux problemes de notre temps est un monstre" [145] (164).

Ужин у Львовых в Кламаре.

* Вторник, 4 мая 1976

Рано утром, перед отъездом на [аэродром] Charles de Gaulle.Все та же longue suite de journees radieuses, все то же солнце на парижских крышах. Вечером вчера у Чеснаковых с Репниным и Траскиным. Как всегда, чувство завершенного круга. Приезд. Отъезд. И еще один кусок жизни, претворенный в воспоминание…

Писал это в Париже. А вот - дописываю в Крествуде. Сейчас иду к вечерне в семинарию - погружаться в свою собственную жизнь… Кучи писем на столе…

* Среда, 5 мая 1976

Неприятности, отравляющие если не жизнь, то поверхность сознания: вызов на 19 мая - проверка налогов; арест Н.О.; суета с постройкой дома в семинарии. Париж, по улицам которого я ехал вчера утром, уходит в даль, будто возвращает себе свое место. Но и - радость от пасхальной утрени, от поразительной красоты мая, солнце, цветущие азалии, легкость воздуха. Как сохранять и охранять эту радость, защищать ее от суеты, слов, дел?

* Четверг, 6 мая 1976

Прочел "Journal d'un Innocent" [146] (забыл имя автора) - своего рода исповедь педераста, книгу, которую очень хвалили во французских журналах. Чувство ужаса - не столько от совершенно отвратительного реализма описаний, сколько от своеобразного и страшного "мировоззрения", эту книгу пронизывающего. Преподносить эту унылую душную, абсолютно закрытую в себе одержимость как освобождение, этот зловонный тупик как какое-то торжество жизни - в этом есть что-то зловещее, дьявольское. А вместе с тем эта книга действительно символична - ибо она являет силу, степень одержимости в нашем теперешнем мире. Она пронизана ненавистью, каким-то экстатическим отрицанием.

Перелистывал в поезде два номера "Bulletin de St. Sulpice". В ответ на ту одержимость - серая скука рассуждений о "структурах" пастырского воспитания, невыносимого современного жаргона и полная растерянность, неуверенность, сомнение.

Наконец, вечером - проглядывал "Хранить вечно" Л.Копелева (солженицынского Рубина из "Круга первого"). После трех томов "Архипелага", в которых, кажется, сказано все, почти невозможно заставить себя вчитаться в эти 500 страниц, снова погружаться в этот мир произвола, арестов, искалеченных судеб, какого-то дьявольского, темного, бессмысленного "цирка".

От всего этого - усталость, раздробленность души и сознания, от которой спасаемся с Л. в прогулке по пустому, ночному городу.

* Пятница, 7 мая 1976

"Grandparents Day" [147] вчера в детском саду, куда ходит маленькая наша внучка] Анюта. Детский мир, радость от погружения в него.

"Прогулки с Пушкиным" Синявского. Книга, вызвавшая страшное возмущение у "старой эмиграции", как, впрочем, и его "В тени Гоголя". В Париже за ужином у Соллогубов только и было разговоров, что о Синявском и его преступном "развенчании" Гоголя и Пушкина. Читаю и думаю - чем вызвана эта бешеная реакция? Н.Струве сказал мне: "Он тронул нашего Гоголя". Теперь он "тронул" нашего Пушкина. Страшная потребность в иконе, в мифе, в незыблемом, окончательном каноне. Синявский ставит под вопрос икону, миф и канон, и это вызывает бешенство. Он очень талантлив и блестящ: но этого тоже не любят. Блеск у нас всегда под подозрением. Мы тяжеловесны и потому несвободны… Честно говоря, есть что-то несомненно ракитинское в Синявском, какая-то усмешка - циническая и самодовольная, какая-то распоясанность и отсутствие глубины…

Письмо от русского бенедиктинца о.Хризостома с восторженной благодарностью за "ответ Солженицыну".

Почти каждый день - исповеди.

Поразившая меня статья о Jimmy Carter:

"The other candidates speak to problems out of context; Carter deals with the context itself. And that context is nothing less than the Christian religion…" [148].

По прочтении этой статьи - чувство: а вдруг?! А вдруг действительно в пустыне секуляризма что-то от Бога? И именно на это люди реагируют? Какая огромная, неожиданная радость, если это правда… На "гнилом" Западе, в "материалистической Америке"…

* Воскресенье, 9 мая 1976

Все эти дни - настоящий паралич воли, полная неспособность за что-то взяться и, как спасение, - бегство с Л. в ресторан. Вчера перед Литургией - острое сознание, что все это распущенность, результат все разрастающихся поблажек себе. Как всегда, все время близки мы от такого вот распада, уныния… После обеда заставил себя написать два скрипта, буквально из-под палки. Понял один из источников "уныния" - отсутствие убежденности в том, что нужно писать. Ужас от разницы между что и как (что говорю и пишу и как говорю и пишу). Перечитывал свои главы о Литургии - в сущности то, очень немногое, что мне хотелось сказать, я уже, плохо ли, хорошо ли (скорее, по-видимому, плохо), сказал… A quoi bon [149] повторяться? Я всегда с восхищением и непониманием смотрю на таких людей, как Солженицын, до конца уверенных в том, что они делают абсолютно нужное дело, пишут и т.д. Абсолютное наслаждение от книги Clavel'a "Dieu est Dieu, nom de Dieu"…

* Понедельник, 10 мая 1976

Вчера после обеда в Бостоне: торжественная пасхальная вечерня в соборе, потом обычная программа доклад о семинарии.

Наслаждение от Нью-Йорка в весеннем ликовании. Чудесные улички, зашел в книжный магазин Rizzoli, купил "Русскую мысль", в поезде читал. Читая, вспомнил, как уже лет 8-9-ти, читая в Париже "Возрождение" и "Последние новости", все выходило так, что большевики "висят на ниточке". (Дон Аминадо: "Папа, как это так много большевиков могут висеть на одной ниточке?"). Пятьдесят лет эмигрантского самоутешения: "Так долго продолжаться не может…" Периодически эта надежда обостряется - в 30-е годы Солоневич, в 40-е "власовцы" и СБОНРы [150], теперь Солженицын. А "они все себе существуют" и "продолжаются".

* Пятница, 14 мая 1976

Чудовищная суета, беспросветная, этих дней. Почему-то вдруг буквально десяткам людей что-то нужно от меня… В душе и сознании из-за этого какое-то каменное отупение. Чувство такое - только бы дожить до Labelle.

* Пятница, 21 мая 1976

Вот уже неделю ничего не писал et pour cause [151]… Последняя неделя учебного года. Экзамены, чтение бесчисленных сочинений, заседания и т.д. Для памяти перечислю главное. В субботу 15-го - торжественное празднование американского двухсотлетия в Филадельфии. Два архиерея, пятнадцать вященников, моя проповедь. Как всегда - удовольствие от поездки.

В воскресенье 16-го - свадьба [студентов] Кати Томан и Васи Лихваря. Переполненная церковь, чувство действительно "семейного" торжества…

В понедельник 17-го - поездка в Пенсильванию, лекции, ночевка в бенедиктинском монастыре.

Во вторник 18-го - из-за отмененного полета за рулем весь день под грозами.

В четверг 20-го - чтение до беспамятства студенческих сочинений. Прыжок в Нью-Йорк, на радиостанцию…

* Четверг, 27 мая 1976

В этой тетрадке я часто жалуюсь на суматоху и раздавленность делами, Но, кажется, ни та, ни другая никогда еще не достигали такой напряженности, как в эти последние дни. Пишу это перед очередным отъездом - на два дня в Бостон, на заседание православного богословского общества… За эту неделю хочу отметить -

В субботу 22-го Commencement [152], окончание учебного года. Чудный солнечный день. Две хиротонии за Литургией. Молебен. Акт. Все хорошо и без "затычек"… Сразу же после Акта, в пять часов дня, мы с Л. укатываем на море Easthampton, где проводим во всех смыслах изумительный weekend. Океан, под ярким, совершенно безоблачным небом. Завтрак в Seaside Restaurant в Sag Harbor. Пляж. Песок. Солнце. Блаженство. Вернулись в понедельник вечером.

* Бостон. Пятница, 28 мая 1976

Пишу в доме Олега и Жени Померанцевых. Только что кончили заседание в греческой семинарии.

Ночевал у Померанцевых. Утром - кофе в саду. Само утро - одно сплошное ликование листвы и солнца.

Все эти дни читаю - как отдых, для равновесия - третий том "Les Cahiers de la Petite Dame" [153].

* Суббота, 5 июня 1976

Давно по-настоящему ничего не записывал. Но не потому, что "нечего писать", а потому, что в эти суматошные дни и недели все равно не удалось бы записать по-настоящему мысли, что приходили в голову, ту, никогда во мне, в сущности, не прекращающуюся reverie, в "рекордировании" [154] которой единственный смысл этой тетрадки. А теперь, пожалуй, уже не нагнать.

На этой неделе - отдание Пасхи и Вознесение. Оба дня, все службы - прошли чудно, дали полную меру радости. Живу в литургическом раю… И еще раз за эти дни почувствовал, до какой степени это литургическое "инобытие" существенно для простого бытия, дает этому последнему его terms of reference [155].

Кончил третий том Cahiers de la Petite Dame. Все с тем же одновременно и интересом, и раздражением. Эта утонченность, это умение всю жизнь, во всех ее мелочах, претворять в objet d'art [156] и вместе с тем поверхностность и всех этих "исканий", "мучений", всей этой, в конце концов, игры.

И то же чувство, хотя и с другим оттенком, при чтении теперь третьего тома "Le Temps Immobile" Claude Mauriac'a ("Et comme l'esperance est violente…") [157]. "Александрийство". Иногда думаешь, что все это (современная французская литература) - одна сплошная, хотя, возможно, и бессознательная поза. И как легко они все и в себе, и друг у друга находят "la grandeur" [158]. А именно grandeur-то никакого во всем этом и нет. И, однако, по-человечески рассуждая, насколько же все это "приятнее" читать, чем "Новый Журнал" (вчера получил №122).

Вчера утром в Evanston около Чикаго], где я был Commencement speaker в Seabury Western Seminary [159]. Прилетел в Чикаго накануне вечером. Ужин с профессорами. Ночь в старомодном Orrington Hotel. Вечером, после ужина, пошел пройтись по местам, памятным с 1954года. Знакомое, любимое чувство depaysement [160] - один, в незнакомом городе, прохладной летней ночью. "В такие вот часы…" [161]. Ослепительное утро. Церемония в епископальной церкви тоже наполняет меня ностальгией, переносит в Англию 1937-1938гг., особенно знакомые с тех пор гимны и пение их с органом, всегда меня вдохновляющее. Следя за службой - очень хорошей, "традиционной", торжественной, думал о каком-то коренном, так сказать "безвыходном" благополучии, присущем христианскому Западу, может быть, лучше сказать - неисправимой "буржуазности" западного христианства. Все слова, обряды, молитвы предполагают, являют, дают ощутить какую-то бесконечно высокую трагедию, но именно трагедию (в греческом смысле этого слова). То, что раскрывает Бог людям, - неслыханно, невозможно, и трагедия именно в этой неслыханности, которой уже не уместить без остатка, без некоего раздрания в жизнь. Ибо тут все превышает и потому раздирает жизнь - и радость, которой "никто не отнимет от нас…" [162], этот дар. Христианство подлинное не может не "отравить" души этим раздранием, и это и есть "эсхатология". Но, вот, не чувствуешь ее в этих гладких церемониях, где все "на месте", все "правильно", но из всего вынута эта эсхатологическая "запредельность". Может быть, это и есть основное духовное свойство всякой - в том числе и религиозной - буржуазности: закрытость к "трагизму", на который обрекает, так сказать, само существование Бога.

Сначала, глядя на этих чистеньких, благополучных "буржуев", благочестиво, стройными рядами подходивших к причастию, я думал, что не хватает тут "бедных" и "страдающих". Потом почувствовал, что дело не в этом. В византийской Св. Софии, наверное, было в тысячу раз больше и золота, и богатства, и "душевного ожирения". Но вот не была Византия "буржуазной". Всегда оставалось (и в Православии остается) в ней это чувство абсолютной несоизмеримости, это знание о том, что в конце концов - "il n'y a qu'une seule tristesse…" [163], ощущение зова, дуновения, которых не свести ни к "социальным проблемам", ни к "месту Церкви в современном мире", ни к обсуждению "ministry" [164]…

И, может быть, действительно "бедность" - центральный символ. Ибо не в экономическом факте "бедности", а в самом подходе к ней, к восприятию ее. Запад решил, что христианство призывает к борьбе с бедностью, то есть к замене ее хотя бы относительным "богатством" или хотя бы "экономическим равенством" и т.д. И на это уходят все силы души… А христианский призыв совсем, совсем другой: к бедности как свободе, к бедности как "знаку", что душа ощутила и восприняла невозможный (и потому для мира - трагический) призыв к Царствию Божьему…

Не знаю. Все это трудно выразить. Но так ясно чувствую, что тут другое восприятие самой жизни и что "буржуазность" во всех ее измерениях (а есть "буржуазность" религиозная, богословская, духовно-благочестивая, культурная и т.д.) слепа к чему-то главному в христианстве. И что об этом, в сущности, все споры, хотя спорящие этого как раз и не знают.

* Понедельник, 7 июня 1976

В субботу после обеда звонок от Андрея: скончался в Лозанне дядя Игорь Троянов… Андрей сообщает, что он и Лика приедут в Labelle в июле.

Спокойный weekend: последние четыре скрипта для "Свободы"! Уборка книг. В воскресенье вечером преуютнейший ужин вчетвером - с Сережей и Аней в ресторане] La Cremaillere.

Сегодня утром, после радио "Свобода", свидание в кафе Biltmore с Владимиром Рифом и его женой. Не находят работы, пособие кончилось. Бодрятся, но в глазах паника и мольба. Но что я могу сделать? Жалость к этим "диссидентам", ждавшим столько от Америки!..

В "Русской мысли" разгром Синявского ("Прогулки с Пушкиным") Ю.Павловским. Там же некто П.Варсонофьев (не Коряков ли?) лукаво и с какими-то инсинуациями критикует мой "холодно блестящий" и "холодно умозрительный" "Ответ Солженицыну" в Вестнике 117.

В "Нью-Йорк Таймс" (Book Review) - разбор новых книг о Л. Джонсоне, Дж. Кеннеди, Рокфеллерах. Удивление от этого страстного желания развенчания, огрязнения, "спекуляции на понижение"…

* Вторник, 8 июня 1976

Сегодня ровно четверть века тому назад, около 12ч. дня, мы уехали с парижского вокзала] Gare St. Lazare в Шербур, погрузились на пароход Queen Mary и отбыли в Америку. Утром сегодня, проснувшись, думал: а почему же, собственно, мы уехали? Удивительно все-таки, как самые важные, самые "судьбоносные" решения принимаются не умом, не путем убедительной, логической аргументации, а каким-то иным путем… Вчера по случайному совпадению читал в радио "Свобода" свой скрипт об откровении, пытался объяснить, что именно произошло, например, с Авраамом. Какой зов он услышал (встань, иди) и как?.. Вся жизнь - на глубине - цепь вот такого рода "откровений". Да, конечно, были "веские" причины: трое детей, невозможность оставаться в разваливавшейся "избе" в L'Etang la Ville под Парижем… Но ведь и ехали-то мы, в сущности, на почти полную неизвестность! Какой-то таинственный приход в Астории [165]… Был "зов" - от Флоровского. Была удушающая атмосфера в Богословском институте. Все это, однако, вряд ли было бы "причиной", если бы не какая-то внутренняя "волна", не выбор, сделанный почти подсознательно, на глубине. Своего рода "встань, иди…".

Вчера после обеда - чтение экзаменов. Уныние от удручающего уровня и, главное, от этого "попугайного", риторического богословия. Формулы, слова, утверждения - за которые ничем не "заплачено", никаким усилием сознания, внутреннего слуха, внутреннего зрения. Православие - это какое-то сплошное "упоение" музыкой форм - богослужебных, словесных, духовных… Я всегда замечал: достаточно то же самое попытаться оторвать от "формы", хотя бы для того, чтобы прорваться к "содержанию", и - ничего не остается. Оказывается, только форма-то и чаровала, и была нужна… Ненависть к вопросу: "Что же все это значит?", испуг перед этим вопросом (и сразу же злобные вопли - ересь! модернизм!). Вот уж действительно - "навеяли сон золотой…" [166]. В субботу - молодая урожденная американка [не говорящая по-русски], обратившаяся в Православие, которую я когда-то венчал: "Мы ходим на русскую службу, и это нас очень удовлетворяет…" Выходит так: лишь бы как можно более непонятно!

* Среда, 9 июня 1976

Вчера начал "разговоры" ровно в девять утра и кончил в четыре дня! Весь день! Потом, конечно, голова идет кругом и ни на что не остается сил...

Вечером у нас ужинают Миша и Анека, Сережа, Коля. До полуночи по телевизии - последний день primaries в Калифорнии, Охайо и Нью-Джерси. Всегдашнее удивление этому всеобщему принятию "правил игры". Бороться на смерть, а в минуту, когда голосование решило все, моментальное "смыкание рядов". Америка: столько раз за один день ругаешь ее и восхищаешься ею!

Жара: началось это тяжелое, мокрое нью-йоркское лето, и мы считаем часы до отъезда в Labelle.

Миша мне о моем "Ответе Солженицыну": "Ты пойми, ты подходишь к вопросу о старообрядчестве с церковной, а он - с русской точки зрения…" То-то вот оно и есть…

Три религиозные "реальности":

Религия закона - "нравственных устоев общества".

Религия "помощи" и "священности" - от духовной помощи до терапии.

Религия Царства Божьего.

Последняя может - преображая их - вместить две первые. Эти две, однако, отрицают (бессознательно - из-за общей "терминологии" и "символов") последнюю.

* Пятница, 11 июня 1976

Вчера почти целодневное заседание совета профессоров. Несколько "подводных камней", которые удается удачно обойти. Из-за этого - напряжение, усиленное благодаря ужасающей жаре и сырости. Вода буквально висит в воздухе…

Читая "Le Temps Immobile" Claude Mauriac'a [167], все спрашиваю себя: что меня так раздражает в его описании своего все усиливающегося перехода в gauchisme [168], участия во всевозможных манифестациях, протестах и т.д.? Почему так омерзительно звучит для меня это самобичевание, это умиленное перечисление "des camarades fraternels" [169], это возмущение судьбой алжирцев в парижском гетто? В чем столь явственно ощущаемая мною ложь? Стараюсь ответить себе на этот вопрос беспристрастно, не от подсознательной "правизны". Думаю, что первое и главное - это mauvaise foi [170], это - типичное для западного и буржуазного интеллектуала - восторженное оплевание своего "класса", жажда дешевого самоосуждения и покаяния… Затем это какое-то странное принятие "левого" (а может быть, тоже и "правого") догмата, что всякая "проблема" человеческого общества обязательно решается борьбой, и это значит - отождествлением кого-то (власти, класса и т.д.) - безоговорочным и абсолютным - с врагом, то есть отвержение принципа компромисса, который до сих пор один оправдал себя в плоскости общественных проблем (Америки). Это, наконец, - именно сама эта "абсолютизация" проблем, по самой своей природе "относительных", неразрешимых в плане "абсолютизма" (например, проблема тюрьмы, проблема меньшинств в данном обществе и т.д.). Мориак и его "интеллектуальные" менторы - во "власти" и только в ней видят l'ennemi a abattre [171] и как будто не замечают, что те пресловутые "массы", от имени которых они будто бы действуют, совершенно не разделяют их нравственного возмущения, да, попросту говоря, интереса к этим проблемам…Но, Боже мой, как зато они нравятся друг другу, умиляются друг другу, с каким детским удовольствием "сопротивляются" полиции и читают о своем геройском сопротивлении в газетах…

* Суббота, 12 июня 1976

После двух чудовищно душных и мокрых дней - рай земной! Прохладно, солнечно, легко, светозарно… Утром - один в церкви, готовя ее к Троице, переоблачая престол, жертвенник из белого, пасхального - в зеленое, "пятидесятнее"… Всегда люблю это время в пустой церкви, это "приуготовление"…

Вчера, после дня, целиком проведенного в моем кабинете (десятки последних писем, англиканки из Джорджии, заседание отдела внешних сношений, исповеди и т.п.), ужин с [греческим] архиеп. Иаковосом. Длинный, довольно-таки "отвлеченный" разговор о судьбах Церкви, о Константинополе и т.д. Вечером, в ожидании Л., дочитывание, но уже не только с раздражением, но и со скукой, Мориака.

* Labelle. Среда, 16 июня 1976

Вот мы и в Labelle, в который раз? Считаю: двадцать пятое лето! И впечатление такое, что с каждым годом промежуток между отъездом отсюда осенью и приездом летом все короче и короче. Словно вчера уехали. Старость? Не знаю. Знаю только, что с каждым годом - сильнее чувство благодарности за это озеро, за эти березы, тишину, счастье…

Троица прошла чудно, в свете изумительных, по свету и прохладе, дней. В понедельник, на Духов день, суета: до обедни причащал студента] Алека Лисенко в больнице] Yonkers General. Потом Литургия. За нею - стремглав в Нью-Йорк, наговаривать в "Свободе" последние скрипты. Так что выехали в четвертом часу. Всю дорогу - серенькая, туманная погода. В Монреале, куда приехали в десять часов, страшная жара и духота. Ночевали у Вани и Маши Ткачуков], у которых остались и весь вчерашний день, так как в восемь вечера приход праздновал день именин Вани и награждение его золотым крестом. Утром - в городе. Все та же жара, солнце и духота. На душе, однако, совсем особенное, неприкосновенно-праздничное чувство первого дня каникул, свободы. У Flammarion [172] покупаю M.Foucault "Les Mots et les Choses" [173]. Ничего о нем не знаю, но Клавель приравнивает его к Канту(!), а Клод Мориак влюбленно описывает его - на трехста страницах - в своем третьем "Temps Immobile"… Все то же любопытство: к gauchisme как освобождению от "идеологизма" и, в первую очередь, от Маркса и Фрейда… Новая "антропология": увидим…

Завтракаем втроем - с маленькой Верушей - в Altitude [174]. Все тот же праздник. Вид на раскаленный, расплавленный город.

Вечером молебен, "трапеза", все "как полагается". Во время молебна, стоя в церкви, слушая хор, молитвы, глядя на иконостас, на вечерние лучи сквозь цветные стекла, думал: Церковь - это, прежде всего, поток, непрерванность потока, звука, мелодии. Можно и нужно восставать против обессмысливания их в восприятии, сознании, благочестии, но - не будь этого потока и этой непрерванности, не было бы того, "во имя чего" можно и нужно восставать… Думал об этом, прочтя днем несколько страничек Foucault, на которых (как, впрочем, и у Morin "Le paradigme perdu" [175], и у Levi-Strauss и др.) все как будто всегда начинается с какой-то tabula rasa. В том, следовательно, смысл этого "потока" Церкви, что в нем всегда можно найти "образ неизреченной славы", ту трансцендентную реальность, вне которой человек все равно "разваливается", сколько бы Кантов ни появлялось… Пускай этот поток загрязняется - языческим благочестием, приходскими комитетами, узким "богословием", ни истина, ни сила потока от этого не уменьшаются. "Всякий, кто жаждет, да приидет ко Мне и да пиет…" [176]. Чувство благодарности, радости и твердости от этого.

В Labelle приехали уже в первом часу ночи. Все время грозы, духота. Дом чистенький и бесконечно приветливый, каким мы его оставили. Сегодня с утра разложились, я расставил книги, "организовал" ящики стола и вот пишу. Льяна пошла спать в маленький дом. За окнами дождь и все время грохочущий то близко, то далеко гром. Перед глазами на стене: о.Киприан, читающий на фоне солнечной листвы, пасхальное евангелие у Кламарской церкви, о.М.Осоргин, бегущий по [улице] rue de l'Union, Карташев, о.Н.Афанасьев, милый Карпович.

* Четверг, 17 июня 1976

С утра - райская, "северная" погода. Чувство огромного счастья просто от того, что здесь. Убирал церковь и, убрав, все как-то не мог уйти… Вот оно, настоящее temps immobile [177], то есть проблеск вечности…

Вчера читал Сартра (Situations, II, где он говорит о себе). Вдруг ясная мысль: какой это был бы и христианин, и богослов, если бы не parti-pris [178] против Бога! Как все у него для этого есть, все было ему дано: и щедрость, и равнодушие к благам земным, и сострадание, и жертвенность, и, last but not least [179], - огромный ум. И все он направил сознательно против Бога. Почему: Вопрос нашей "культуры"…

* Суббота, 19 июня 1976

Читаю - с трудом и с увлечением - книгу М.Фуко "Слова и вещи". С трудом, потому что, увы, не привык к этому сложному языку, да и всегда был относительно слаб в отвлеченностях. С увлечением, потому что, читая, чувствую все время, что здесь что-то очень для меня важное, хотя бы часть ответа на центральный для меня вопрос - о символах, знаках, языке и их соотношении с реальностью и с опытом этой реальности. О богословии как языке, речи… О природе этого языка. Все это очень своевременно - в связи с моим] докладом для Афин ("Witnessing the Dynamics of Salvation" [180] - название странное, навязанное, но именно оно-то и направило меня на раздумья о "языке", о самом этом "witnessing"). Богословие предполагает некий общий язык с культурой, внутри которой оно witnesses [181]. Но у современной культуры - и в том, мне кажется, ее особенность - нет общего языка. Все ее языки "идеологизированы" и в меру своей "идеологизации" непроницаемы друг для друга. Единство современной культуры не в языке (как всегда было раньше), а в чем-то другом. В чем? Может быть, можно сказать: в "символах"… Объяснить.

* Воскресенье, 20 июня 1976

Первая вечерня, первая Литургия. Серо и душно.

* Мексика. Суббота, 21 августа 1976

Пишу это перед окном с видом на главную площадь Мехико. Налево огромный собор барокко, напротив дворец. Восемь часов утра. Дождь.

Прилетел сюда вчера поздно вечером из Labelle. Как всегда, летом ничего не записывал; как всегда, в Labelle главное почти невыразимо и неописуемо - погружение, ежедневное, в лабельский "микрокосм": озеро, небо, леса, холмы, почти ежедневные прогулки с Л. по любимым дорожкам, в любимые деревушки.

Три недели присутствия Андрея и его жены] Лики.

Писание, сначала, доклада для Афин (куда не поехал: вдруг почувствовал, что десять дней на конференции православных богословов - просто невозможно!), потом очередной главы "Литургии".

В общем - чудное лето, несмотря на множество дождливых дней, две поездки в Нью-Йорк и мелкие [трудности].

Сюда приехал на три дня по приглашению вл. Димитрия и епископа Хозе. Что-то вроде "дружеского визита".

9.30 вечера. Длинный день "в Мексике". Утром за мной заехал еп. Хозе, и мы втроем - с еп. Димитрием - поехали сначала пить кофе. Погода серая и мокрая - нет-нет падает дождь. Город наполовину "американский" - и в ту же меру безобразный, наполовину "сам с усам", с европейским налетом. Среди новых, бесцветных зданий то тут, то там старые с выкрутасами здания, балконы, удивительные окна. Но больше всего удивляешься не городу и даже не бесчисленным церквям барокко, а людям, то есть самим мексиканцам…

* Воскресенье, 22 августа 1976

Вчера одолела усталость. Сейчас 6.30 вечера, и я только что вернулся в свою гостиницу] "Majestic" после длиннейшего дня. Но вернусь сначала ко вчерашнему. Весь день - до "банкета", о котором ниже, - прошел в прогулке по городу с вл. Димитрием. Собор, церкви - с вызолоченной внутренностью, центр города, опера, бульвары. Как всегда, новое место рождает интерес: все то немногое, что знал об истории Мексики и что никогда не волновало, оживает: остатки храма ацтеков и тут же изумительный макет этого грандиозного сооружения, испанское владычество, революция, новая Мексика. Вдруг начинаешь жалеть, что так мало знаешь, ибо, ходя под этим низким небом, в этой толпе, вдруг чувствуешь вес всей этой истории, целого мира… Я плохой "турист" и равнодушен к достопримечательностям, но меня всегда волнует погружение в любой, за минуту до того] чужой и чуждый мир, желание понять и "пережить" его.

Город, скажу еще раз, безобразен в своем неряшливом, американском модернизме. Но за этим безобразием чувствуется еще совсем недавно оживлявшая его "душа". И ритм его, толпа, длинные улицы с lampadaires [182] - не американские.

То, что больше всего "заметилось", удивило и потому осталось: невероятная молодость толпы. Словно 90% населения состоит из двадцатилетних.

Необычайная привлекательность этих людей: красота глаз, у каждого свое лицо, своя повадка, и у всех - благородство. Нет кошмарных стареющих завитых американок, нет чувства "одиночества в толпе", столь сильного в Нью-Йорке. Нет казенного смеха, напускного доброжелательства. Действительно chaleur humaine [183] и прирожденное человеческое достоинство. Чудные, смуглые дети с такими черными глазами! Два дня любовался людьми. На этом фоне - туристы кажутся недопустимым явлением…

В 2.30 едем на "банкет" в честь вл. Димитрия и меня. "Банкет" у очень простых людей, в очень маленькой квартирке. Человек двадцать - все православные мексиканцы. Но такого радушия, такой простоты и всего этого - с таким достоинством и подлинным аристократизмом я даже и представить себе не мог. Тут же гремит "оркестр" из четырех человек, масса еды, масса питья, но все в каком-то удивительном "тоне". Молодой диакон читает поэму об Иисусе Христе, словно поэзия, как и музыка, - органическая часть жизни, а не "культура". Хозяин поет. Какая-то молодая женщина танцует изумительный по целомудрию, соединенному со страстью, мексиканский танец. И во всем подлинная и радость, и бессознательная глубина, и, самое главное, - доброта.

В 7 часов - вечерня в недостроенном соборе. Служат молодой священник и молодой диакон. Волнение от этого "мексиканского Православия", так наивно, по-детски, доверчиво и целостно принятого. Все бедно и все сияет, и всюду - эти черноглазые дети, отдающиеся тебе с какой-то ангельской легкостью и красотой.

Только в десятом часу попадаю обратно в отель, разбитый, но совершенно счастливый.

Сегодня утром - в первый раз солнце и голубое небо. Длинная архиерейская Литургия - с двумя архиереями… Стоя у престола, думал: во всей этой толпе я - единственный православный по рождению. А, смотря на лица старых женщин, прекрасные своей строгостью и человечностью, все мысленно повторял: "Скрыл от мудрых и открыл младенцам…" [184]. Полнота радости.

В 3 часа - снова банкет, на этот раз в огромном "народном" ресторане. Мы прослушали четыре оркестра, игравших для нас… Поразительная атмосфера - толпа, шум, веселье, и ни йоты вульгарности. Опять пошел дождь. Опять прояснело - так что, возвращаясь в отель, видели цепь гор на горизонте, вулканы.

Сейчас сижу у окна с видом на "площадь Конституции" - огромную, строгую. Налево - иллюминированный собор. Огни фонарей расплываются в мокром асфальте. Еще одно прикосновение - к таинственной по своей глубине и божественности жизни…

* Понедельник, 23 августа 1976

Начинаю мой третий и последний день в Мехико. Вчера вечером длинный разговор с вл. Димитрием - о Церкви, о Мексике и т.д. С ним легко и хорошо. Потом один - часов в 11 - гулял по площади и прилегающим улицам. Старался "нащупать" своеобразие атмосферы этого города по отношению к США. И тут, и там корни в Европе, а различие разительное. Думаю (tentatively [185]), что различие это в последнем итоге "вероисповедное". У Мексики - корни католические, у США - протестантские. Это разница в самом подходе к жизни, в ее восприятии и ощущении.

Протестант знает грех, знает, что он изгнан из рая, но рая самого не знает и помнит. Католик (и православный) - знает грех, знает, что он изгнан из рая, но помнит рай. Поэтому протестанту ничего в мире не напоминает рая. Он "строит" полезную, удобную, комфортабельную и т.д. земную жизнь, но которая ни в одном своем "аспекте" не напоминает, не являет, не открывает рая. Он живет в "падшем" мире, но уже и не "отнесенном" к тому первозданному, радостному, божественному. Он связан с миром разумом, знанием, анализом, но не верой, не "сакраментальной" интуицией…

Католик, даже "секуляризированный", - помнит, ощущает. Все эти, даже безвкусные, раззолоченные, разукрашенные, храмы - и тоска по раю, и кусочки рая, радости, "добро зело". И все это продолжает "веять" над их культурой, городами, жизнью…

Коммунизм, утопизм торжествуют или хотя бы привлекают в "кафолических" странах - потому что в них есть "мечта". И он бессилен в протестантских странах потому, что в них никакой мечты нет, а есть прилежный, добротный "реформизм".

Протестантизм есть отрицание Церкви как рая, в этом его грех и ересь. А теперь за ним тянется католицизм со своим нудным "message social" и "servir le monde" [186].

Жить удобнее в протестантском мире. Только жизнь эта изнутри тяжела - и потому насквозь пронизана "душевными заболеваниями". Человек не может жить без памяти о рае. Он погружается в ужас, в страхование, в тоску. Он теряет себя. Ужас современного мира: поляризация между Швецией (гарантированное земное благополучие без мечты) и коммунизмом.

Начал писать в восемь утра, кончаю в десять вечера. Утром поездка на индейские пирамиды, 50км от города. Очень сильное впечатление от этого грандиозного - "космического" - замысла: пирамида солнца, пирамида луны, храм - и всюду были человеческие жертвы. Под этим впечатлением купил даже в лавочке историю Мексики по-английски.

На обратном пути "портик трех культур", на месте, где 13августа 1521года были разбиты Кортесом последние ацтеки. Удивительная надпись:

"No tu triumfo ni derrota
Fue el doloroso nacimento
Del pueblo mestizo qui es
El Mexico de hoy" [187].

И страстная "лекция" - в автомобиле - молодого диакона-мексиканца об испанском завоевании, о росте Мексики…

Завтрак - на совсем другом конце города - с еп. Хозе (еп. Димитрий уехал рано утром), двумя его диаконами и милейшим Петром Микуляком, весь день бывшим моим переводчиком.

Днем отдых в отеле - уже чувствую усталость от всех этих поездок, разговоров, напряжения. Поздняя прогулка по городу, кишащему народом, с П.Микуляком. Завтра рано утром - отлет в Нью-Йорк.

* Crestwood. Вторник, 7 сентября 1976

Последний день лета! Завтра начинаем учебный год. Вернулись из Labelle неделю тому назад, и все эти дни - приведение в порядок дел, планы курсов, заседания в семинарии. Погода, слава Богу, изумительная - легкая, солнечная, прохладная…

Чтение за эти недели: "История Мексики" (Parkes, History of Mexico), и Albert Moutin "L'Americanisme" [188] (1904). Размышления, в связи с обеими книгами, об ужасе христианской истории…

Радостное ожидание лекций, семинарской "рутины" - в июне все это казалось страшным…

Только бы сохранить мир на глубине, в душе, не дать победы суете…

* Пятница, 10 сентября 1976

Смерть Мао. Реальная возможность, что Л. предложат место headmistress [189] в [школе] Spence. Письмо от Никиты. Суматоха и собрания в семинарии.

Смерть Мао. Несколько страниц в "Нью-Йорк Таймс". И, несмотря на весь этот поток информации, оценок, гаданий, - чувство: как трудно все понять по-настоящему, в каких потемках мы живем, какая на деле тайна - "история". Меня поразила одна подробность: John Service, знавший Мао в сороковых годах, пишет об оценке его успеха китайцами. Один ответ: "He saw far…" [190]. Иными словами, побеждает тот, кто смотрит вдаль, не дает себе "раствориться" в "актуальности".

Местопребывание Солженицына в Вермонте "раскрыто" американской прессой. В "Нью-Йорк Таймс", однако, ни слова. Неужели они ему мстят? В своем письме Никита защищает "засекреченность" С. (которую как таковую я и не осуждаю, а только высказывал сожаление о его подозрительности).

* Суббота, 11 сентября 1976

Прохладный солнечный день. Утром Литургия. Вчера почти весь день встречи, по очереди, с новыми студентами. Почти все на вопрос о религиозных "корнях", то есть о семье, родителях, говорят: никаких. Родители - вне религии… Религиозная "беспочвенность" современной Америки. Тем удивительнее эта cheminement de la grace [191] в молодых.

Два - из русских эмигрантских семей. Страшное свидетельство о том, как старшее эмигрантское поколение в Церкви видело только что-то "для себя".

Из этих разговоров можно было бы сделать целую книгу.

Вчера, после бесконечного дня в семинарии, ужин с Сережей и Маней в [ресторане] Le Biarritz. Удовольствие от общения с ними.

Читаю "Повесть о Сонечке" Марины Цветаевой. Утомляет эта все время нажатая педаль, нескончаемый восторг…

* Среда, 15 сентября 1976

Вся неделя прошла в суете, и суете "аритмической", так что мечтаю пусть и о занятых, но буднях…

В воскресенье в Syosset, на серебряной свадьбе Губяков. Служил молебен, говорил слово. Вечером ужинали в Нью-Йорке с Таней Варшавской. В понедельник первые лекции, затем опять - прием новых студентов, вечером длинная архиерейская всенощная с выносом креста. Вчера, во вторник, Литургия с посвящением в дьяконы Васи Лихваря, а в три часа дня - первый совет профессоров. Постепенно "погружаюсь", иногда такое чувство: с головой - в это безостановочное напряжение, напор тысячи дел и делишек. Вечером - открытие вечерних курсов и заседание.

Погода жаркая и сырая.

* Пятница, 17 сентября 1976

Перед отъездом в St. Louis и Kansas City (лекции). Вчера Епископальная конвенция приняла "канон" о допущении женщин к священству. Епископы голосовали 2/3 за и 1/3 против, духовенство и миряне: немного больше 51% за, остальные против. Звонок вечером от Rayburn'a: зовет на какой-то протест в Миннеаполис в понедельник вечером. Я должен был лететь в Миннесоту в воскресенье из Канзаса. Но вчера решил, что этого не нужно. Это огромная, в сущности - мистическая трагедия, и было бы отвратительно ее "эксплуатировать".

Если бы выразить все это одним словом, то я сказал бы: торжество чего-то, прежде всего, пошлого. Низкопробной уравниловки, страха перед "современностью". Ничего глубокого и подлинного. И сам факт, что об этом голосовали! Однако противники этого "канона" кажутся мне столь же мелкотравчатыми, и почему я не хочу ехать… "Блажен муж…" [192].

Вчера долго на малом синоде. Потом час у Арсеньева, который в воскресенье ложится на операцию. La vieillesse est une defaite (ou un debacle?) [193]. Кто это сказал? Де Голль? La grande pitie de tout cela [194]: этого запущенного дома, одиночества, этой почти истерии, с которой он объясняет десятки портретов - прабабушка, прадедушка… "Был целый мир, и нет его", только один несчастный старик, судорожно цепляющийся за обломки…

Мелочи церковной, мелочи архиерейской, мелочи семинарской жизни, сколько их… Пришел сегодня с лекции и два часа в этих мелочах, телефонах, суете. А когда на минуту выкарабкиваешься из них, нужно писать скрипты. Где тут - "прилежати о души ваши безсмертней…"?

Изнуряющая мокрая духота.

* Понедельник, 20 сентября 1976

Длинная и довольно-таки изнурительная поездка на средний Запад. Пятница вечером и суббота - в Сент-Луис: retreat. Лекции, разговоры, вечерня в греческой церкви. Весь день на людях. В субботу вечером на автомобиле с о.Леко в Канзас-Сити, на торжество маленького нового прихода, составленного из бывших англикан. О. Джозеф Хирш. Боялся обращенческого "максимализма" и восторгов, но был радостно удивлен твердостью и спокойствием всего этого предприятия. Вообще, несмотря на усталость, радостное чувство - вот в этой дали, in the center of nowhere [195], несколько молодых священников наши бывшие студенты] - о.Хомяк (Сент-Луис), о.Леко (Мэдисон), о.Мэдисон (Канзас), о.Форсберг (Сент-Луис) и теперь о.Хирш - борются, работают, и что-то начинает расти, зеленеть. Чудная обедня в маленьком, накануне построенном храме св. Феодора Тарситского… И как фон всего этого - ширь, размах Америки, полей, огромных рек, огромного неба.

В пятницу ночью разговор по телефону с другом] в Миннеаполисе, на Епископальной конвенции. Чувство такое, что, несмотря на шок, большинство так или иначе "примирится". Во всяком случае размеры кризиса значительные. Я рад, что мне не пришлось погружаться в эту атмосферу.

* Среда, 22 сентября 1976

Вчера, в первый раз после многих недель, несколько часов за письменным столом: переписывая, заканчивая мою главу "Литургии" для Вестника. И сразу совсем другое настроение, чувство внутренней "упорядоченности".

* Пятница, 24 сентября 1976

Вчера вечером - дебат по телевизору между Картером и Фордом. Дебат не слишком интересный, хотя и хорошо вскрывающий сущность современной поляризации: Форд - за частную инициативу, Картер - за общественную "заботу". Правда - относительная - каждой из установок, неправда каждой - в полной изоляции от другой. Всегдашнее восхищение американской системой.

До этого утром в Нью-Йорке, в "Свободе", которая трещит по швам от интриг и превратилась в "корзинку с крабами"… Любимая пробежка по Пятой авеню до книжного магазина] Rizzoli. Купил биографию L.F.Celine. В поезде на обратном пути чтение французских еженедельников] L'Express и Le Nouvel Observateur.

В семинарии все, слава Богу, благополучно. Почти кончил личные встречи с новыми студентами (до сорока!). Удивительно: в 1950-е и даже 1960-е годы к нам поступали сыновья из "церковных семей". Теперь почти сплошь на вопрос о религии родителей ответ: никакой. Дети "потерянного поколения", ушедшего от всего во имя "американского успеха", махровым цветом расцветшего после войны.

Чудные прохладные, солнечные дни. Вчера шел от вечерни домой среди торжествующей красоты блестящих на солнце деревьев и думал: сколько незаслуженного счастья дал нам Бог.

Сегодня за утреней сказал маленькое слово о "hardening of heart" [196] (евангелие об учениках, удивлявшихся Христу, идущему по воде) - "ибо не вразумились чудом над хлебами, потому что сердце их было окаменено" (Мк. 6:52). Основной грех, основное препятствие на пути к Богу именно это "окаменение сердца".

* Суббота, 25 сентября 1976

Преп. Сергея Радонежского по новому стилю. Обедня в семинарии. За проскомидией поминая - вспоминал - в который раз! - одиннадцать лет моих на Сергиевском подворье. Вспоминал с радостью и благодарностью.

Письмо от мамы вчера - с волнением и беспокойством о том, что будет, если она уйдет со службы (денежно). Мучительная жалость к этой затравленности современной старости. Написал сегодня ей и Андрею о планах, как все устроить.

Хорошая полоса работы, и от этого бодро и светло на душе. Разочарование в Картере. Чем-то пахнуло дешевым и демагогическим. Начал биографию Сeline'a.

* Понедельник, 27 сентября 1976

После обеда вчера организационное собрание "кружка РСХД", устроенного о.Кириллом Фотиевым из "третьей" молодежи. Человек восемь - от семнадцати до двадцати шести-двадцати семи лет. Впечатление очень хорошее. Что-то подлинное. Читал вводный доклад об истории и "воздухе" Движения, после чего - долгая беседа. Увидим, что из этого выйдет, но уезжал домой радостный и вдохновленный.

На исповеди вчера Н.Н. говорит, что сделала аборт. Как обухом по голове! Чувство такое, что вдруг - сквозь болтовню о религии, о Церкви, сквозь все это поверхностное возбуждение - наталкиваешься на царство диавола, на всю его силу. И только тут ощущаешь всю меру нашего бессилия, нашей теплохладности.

* Среда, 29 сентября 1976

Ошибся тетрадью и перечитал несколько страниц из тетради 1973года. "Горная встреча" с Солженицыным, тогдашние чтения и волнения. А на глубине - "все об одном"… О том, что просвечивает в жизни, в мире все время, что одновременно и печаль (печаль по Боге), и радость, в их единственно чистом виде и потому - слиянии...

Много работал, писал эти дни, и, хотя из работы этой пока что ничего не вышло, сам факт ее - радостен и успокоителен.

Ужин вчера у президента Union Theological Seminary [197] с деканами нью-йоркских богословских школ. Еще немного, и мы все заснули бы от мертвящей скуки всего того, что обсуждалось. Зато приятно было мимолетное погружение, в свете нью-йоркского заката, в квартал, где мы прожили одиннадцать лет.

* Четверг, 30 сентября 1976

Разговор вчера перед вечерней лекцией с Андрюшей и Галей Трегубовыми, двадцати шести и двадцати семи лет, недавно из Москвы. Он еще даже не крещеный, но уже ходит на все наши вечерние лекции. Жадность к Церкви, знанию, истине, свету.

Читал книгу W.Stringfellow and A.Towne "The Death and Life of Bishop Pike" [198] и ужасался… Я знал (немного) Пайка, когда он был в Колумбии [199] и St. John the Divine [200]. Страшная жизнь: два развода, самоубийство сына, самоубийство любовницы, алкоголизм, уход из Церкви - и все это в книге представлено как какой-то подвиг, свидетельство… Дело не в осуждении - один Бог судит; дело в какой-то патологической искривленности современного сознания, в трагическом выборе и утверждении черного как белого и белого как черного… И все это во имя какого-то "self-fulfillment" [201], в ужасающей по своей слепоте ненависти ко всем "ценностям"…

* Вторник, 5 октября 1976

В пятницу - ранняя Литургия (Покров). Полдня на аэродроме] Kennedy, встречая архиеп. Василия Кривошеина, "гостя" семинарии на три недели. В субботу - Education Day с привычной суматохой и напряжением: архиерейской Литургией и целодневным погружением в толпу…В 2.30 несусь в Нью-Йорк на 57-ю улицу: доклад на конференции Конгресса русских американцев ("Русское Православие в Америке"). В 5.30 уже обратно в семинарию: вечерня и "благодарности…". В семьвечера - доклад о Православии на конференции "экуменистов". Дома в одиннадцать часов вечера (Льяна на weekend в Монреале). В воскресенье - в 6.30 утра пишу два скрипта. Литургия в храме Христа Спасителя. И там же в два часа доклад! Уф! Записываю все это, как пример… Чего?..

Продолжаю с волнением чтение книги о Пайке. Наряду все с тем же ужасом и раздражением на все это "духовное чтение" - некое восхищение верностью и любовью авторов. В конце концов Пайк перестает быть "символом", "носителем зла", становится объектом жалости. И еще чувство: "Блюдите, како опасно ходите…" [202]. Как много в мире расставлено демонических, черных мышеловок, разложено сетей. И стоит только прикоснуться, заглянуть, "заинтересоваться" - и вот сразу же начинает затягивать… Признак этих черных пиров: тусклость. В них все может казаться нормальным, но в них не проникает свет. Как комната, в которой наглухо закрыты ставни и задернуты непроницаемые шторы в солнечный день. Узость и теснота. Страх и страхование. И все непроницаемо свету… Между тем как "Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы" [203].

Разговор с Томом [Хопко] вчера о молитве, вернее о современной одержимости "проблемой молитвы". Я убежден, что и эта "современная" молитва - все та же гордыня, что в ней нет главного, то есть потери себя в Боге. Такой "молитвенник" и в молитве утверждает себя, ищет себя, любуется собой, доказывает себе что-то. И потому "интересуется" молитвой и все изучает ее "технику".

* Среда, 6 октября 1976

Сегодня Льяне пятьдесят три года! Как, куда "ухнули" все эти годы с той всенощной под преп. Сергия Радонежского на Подворье, в октябре 1940г., когда мы по-настоящему встретились (до этого едва были знакомы, кроме разве солнечного дня в Сорбонне в июле 1939г.) и на следующий день вечером я сказал кому-то: "Я встретил мою будущую жену"?

Ужин, вчера, с Тихоном и Мариной Трояновыми. Как всегда, разговоры о Церкви, об их общине francophone [204] в Женеве. Вечный вопрос: может ли что бы то ни было пробиться, "зазеленеть" сквозь мертвый пласт - этнического, языческого, номинального Православия? Думаю об этом, работая над предисловием к сборнику статей, на издании которого настоял Давид Дриллок. И другой "вечный" вопрос - о соотношении "пророчества", то есть обличения, "разрыва", - с Православием [205]. С одной стороны, мне так очевидно, что новое вино просто не вливается в ветхие мехи. С другой же - только через это ветхое, и даже - обветшавшее, дошло до нас то, о чем, во имя чего - нужно до зарезу "пророчество".

Кончил вчера книгу о Пайке. Вот он выбрал "пророчество" и кончил трагическим обвалом, распадом, тьмой. Не легко, ибо личной тайны, тайны личного пути нам знать не дано. А церковно: уход из Церкви, уход из священства, в тупики спиритизма и поисков "исторического Иисуса".

В воскресенье на 71-й улице вл. Никон с пеной у рта говорит мне об о.П. нашем бывшем студенте: он не умеет служить, отсебятина, открывает, когда не положено, царские врата и т.д. А я так хорошо помню, как в 1936-1937 году того же Никона, тогда молодого иеромонаха, перевели в Париж на rue Daru из Братиславы и два наших "дореволюционных", "посольских" старца - о.Николай Сахаров и о.Иаков Смирнов - целый год не разговаривали с ним за его попытки "оживить" приход. Теперь же - в восемьдесят три года - та же ненависть ко всему живому, сведение всего прихода к панихидкам и "вкусной, дешевой и обильной трапезе", приготовленной "нашими дамами".

Сегодня вечером - второй дебат между Фордом и Картером.

* Четверг, 7 октября 1976

Дебат Форда и Картера. Снова - очевидность относительной правоты и неправоты каждого, замутненная необходимостью для каждого отвергать как раз "относительность": "Я прав, ты не прав во всем…" Комментаторы после дебата хвалят: "This time he was more aggressive…" [206], как если бы это было главным качеством. Система, в которой каждый все время должен хвалить и рекламировать самого себя… Конечно, все это лучше, чем что бы то ни было остальное в мире, и все же - печаль "падшести" даже лучшего, от отсутствия в нем подлинности, вздоха, глубины. "Похоть очей, похоть плоти и гордость житейская" [207] - именно в лучшем, а не в худшем раскрывается глубина "первородного греха". Вышеславцев: "Трагизм возвышенного и спекуляция на понижение".

Письмо от мамы: сама признает ускоряющийся темп старения, слабости, невозможности помнить, сосредотачиваться и т.д.

* Пятница, 8 октября 1976

На приеме "Worldview" вчера днем. Еще раз - всегда удивляющая меня атмосфера "партийности". Тот, кто за Форда, уже на все 100% против Картера и vice versa [208]… И то же всегда это, непонятное для меня, ожидание "новой эры", эта вера в политику как силу, способную "спасать", "возрождать", "обновлять"…

Интервью Андрея Амальрика в "Русской Мысли" и в "L'Express". Его несогласие с Солженицыным: С. сохранил марксистскую веру в "идеологию", только теперь, по мнению А.А., "романтически-православную" и славянофильскую.

* Суббота, 9 октября 1976

Спокойное утро дома - при буре за окном! И, как часто бывает со мной, - почти полная невозможность сесть за работу. Все валится из рук, кажется ненужным. Чтобы "разогнаться", написал письмо Никите, теперь вот пишу это…

Ужин вчера у Трубецких в Syosset. До этого заседание департамента внешних сношений. Утром - длинная череда студентов, каждый со своей "проблемой". Может быть, именно поэтому, когда "отпускает", - ни на что не оказываешься способным.

"Религиозный опыт". Слушая других, стараясь их понять, убеждаешься в том, насколько этот "опыт" многообразен, насколько один отличен от другого - и это внутри одной и той же "веры", одного и того же "православия"… Что же говорить о других религиях!

* Понедельник, 11 октября 1976

Мучительный разговор в субботу с Н.Н. о совершенном ею аборте. Что говорить? Ужас от непоправимости случившегося. Прикосновение к бездонной печали греха.

Чудная служба вчера. После обеда ездили к Ане - в апофеозе солнечного света и яркой осенней листвы.

* Вторник, 12 октября 1976

Встречи, разговоры, звонки. Мне надоело жаловаться самому себе, но факт остается фактом. В этой постоянной спешке, в этом, сто раз в день, повторяемом вопросе секретарши: "Father, when can you see…?" [209] - никакая работа невозможна. А все попытки найти выход - бесплодны. That's the way it is [210]. Евангелие сегодня (Мученикам): "Терпением вашим спасайте души ваши" [211].

Ясные, лучезарные, холодные осенние дни.

Начало "ложной религии" - неумение радоваться, вернее - отказ от радости. Между тем радость потому так абсолютно важна, что она есть несомненный плод ощущения Божьего присутствия. Нельзя знать, что Бог есть, и не радоваться. И только по отношению к ней - правильны, подлинны, плодотворны и страх Божий, и раскаяние, и смирение. Вне этой радости - они легко становятся "демоническими", извращением на глубине самого религиозного опыта. Религия страха. Религия псевдосмирения. Религия вины: все это соблазны, все это "прелесть". Но до чего же она сильна не только в мире, но и внутри Церкви… И почему-то у "религиозных" людей радость всегда под подозрением. Первое, главное, источник всего: "Да возрадуется душа моя о Господе…" [212]. Страх греха не спасает от греха. Радость о Господе спасает.

Чувство вины, морализм не "освобождают" от мира и его соблазнов. Радость - основа свободы, в которой мы призваны "стоять" [213]. Где, как, когда извратилась, замутилась эта "тональность" христианства или, лучше сказать, где, как и почему стали христиане "глохнуть" к ней? Как, когда и почему вместо того, чтобы отпускать измученных на свободу, Церковь стала садистически их запугивать и стращать?

И вот идут и идут за советом (сегодня - с 7.30 утра, а сейчас десять: исповедь, разговор, разговор, разговор - итого четыре человека с проблемами, не считая просьб о встречах на будущее). И какая-то слабость или ложный стыд мешают сказать каждому: "Никаких советов у меня нет. Есть только слабая, колеблющаяся, но для меня несомненная радость. Хотите?" Не хотят. Хотят разговоров о "проблемах" и болтовни о том, как их "разрешать". Нет, не было большей победы диавола в мире, чем эта "психологизация религии". Доказательство: все что угодно есть в психологии, одно в ней абсолютно невозможно, немыслимо и недопустимо: радость.

* Среда, 13 октября 1976

Собрание профессоров с докладами наших "делегатов" - и архиеп. Василия Брюссельского - об афинской конференции православных богословов. Слушал и думал: какая странная эпоха, сколько "выдуманного" - редукция всего в Православии к "Отцам" и "духовности". Из них сделали каких-то идолов, какую-то панацею от всех зол. Торжество в наши дни сектантского только. Только Отцы, только "Добротолюбие", только Типикон… Убожество и какая-то глубочайшая несерьезность и бездарность всего этого.

Сегодня, идя к утрени, думал о глупости. Думал, что она, в сущности, является несомненным и самым страшным плодом "первородного греха" и даже, еще раньше, падения "Денницы". Диавол умен - говорят всегда. Нет, в том-то и все дело, что диавол бездонно глуп и что именно в глупости источник и содержание его силы. Если он был бы умен, то он не был бы диаволом, он бы давно "во вретище и в пепле" покаялся бы. Ибо восставать против Бога - это, прежде всего, страшно глупо. В каком-то из своих романов Сименон устами Мегре замечает, что совершает преступления, убивает только глупый: до чего же это верно… Все то, что составляет сущность зла: гордыня, зависть, ненависть, желание "свободы" ("будете, как боги" [214]) - все от глупости. Сталин - глуп, Ленин - глуп, Мао - глуп. Ибо, действительно, только метафизический дурак может быть так стопроцентно одержим будь то одной идей, будь то одной страстью. Только вот глупость, потому что она - упрощение, потому и сильна, "голь на выдумки хитра". Весь "падший мир" - это "глупость, хитрая на выдумки". Глупость - это самообман и обман. Диавол "лжец есть искони" [215]. Он извечно врет и себе, и другим. И это упоенное вранье кажется умным, потому, прежде всего, что оно быстро "удовлетворяет". Глупость всегда самодовольна, а самодовольство импонирует. Что, в конце концов, смешнее сейчас, чем идиотское казенное самодовольство коммунизма? Но ведь, вот, действует. Можно сказать, что в падшем мире преуспевает глупость, раз и навсегда самодовольно и нагло заявившая, что она умна, одевшаяся в "ум"…И именно потому и христианство, и Евангелие начинаются с "metanoia" [216], "обращения", "транспозиции" ума, с поумнения в буквальном смысле этого слова. И потому, наконец, так страшно, когда "религия", возрожденная Христом, наполнившаяся снова "светом разума" и ставшая "словесной службой", снова и снова выбирает глупость. В современной религии самое страшное - новое восстание против Логоса. Потому так много в ней - на руку диаволу.

Ум может "поглупеть". Глупость поумнеть не может. Ей нужен ум, но от ума она берет только его "механизм", его "хитрость", уменье (ведь даже застрелить человека нельзя без уменья). Этой роли, собственно, и подчинился современный ум, в этом его поглупение и падение. Он принял от глупости, что роль его только в как и никогда не в что, убедил себя сам в этом и стал с восторгом служить глупости. Стал ее "умом", ее "мотором", ее "успехом". Ум снабжает всякую глупость alibi, ибо он всегда готов, всегда умеет одеть ее в умное обличие. Он даже умеет (ибо в том-то и дело, что он все умеет) подлинное умное представить "глупым".

Сущность веры не в отрицании "ума" (который-де от диавола). Отрицание ума есть высшая и последняя победа диавола, торжество глупости в чистом виде, ибо с "отрицания ума" начинается сам Диавол. Сущность веры в исцелении ума, в освобождении его от покорившей его себе глупости. Но если трагедия и грех ума состоят в его порабощении глупостью, то трагедия и грех религии в том, что только в ней и через нее сохранились и сохраняются, если так можно выразиться, чистые дураки, то есть те, кто со страху отождествляют диавола именно с умом и для того, чтобы отделаться от диавола и бороться с ним, начинают с того, что отказываются от ума, изгоняют его из веры. Бессознательно, конечно, но думают они, в сущности, так: если диавол умен, то вера должна быть глупа. А так как диавол глуп, то в этой глупой вере снова торжествует он. Подлинно торжество зла есть торжество глупости во всем: и в "уме", и в "религии". Как опытный шулер так смешал карты, что действительно "сам черт не разберет" - где ум, где глупость. Разум с восторгом отдает себя оправданию любой глупости, и, так сказать, "глупости как таковой", признает и санкционирует все, кроме веры, раз и навсегда отождествленной с "глупостью". Религия столь же восторженно соглашается на противопоставление веры и разума, упивается собственной "иррациональностью", чувствует себя хорошо где угодно, только не в "разуме" (и гордится и хвастается этим и со сладострастием повторяет: "Это понять нельзя, в это можно только верить…"). И вот в мире и над миром царствует "князь мира сего", а в переводе на более простой язык: Дурак, Лгун и Мошенник. Не пора ли ему это сказать открыто и перестать верить в то, чего у него нет: в его ум?

* Четверг, 14 октября 1976

Разговор вчера, перед моей лекцией, с Виктором Осташковым, молодым "диссидентом", недавно из Москвы. Его привез ко мне Андрюша Трегубов, другой диссидент, уже слушающий в семинарии лекции. Осташков склоняется к буддизму. Короткий спор, восторженная реакция на лекцию (о крещении)… Удивительное - у обоих - горение, занятость главным, "единым на потребу".

Разговор с матерью Н.Н. (аборт). Что бы сказал Христос? "Иди и больше не согрешай" [217]? Почему нам все так сложно? От малой любви, малой веры?

* Понедельник, 18 октября 1976

Два дня в Ричмонде штат Виргиния. В субботу retreat в новом "миссионерском" приходе. О. Де Трана. Присутствует много англикан, и в центре споров - вопрос о священстве женщин. Постепенно, очень постепенно начинаю "чувствовать" контуры подлинного ответа. О.Георгий и Мэри Энн Де Трана показывают мне город, когда-то столицу южан. Я уже был в Ричмонде и раньше. Но любуюсь снова осенью, садами, колоннами и пропорциями капитолия, построенного Джефферсоном.

Вчера вечером, почти сразу после возвращения с аэродрома, собрание - прием у нас семинарских девочек. Все тот же вопрос: Церковь "должна" найти для нас дело. Мы должны перевоспитать Церковь. Безнадежность, плоскость этого подхода. Слава Богу, многие из них это чувствуют… Но живут они в эпоху, где все определяется "борьбой". И это извращает всякую перспективу.

Читал в аэроплане и в своей комнате, вечером, в Ричмонде Eric Sevareid'a ("Not So Wild a Dream") [218]. Думал: вот если бы Солженицын прочел несколько таких книг, прежде чем читать мораль "Западу" вообще и Америке в частности! Как все легко и просто издалека, с высоты птичьего полета.

Разгар действительно золотой, действительно багряной американской осени…

* Вторник, 19 октября 1976

Ужин у нас вчера вечером с архиеп. Василием Кривошеиным. Несомненно порядочный человек, открытый, терпимый и т.д. Но странное чувство: вот он провел не то пятнадцать, не то двадцать лет на Афоне, простым монахом, но, в сущности, ужинал с нами вполне светский человек, живущий хотя и прилично, но "церковной кашей", ограниченной всей этой смутой, современной церковной перспективой и ситуацией. В этом нет ничего плохого, ничего низкого, напротив - он кажется почти идеалом "образованного архиерея". Мои мысли не о нем, а о том, в чем последний смысл этих ученых копаний в мистическом опыте Максима Исповедника или Симеона Нового Богослова.

Сегодня утром - мороз, неподвижность, в прозрачном воздухе, золотых деревьев. И в этом свете, в этой красоте - банальные новости и объявления по радио кажутся хулой, безобразием, дьявольщиной…

* Среда, 20 октября 1976

Вчера вечером лекция о "молитве и богослужении". Лекция в конце концов против псевдорелигии, псевдодуховности, разлив которых меня ужасает. "Глазами своими будете смотреть и не увидите, ушами - слушать и не услышите… И не обратитесь" [219]. Это относится с абсолютной точностью к современным православным: подавляющее большинство их хочет другое, видит другое, слышит другое. Другое по отношению к тому, что Церковь дает видеть, дает слышать, призывает любить. Особенно ясно видно это в наших студентах, в этой молодежи, зачарованной именно "религией".

* Пятница, 22 октября 1976

Письмо от Никиты. В ответ на мои размышления об упадке православного богословия он пишет:

"…боюсь, что причины богословского упадка очень глубокие (и отчасти общие для всех религий). Большое творческое богословие как будто рождается от столкновения веры с крупными философскими сдвигами, так родилась (Ориген) и продолжалась патристика; возродилось богословие от встречи с немецкой философией, либо отталкиваясь от нее (славянофилы), либо претворяя ее (Булгаков). Сейчас нет оплодотворяющей системы. Господствующие течения - марксизм, фрейдизм, структурализм - все откровенно безбожны, а в итоге, как всякое безбожие, - бесчеловечны. Они только разъедают богословие. Отсюда те неизбежные редукции, о которых Вы так правильно пишете… Меня часто охватывает головокружение перед бездной между замыслом Бога о Православии и его малым значением в мире…"

Завтрак вчера с Сережей в ресторане напротив ООН. Всегдашнее удовольствие от общения с ним, любованье его умом, скромностью, добротой. И, вместе с тем, "уязвимостью".

Поездка в среду в Yale Divinity School [220]. Удовольствие от общения с умными людьми - после утомления дешевым триумфализмом, свойственным большинству наших студентов.

Маленький фон уныния в душе, и, как всегда, поразительный, "в самую точку" ответ на него Апостола и Евангелия.

* Суббота, 23 октября 1976

Первое - за много недель! - спокойное утро дома и даже некая растерянность от этого спокойствия. Привожу в порядок денежные дела. Только что позвонили Андрею в Париж. Радость от контакта с ним.

* Среда, 27 октября 1976

Вечер у Трубецких с вл. Сильвестром. Чтение вечером в кровати "Современных записок" (1929-1930гг.). Как далек от нас этот золотой век эмиграции! Несколько строчек Г.Адамовича: так, в этом тоне никто не пишет. Violence [221] и мелочность во всем, торжествующая в наши дни.

* Четверг, 28 октября 1976

Отождествление веры, христианства, Церкви с "благочестием", с какой-то одновременно сентиментальной и фанатической "религиозностью" - как все это утомительно, так же как разговоры об "уставе", о "духовности", весь этот испуг, рабство. "Жизнь с избытком" [222], Царство Божие - низведенные на степень благочестия. И за всем этим - этот страстный интерес к самому себе, к своей "духовности". Всегда занимающий меня вопрос - почему все это столь многих людей так неудержимо привлекает?

"Зато слова: цветок, ребенок, зверь…" (Ходасевич) [223]. Думаю об этих словах, смотря на золотые, пронизанные послеобеденным солнцем деревья за окном, на кошку, на идущих из школы детей. Это меня в сто раз больше обращает к Богу, чем все богословские и религиозные разговоры вместе взятые. И еще приходит в голову: "Qui vous a dit que l'homme avait quelque chose a faire sur cette terre…" [224]. Это эпиграф к книге H. de Montherlant "Le Service Inutile" [225], которую я прочел лет тринадцати-четырнадцати и которая навсегда поразила меня.

По Евангелию так ясно: Бога любят святые и грешники. Его не любят и, когда могут, распинают "религиозные" люди.

Сегодня в радио "Свобода" перед лифтом В.Ф.Р. неожиданно мне: "Признаюсь Вам, как священнику, - под старость все больше боюсь смерти…"

Полтора часа в городе сегодня. Радио. Покупки. Нью-Йорк под ярко синим холодным небом. Человеческие лица: почти все озабоченные.

* Пятница, 29 октября 1976

Вечером вчера у Алеши и Лизаньки В.[иноградовых] с Алей Солженицыной.

До этого на заключительном банкете епархиального съезда. Чувство как бы "уюта": столько уже своих! Чувство моей, нашей Церкви…

Сегодня после лекции студенты. Какие разные! Явно две тенденции: "охранительная" и "либеральная". Может быть, еще одна: серьезная… Исповеди.

* Вторник, 2 ноября 1976

Election Day [226]. Спрашиваю себя: почему я буду голосовать за Форда, а не Картера, за консерватора Бакли, а не либерала Мойнихена, за какого-то Капуто (консерватора), а не за Мейера и т.д.? Все те, за кого я буду голосовать, вне всякого сомнения глупее, в каком-то смысле уже и, возможно, "несимпатичнее" тех, за кого я не буду голосовать. И, тем не менее, мой "инстинкт" и даже совесть говорят: голосуй за тех, а не за этих. Доказать другому (например Тому [Хопко], с которым мы дружески спорили на эту тему в прошлую пятницу) я, в сущности, не могу: в споре я почти всегда теряю, и "инстинкт", и "совесть" трудно выразимы. И все же…

Всегда то же самое, самое трудное: "Испытывайте духов, от Бога ли они…" [227], "Берегите себя от идолов" [228], "Стойте в свободе" [229]. Слова, тексты - игнорируемые подавляющим большинством "религиозных" людей…

* Среда, 3 ноября 1976

Победа Картера. Весь вечер и полночи перед телевизором.

После часов, проведенных у телевизора, - восхищение этой системой, "вынимающей" из политики то, что делает ее злом: ненависть. Чудо Америки.

Это чудо Америки, а ложь, неправда, "первородный грех" ее в по-настоящему антихристианском культе богатства и отрицании бедности. Точнее: в утверждении, что счастье без богатства невозможно, в отождествлении счастья с благополучием. Поэтому, что бы ни говорила "риторика", - бедного Америка "не уважает", он для нее явление постыдное, страшное. Ее первым, основным мифом, поэтому, была вера в то, что каждый бедный может богатства достичь, "сделать себя богатым". Теперь, когда этот миф лопнул, его сменил другой: общество должно сделать бедных богатыми, "обеспечить" их, и спор республиканцев с демократами только в том, в сущности, как это сделать.

"Левые" всегда нападают на "собственность", в ней видят корень всех зол. Не понимая, что именно чувство собственности ограждает - одно! - людей от абсолютной, диавольской власти денег. Ибо в том-то и все дело, что деньги (в капитализме) не суть собственность. Не люди ими владеют, а они владеют людьми. На жаргоне американской way of life [230], дом не есть мой дом, то есть моя жизнь, "мое дыхание, мое тепло" [231]. Он есть отвлеченная ценность, "investment" [232]. Если он поднимется в цене, его нужно продать, глупо не продать, как глупо и даже преступно не пускать денег в рост… Собственность - это "ближние" в мире материальных ценностей, это то, что можно любить. А любовь есть всегда и самоотдача, но и обладание (собственность). Человек отдает, чтобы больше и большим обладать: "Мы ничего не имеем и всем обладаем" [233]. Но потому только тот, кто имеет "собственность", может постичь и глубину и силу "отдачи". Любовь дарит. А подарить можно только то, что мне принадлежит, мою собственность. И подарок не уничтожает собственности, а ее безмерно, в сто крат увеличивает. Все это, однако, в равной мере чуждо и капитализму (уравнявшему собственность с деньгами, лишившему ее "ипостаси", ее одухотворенности своей принадлежностью мне как моей жизни), и социализму, все превращающему в ничье, в безличное и мертвое… Может быть, именно поэтому и сами деньги раньше были золотом и серебром, то есть чем-то, чем можно любоваться, что можно любить, а не только использовать, чем можно было действительно одарить человека.

Люди, и в том числе христиане, всего этого не видят, не чувствуют, потому что во всем видят "проблему", которую нужно решить. И это значит - не чувствуют попросту самой "реальности", еще проще - жизни. Бог, творя мир, не "решал проблем" и не "ставил" их, а творил то, о чем мог сказать: "Добро зело". Вне этого ничего не понять, не увидеть, не почувствовать и не "разрешить". Бог сотворил мир, а диавол превратил и его - мир, и человека, и жизнь в "проблему". И миллион (лучше же сказать, "легион имя им" [234]) "специалистов" ее решают. И только потому в мире так темно, так холодно, так "безотрадно".

* Четверг, 4 ноября 1976

После почти морозных дней по-летнему тепло. Сегодня - по старому стилю праздник Казанской иконы Божией Матери: тридцатьлет со дня моего посвящения в диаконы на rue Daru митрополитом Владимиром. Теперь все это помню как в тумане, отрывками. Помню, что накануне был в каком-то каменном отчаянии, так не хотел, что уехали со всенощной [домой] в L'Etang la Ville до конца. Ни молитвы, ни радости, ничего, действительно пустота. Посвящение было в рабочий день, в церкви не слишком много народу. Самой Литургии, себя за ней совсем не помню: знаю, что вокруг престола водил меня о.Тихомиров, что служили с митрополитом о.Н.Сахаров, о.Киприан, о.Савва. Помню только, что до хиротонии стоял в углу, за столами со священническими облачениями, и снова был в каком-то внутреннем отчуждении. Чувство такое, что что-то случалось, происходило со мною, но в чем "я" оставался пассивным. Хиротонии не помню совсем. После Литургии мы сразу же уехали в L'Etang la Ville, и я помню, что спал несколько часов, а вечером поехал служить вечерню на Сергиевское подворье.

И вот сегодня в "Свободе" встретил случайно в коридоре человека, которого никогда не вижу и который был тогда студентом и присутствовал…

Думая обо всем этом, спрашиваю себя: не происходит ли все главное, Божественное с нами, нет - не помимо нас, а вот тогда, когда мы просто отдаемся, почти что умираем на время.

Чтение в поезде "Нью-Йорк Таймс". С какой важностью и глубиной, с почти мистико-философским вдохновением разбирает газета "смысл" победы Картера. Она что-то являет, что-то завершает, чему-то открывает дверь. Как если бы не было того простого факта, что, голосуй один незначительный штат по-другому, и победил бы Форд, и снова пришлось бы объяснять глубокий, "историософский" смысл этой победы. В мире какой беспардонной болтовни мы живем!.. Ибо уж если на то пошло, то, прибавив к тридцати восьмимиллионам людей, голосовавших за Картера, всех не голосовавших (а голосовало 53%), то очевидно необходимо признать: большинство не хотело Картера. Как и многие другие президенты до него, он избран меньшинством, случайно оказавшимся большинством. Я не говорю, что нарушены правила игры. Он избран совершенно законно, и дай ему Бог всяческого успеха… Но "историософия" тут абсолютно не причем, и остается вопрос, почему в стране, в которой огромное большинство жителей - демократы, Форд чуть не победил… И именно через два года после Watergate, вьетнамского краха и всего того, что "висит" на шее у республиканцев… Но вот "они" анализируют, и все с благоговением их слушают, как если бы никто ничего без этого анализа и приговора не смог понять…

* Суббота, 6 ноября 1976

Проглотил новую книгу Andre Fossard "Il y a un autre monde" [235]. Как и первая ("Dieu existe, je l'ai vu" [236]), эта книга в той духовной тональности, которая одна мне близка, нужна и вне которой все в "религии" мне чуждо.

"…convaincu enfin qu'il n'etait en ce monde de tache plus digne, plus douce, plus necessaire et plus urgente que de louer Dieu, de le louer d'etre et d'etre ce qu'il est…" (24).

"L'amour c'est ce qui fait exister l'autre" (82).

"L'Eglise a ceci de commun avec l'armee que les talents ne l'impressionnent pas" (91).

L'Eucharistie "qui, depuis le premier partage du pain, le jeudi saint agit sur notre histoire et la modifie dans une mesure impossible a determiner. L'ignorance ou nous sommes de ce que nous devons a l'Eucharistie qui n'a tout de meme pas ete delivree a tant d'hommes, sous tant de cieux, devrait maintenir tout esprit en suspens devant elle…" (99).

* Religion - "celle des recommencements radieux, par le bapteme, la confession, l'Eucharistie, le tournoiement lent des fetes de l'Esprit, qui faisait passer sur eux la lumiere du premier matin… Pouvoir leur etait confere de renaitre sans cesse par la reiteration des sacraments…" (103).

"La philosophie a rompu avec le reel, pour ne pas l'entendre lui parler de Dieu…" (116).

"Ces petits faits divers don't personne n'ecrira l'histoire et par ou s'entrevoitun instant la mysterieuse tendresse qui est au dela des choses…" (191) [237].

* Staten Island. Вторник, 9 ноября 1976

Пишу это в иезуитском retreat house [238] на Staten Island [239], где в течение трех дней читаю лекции по богословию таинств мелькитскому [240] духовенству. Сейчас двухчасовой перерыв - я поспал полчаса, теперь сижу в тишине и одиночестве и наслаждаюсь, ибо вылезаю из трудных, смутных и суетных дней.

Смутных потому, что как-то особенно ощущаю с начала этого учебного года страшную запутанность "религиозного положения". С одной стороны - книга Фоссара, "кружок" в прошлое воскресенье, Литургия - все как глотки воды живой, дающей внутреннюю радость и удовлетворение. А с другой - дурацкий конфликт в семинарии, обличения одних студентов другими в "ересях" (не целуют каждый раз всех икон!) и недостаточном благочестии, еще более дурацкие казусы - студента, жаждущего "экзорцировать" другого, и т.д. Эта мутная волна фальшивой псевдорелигиозности, пронизанность всей атмосферы демоническими самоутверждениями, "духовной враждой" - все это давит на психику… У всех "проблемы", все как-то "распалено", искажено, карикатурно, и во все тянут и впихивают "Бога" и "Православие". Чувство такое, что ни одного счастливого человека кругом, счастливого тем счастьем, которое, казалось бы, должно было бы источаться из богослужения, молитвы, богословия и т.д. Как если бы про религию нужно было бы сказать словами Толстого: "Все смешалось в доме Облонских…" [241]. Мы все твердим себе и другим: "Человек несчастен без Бога". Но почему же тогда он так несчастен "с Богом"? Почему эта "религия" "амплифицирует" [242] все мелкое и паршивое в человеке: гордыню, самопревозношение, страх? Вопросы, которые задаю себе годами. Как будто не осталось в мире спокойного, смиренного, радостного и свободного стояния перед Богом, "хождения перед Ним", как будто нигде нет: "Работайте Господеви со страхом и радуйтесь Ему с трепетом…". Вот и радуешься каждому часу одиночества, осеннего солнца на золотой листве, полного "затишья" и анонимата жизни.

* Четверг, 11 ноября 1976

Три дня commuting [243] на Staten Island, лекций моим мелкитам и бесед с ними. А по вечерам лекции в семинарии. Так что устал бешено. Пишу это в маленькой пиццерии (заехал оставить машину Льяне). Во время этих поездок особенно любовался Нью-Йорком. Громады небоскребов под солнечным, холодным, ветреным светом. Просторы, и эти удивительные мосты.

* Воскресенье, 14 ноября 1976

В субботу - крещение за Литургией Андрея Трегубова. Радостное чувство победы благодати, света, реальности Церкви, несмотря на ее "эмпирии". Вчера же - у митрополита Иринея в больнице, где его завтра будут оперировать. Жалость. Удовольствие от поездки с Л., от этого осеннего света, красоты de l'arriere-saison [244], уже зимнего, холодного, желтого заката. Вечером Н.Н. рассказывает о "подоплеке" солженицынской жизни в Вермонте. Грусть и жалость. Когда думаю о нем, на ум приходит строчка: "и от судеб защиты нет…" [245]. Как со стороны - все ясно, все видно, а изнутри - невидно, неясно, мучительно. И так почти в каждой жизни. А ведь именно он написал эти удивительные слова - о кусочке вечности, зароненном в каждом человеке. И о жизни как отображении, "актуализации" этого кусочка.

* Среда, 17 ноября 1976

Снова на Staten Island, на этот раз в другом retreat house, на съезде лютеранских пасторов, с теми же лекциями о "сакраментальном принципе". Но какая разница в атмосфере! С мелкитами на прошлой неделе я, несмотря на все (главным образом на интерес многих из них к внешнему, клерикальному, ориентальному и т.д.), все же чувствовал себя дома, в воздухе Церкви. Здесь теперь именно этой атмосферы нет, и это несмотря на то, что люди-то, возможно, глубже, чем те… Поэтому говоришь, как в вату, без резонанса.

В понедельник - поездка в Charlottesville, лекция в University of Virginia [246], ужин с "русским департаментом" в ресторане, остаток вечера и ночевка у Озеровых. Прелесть Виргинии, осенних полей, гор на горизонте. Прелесть университета, о котором так хорошо писал Жюльен Грин (эта avalanche de colonnes [247]…). Лекция - "The Three Solzhenitzyns" [248] - мне самому понравилась, но вряд ли "дошла", ибо разжевывать, объяснять не было времени…

За ужином - знакомая атмосфера Slavic Departments [249], казенное благодушие, восторженные рассказы о том, кто больше и на дольше ездил в Россию, хвастовство, шпильки друг другу и страх…

* Четверг, 18 ноября 1976

Только что (12.30) вернулся со Staten Island. Вчера вечером "беседа развязалась". И снова и снова убеждаешься в том, какие "шансы" были бы у Православия на Западе, если бы не сами православные, не их уровень, не их восприятие и переживание Православия. И словно в подтверждение этому нахожу дома в почтовом ящике "Православный Вестник" - журнальчик, время от времени получаемый мною из Австралии… Все та же безнадежная мешанина - "национально-мыслящего", и "пасхальной ночи", "не могущей не тронуть сердца…", и каких-то мелких писем в редакцию, и праведного гнева, и торжествующего невежества.

Чтение, в эти дни, сборника "Les deux visages de la theologie de la secularisation" [250], в сущности - история современного богословского "вопрошания" о мире. Читаю с пользой, хотя думал, что буду читать только с отвращением.

Смертельная опасность "клерикализма".

Завтра отъезд на Аляску.

* Пятница, 19 ноября 1976

Суматошное утро в семинарии - особенно из-за отъезда. Исповеди, разговоры, лекции, письма, звонки… Открываю эту тетрадь буквально как зеркало - чтобы убедиться, что я еще есть.

* Seattle Airport Hilton [251]. Суббота, 20 ноября 1976

Bain de solitude [252]. Вчера - шестичасовой полет из Нью-Йорка. Фильм "The President's Men" [253] - о том, как два молодых журналиста "сокрушили" президента] Никсона. Лучше, чем я думал (не желал смотреть его, когда все о нем говорили…). Нет сомнения, что эта законная борьба с законной властью, впадшей в беззаконие, войдет в американскую "легенду". В аэроплане - большая группа старообрядцев, по-видимому из Орегона. Солженицын в одном прав: облик их, то есть лицо, выраженье глаз, "поступь", ни на что не похожи, кроме как на "сборный образ" русского мужика - у Тургенева, Толстого и т.д. Мужчины - с огромными бородами лопатой, женщины в платочках, и, хотя они (главное - мужчины) - в западной одежде, этой последней как бы не видно, она выглядит как армяки, зипуны и т.д. Держатся вместе, никто ничего не читает (шесть часов полета), да и разговаривают как будто мало. Извне впечатление такое, что все это - аэродром, американская толпа, ждущая отлета, сам полет и вообще все окружающее их - не имеет к ним ни малейшего отношения. Точно люди с луны, но без всякого интереса, без какой бы то ни было обращенности к земле. Вне времени и пространства. Они смотрят на все невидящими, светлыми, абсолютно равнодушными глазами. И то, на что они смотрят, - их не касается. Однако, следя за ними, заметил: кольцо с каким-то огромным красным камнем, часы на позолоченном браслете. Ясно - они "довлеют себе", они знают - не умом, а всем сознанием и еще глубже безличным подсознанием, что, оборви они в любой точке это кольцо равнодушия, отчужденности, будь то простым человеческим любопытством, и они - кончены. Это уже даже не секта, поскольку сектанты хотя бы хотят других обращать в свою секту, тем самым спасая их от гибели. В ту меру, в какую сектант ненавидит мир или главенствующую Церковь и т.д., в нем все же есть интерес к ним. Тут же уже нет и интереса. Они "вышли", "ушли", и то, откуда они ушли, их уже просто не интересует. Я убежден, однако (да и история старообрядчества тому доказательство), что они отлично пользуются этим, их не интересующим, не занимающим, миром, его, так сказать, "эксплуатируют". Я убежден, что и ненависти к этому миру у них нет, как нет ненависти у человека, убивающего к обеду курицу. Убежден, наконец, что они ничего не ждут и ничего не хотят, ибо атрофировано у них само - бесконечно христианское! - чувство времени. Смотря на них, следя за ними - думал об основной правоте моего ответа Солженицыну. Всякий выход из "мира сего" без полноты эсхатологической веры извращает что-то самое основное в христианстве. И ничего не меняет тот факт, что на фоне расфуфыренной, суетной, шумной толпы они - словно видение "иного мира".

Чтение в аэроплане "Les deux visages de la theologie de la secularisation". Удивительно и страшно: эти "богословы", в подавляющем большинстве своем - священники, доминиканцы, доктора и профессора богословия, - рассуждают о христианстве и Церкви, ни разу не упомянув Бога. "Константиновская Церковь", "после-Константиновская Церковь"… И за всеми этими умными, тонкими и - внутри собственной своей логики и перспективы - верными рассуждениями просвечивает какое-то страшное, иррациональное желание - добить христианство, без остатка растворить его в "l'emancipation de l'humain" [254]. Словно нигде и никогда нет и не может быть вертикали, одна сплошная горизонталь… Читаю и спрашиваю себя - откуда это, где корень этой настоящей ненависти к Церкви, ее истории, ее сущности? Думаю: не в боли ли, не в отчаянии и разочаровании ли обманутого любовника, сделавшего из объекта своей любви - идола, отождествившего "Церковь" с Богом, а теперь этого идола разрушающего и ненавидящего? То, что они называют "Константиновской Церковью" (ибо вернее говорить о западном христианстве), отождествило свое присутствие в мире и свою миссию - c властью над миром, строением земного христианского града. И когда эта власть лопнула, больше того - как всякая власть, оказалась порченной, ложной, страшной, все те, кто больше всего верил в нее, больше всех возненавидели ее. И, однако, нет у них другой перспективы как власти, то есть как "строение мира". И потому так же как раньше христианство должно было притязать на всю власть, теперь оно так же должно отречься от всякой власти, в пределе же от самого себя, ибо постольку, поскольку есть Церковь, есть вера, истина и т.д., остается "власть". Нет, власть нужно передать миру или точнее - мир увидеть как власть над христианством, над самой его сущностью. Христианство остается только в ту меру, в какую можно доказать, что - "на глубине" - оно говорило раньше, говорит и теперь то, что говорит или чего хочет мир: "l'emancipation de l'humain". Оно даже не имеет права утверждать (как утверждают "богословы секуляризации"), что в нем, то есть в христианстве, - источник de l'humain et de son emancipation [255]. Ибо это уже - "власть", уже - самоутверждение.

Писал это в отеле в Сиэтле, до отлета на Аляску. Теперь пишу в Ситке, старой столице русской Аляски, в доме епископа Григория. Три часа полета. В аэроплане оказываюсь рядом с католическим архиепископом из Anchorage, тоже едущим на ситкинские торжества. Спуск к Ситке. Снежные горы, низкое небо, ветер, и всюду - водные просторы. Встречает вл. Григорий. Еще ничего не видел, кроме нового Собора. Служил длинную всенощную. Масса народа. Много священников. Чувство большого подъема. Дети-индейцы прелестны - и мальчики, и девочки.

Уже устал от объятий, разговоров, привычного, но всегда утомляющего меня поповского "общения". Поет огромный Поет огромный хор - все молодежь…

* Ситка. Воскресенье, 21 ноября 1976

Какой длинный и полный день! Встал в семь тридцать, вышел в церковь в восемьутра: еще черная ночь, дождь, пустые улицы. Прохожу мимо старого русского кладбища. Вниз по улице и Собор. К нему со всех сторон стекается народ. Служба начинается процессией духовенства - три архиерея, шестнадцать священников, среди них: алеуты, индейцы, эскимосы. Длится четыре с половиной часа! Иногда, особенно во время первой части - освящения храма и престола, всегда поражающей меня своей какой-то нарочитой сложностью, чувствовал раздражение: для чего все это, все эти бесчисленные малые ектении, сложности с обвязыванием престола веревкой, поливанием розовой водой и т.д.? А потом созерцал и думал: раздражение это от утери основного чувства времени. Куда торопиться? Не тут ли - в этом медленном, торжественном, несомненном исполнении всех этих деталей, этого действительно "священнодействия" какая-то удивительная победа над раздробленным, пустым временем, наполнение его до края "главным"? Это не значит, что служба эта - построение, создание, выявление "неба на земле" удачна. Дело не в этом. Дело в самой сути священнодействия, в участии в нем всего человека… И под конец, после четырех часов, смиряется ветхий Адам и принимает и радуется. Был удивительный момент: после освящения церкви, когда вот-вот начиналась Литургия, вдруг в окна ударило яркое солнце - сквозь, казалось бы, безнадежные тучи.

После Литургии - пятичасовой банкет. А за окнами - пролив и за ним - снежные горы. И эта малюсенькая рыбачья деревня, бывшая когда-то самой восточной границей Российской Империи. И, наконец, вечером - бесконечный, все еще длящийся open house [256] у еп.Григория. Сейчас, пока я это пишу в комнате епископа, рядом в гостиной молодежь поет: тут и "Калинка", и "Да исправится молитва моя", и американская "Irene". Поют плохо, но с увлечением. В суматохе длинный разговор с B.Smith, профессором русской истории в Анкоридже. И сразу - о "главном"… Все куда-то тянется, все "жаждет".

* Ситка. Понедельник, 22 ноября 1976

Дождь, дождь, бесконечный дождь. Утром в половине десятого еще почти совсем темно. Идем пить кофе с Михаилом Михаликом, бывшим моим студентом. В собор - где служит свою первую Литургию вчера посвященный индеец. Поют студенты - алеуты и эскимосы. Длинный разговор с еп. Григорием. Радостное чувство от этой очевидности жизни Церкви…

Сейчас отъезд в столицу Аляски] Анкоридж.

Пишу это поздно ночью, в постели, в Анкоридже. Только что вернулся с лекции в University of Alaska [257] (о Солженицыне!). Остановился в доме милейшего о.Николая Харриса (чудная матушка, шесть детей, два сенбернара!). Полет из Ситки. Остановка в Джуно. Здесь, в Анкоридже, мороз и снег… До отъезда из Ситки сегодня поездка с влад. Григорием в старую Ситку, на террасу Баранова и т.д. Очень "впечатлительно".

<>Crestwood. Среда, 24 ноября 1976

Дома после длинной ночи, проведенной в аэроплане: Кадьяк - Анкоридж - Сиэтл - Чикаго - Нью-Йорк! Вчера, во вторник, на острове Кадьяк у о.Креты. Мощи преп. Германа. Осмотр пастырской школы преп. Германа и т.д. Эти четыре дня уже сейчас переживаю и ощущаю как "баню благодати"! Радость о Церкви "николиже стареющей, но вечно юнеющей…".

Теперь -Thanksgiving [258] и три дня каникул.

* Понедельник, 29 ноября 1976

Перед возвращением в семинарию и в "будни" после чудного четырехдневного "прорыва". В четверг 25-го - Thanksgiving. Провели этот день в Wappingers Falls у дочери Ани], начиная с Литургии. По традиции после Литургии совершили обычное "паломничество" - сначала на могилу Teilhard de Chardin, а потом - в Hyde Park, имение Рузвельта. Снова светлый, холодный ноябрьский день, последние золотые листья и эти ряды иезуитских, совершенно одинаковых могил. Как армия, как militia Christi [259]. Нашел также могилу о.Николая Бок, который приезжал ко мне в 50-е годы в Нью-Йорк. Бывший русский дипломат в Японии, в семьдесятлет ставший иезуитом. Все та же "дворянская аллея" в Hyde Park. Потом обед, дети, совсем особенная радость этого дня.

В пятницу утром вдвоем уехали в Бостон "инкогнито". Два с половиной дня самого подлинного счастья. Жили в гостинице Ritz Carlton. Гуляли по Beacon Hill, по историческому Бостону. Солнечные, почти летние дни. Непередаваемый шарм этих тихих улочек с красными кирпичными домами, такими же тротуарами. Аристократический пласт Америки. Поездка в Кембридж, прогулка по Гарварду. Вернулись вчера вечером, и вот надвигается неделя заседаний, встреч, поездок. Тяжесть суеты, в которой я всегда живу и которую ощущаю все сильнее… Все большая трудность возвращений, как сейчас - после недели перерыва, сначала на Аляске, потом в Бостоне. И самое трудное - это желанье "собраться с мыслями", которые толпятся в голове как бы в ожидании этого…

Путешествие из Бостона вчера: повсюду начинают зажигаться елки. Любимейшая мною пора в Америке: нарождение, нарастание праздника.

* Вторник, 30 ноября 1976

Тридцать лет со дня рукоположения в священники митрополитом Владимиром, на Сергиевском подворье, в "братский" праздник преп. Никона Радонежского. Служил раннюю Литургию (Андрей Первозванный - по новому стилю) с И.Мейендорфом и Фомой Хопко]. Все та же мысль: как быстро проходит, как быстро прошла жизнь.

Вчера вечером у Мортонов. Несколько англиканских священников. Беседа о Солженицыне. Как трудно говорить о России, какое полное незнание ее и нечувствие… Но гости уходят в восторге: "What a lovely evening…" [260].

Решающий день у Л.: interview с "Search Committee" [261].

* Среда, 1 декабря 1976

Сегодня утром А.В. сказал мне, что Солженицын хочет меня видеть завтра после утрени. "Каково будет целование сие?"

Утро в семинарии: Шнейрла, затем Мейендорф, Верховской, Дриллок, Лазор… Пешком на вокзал: чудный, солнечный мороз. Радио "Свобода". И вот уже темно за окнами, а через два часа - двухчасовая лекция в семинарии.

* Четверг, 2 декабря 1976

Только что отвез Солженицына на станцию, проведя с ним, следовательно, немногим больше часа. Как и было решено, он приехал с Алешей Виноградовым] к утрени. Стоял в притворе, все в том же костюме, высокий, статный, благообразный. В конце утрени я сначала сказал студентам, что с нами сегодня молился Солженицын и т.д., потом приветствовал его самого. Потом мы провели с ним час дома. Два впечатления: очевидное желание быть очень милым со мной, почти нежным(!?), и столь же очевидный факт, что, в сущности, все это - семинария, я и пр. - его не интересует. Он весь, целиком в себе, в своих планах, в своем "деле", видит только его, одержим им… Хочет издавать ИНРИ - "Исследования по новейшей русской истории" (серию).

"…без Вас, конечно, ее не мыслю… Напишите книгу о Серебряном веке…"

"В Россию, конечно, скоро поедем… Мои мальчишки только этого и ждут…"

"Ведь американской школы вообще нет, одна скорлупа…"

"Практик". Вот, может быть, слово более подходящее, чем "активист". Ему нужно "спорить", "созидать"… И при этом абсолютный одиночка. Люди ему, в сущности, в тягость. Он несет в себе до предела наполненный и безостановочно кипящий, бурлящий, дымящий сосуд. Его мир, его Россия, его собственное дело. Может быть, сродни Бальзаку. Он мог бы, как Бальзак, сказать кому-то, кто сообщил о смерти близкого: "Ну а теперь вернемся к жизни", - и заговорить о собственном романе. Но только мне все больше кажется, что настоящих "антенн" у него нет. Он пишет "изнутри", описывает мир, что постоянно живет внутри его самого, и потому все в его творчестве в каком-то смысле "автобиографично".

Итак, четвертая встреча: Цюрих, май 1974; Париж, декабрь 1974; Канада, май 1975; Crestwood, декабрь 1976.

* Пятница, 3 декабря 1976

Завтрак вчера с Б.С. (фамилию не запомнил), бывшим редактором "Науки и религии", "философом, религиозником и гуманитарием", как он сам себя рекомендует. Ужасно не понравился. Я не маниак "заговоров" и "провокаций", но, слушая слащавые речи этого человека, я невольно думал: не "посылают" ли таких? "Вся эта третья эмиграция, - сказал мне вчера Солженицын, - подозрительная и ненадежная". В этом, увы, есть доля правды.

Оттуда на такси еду на 42-ю улицу в City College [262] на "этническую" русскую конференцию, в связи с Bicentennial [263], где я volens-nolens [264] согласился читать короткий доклад о семинарии. Думая, что ошибся зданием, опять на такси, в жутком движении, еду в Hunter [265]. Потом опять на 42-ю. Падает мокрый снег. Огни города. Наконец попадаю на эту конференцию. Когда кончится это эмигрантское убожество, самовосхваление, доклады на английском языке (а в зале тридцать пять человек - русских стариков и старух, не считая десяти-двенадцати "ораторов", вынужденных слушать друг друга) о наших "contributions" [266] Америке? Я слышал (кроме своего) только один доклад - некоего Лукьянова - о школах Зарубежной Церкви в Америке. Убожество и глупость этого доклада не поддаются никакому описанию ("Для того, чтобы сделать нашу русскую contribution Америке, мы должны оставаться русскими… Ибо, если бы не остались русскими, мы не могли бы сделать нашей contribution"). Остается неясным только одно: в чем состоит эта "contribution"? Все это давит своей ничтожностью, пустотой, ненужностью. "Кружимся в вальсе загробном на эмигрантском балу" [267]. Да, в сущности, и бала никакого нет (был раньше!), а есть один огромный старческий дом, в котором живут и "молодые" вроде Лукьянова и в котором читают друг другу никому не нужные доклады о собственной миссии…Уходя оттуда, я подумал: "Вот так день! Утром - Солженицын, в завтрак - бывший редактор "Науки и религии" и едва ли не чекист, днем - эмигрантщина a l'etat pur [268]…".

Сегодня утром: утреня, исповеди, лекции, снова исповеди, "appointments" [269]. По-моему, все простит Бог кроме "безрадостности", которая состоит в забвении того, что Бог сотворил мир и спас его… Радость эта - не одна из "составных частей" христианства, это его "тональность", пронизывающая собой все - и веру, и "мироощущение". Там, где нет радости, христианство, как и религия, становится "страхом" и потому - мучением. Но ведь даже о падшести мира (срединный член моей "триединой интуиции": Творение - Падшесть - Спасение) мы знаем только из знания его сотворенности и его "спасенности" Христом. И плач о падшести не убивает радости, вымогающей в "мире сем" - всегда, все время -"светлую печаль".

"Мир сей" - веселится, но он как раз безрадостен, ибо радость (в отличие от того, что американцы называют fun [270]) может быть только от Бога, только - свыше. Но потому и христианство вошло в мир как радость. Не только радость о спасении, но спасение как радость. Только подумать - мы каждое воскресенье "трапезуем" со Христом, "за Его трапезой, в Его Царствии", а потом погружаемся в свои "проблемы", в страх и мученье… Бог спас мир радостью, "но печаль ваша в радость будет", "и радости вашей никто не отнимет от вас…" [271].

* Понедельник, 6 декабря 1976

Св. Николая, а по старому стилю - св. Александра Невского, день моих именин. В этот день почему-то всегда вспоминаются два "6декабря" - одно давно-давно в корпусе: это был "корпусной" праздник, а другое - на rue Daru, храмовый праздник, и посвящение покойного о.Сергия Мусина-Пушкина…

В субботу вечером - у Трубецких, в Сайоссете, на семидесятилетии Сережи. Вчера - весь день дома с Аней и пятью "Хопками". Невероятно уютно. Писал скрипты и статью об Аляске для русских газет. Начинается последняя неделя лекций, на следующей - экзамены, и потом каникулы!

* Среда, 8 декабря 1976

Вчера кончил и послал статью об Аляске ("Праздник на Аляске"). Писал ее как "противоядие" суете, в которой живу. Через девять дней - каникулы! Повторяю это себе ежечасно.

* Четверг, 9 декабря 1976

Вчера в городе купил, наконец, "La Chute Finale" Emmanuel Todd [272] - о грядущем развале СССР. Умно, остроумно, проницательно, удивительно - но вот, поди же ты, - стоит этот кошмарный, бессмысленный и идиотский режим 60лет! Боюсь, что чего-то не хватает в этом насладительно-картезианском доказательстве.

Вчера же под вечер - коптские епископ и диакон из Египта, проездом на какую-то конференцию о Ближнем Востоке. Удивляюсь, как "нас" хорошо знают "издалека". Диакон: "Я сам переводил Ваши книги на арабский язык". А я об этом ничего не знал.

Письмо от митр. Игнатия (Хазим). Антиохийской Церкви поручено Всеправославным Совещанием (только что кончившемся в Женеве) представить доклад о диаспоре, а он просит моих соображений. А вдруг что-нибудь двинется…

* Пятница, 10 декабря 1976

Между суетой утренней (лекции, заседания и письма) и вечерней (Совет директоров) несколько часов вчера спокойствия дома. Солнечный, морозный день. Чудесное отсутствие телефонных звонков.

* Среда, 15 декабря 1976

Получил из Парижа и все эти дни читаю "Записки об Анне Ахматовой" Лидии Чуковской. Сначала чувствовал - каюсь - некоторое раздражение, трудно объяснимое даже самому себе. Думал: в чем разница между, скажем, Пушкиным, с одной стороны, и "серебряными", с другой? В том (пришло очень в голову), что Пушкин жил в реальном мире, реальном обществе: его средой были гвардейские офицеры, "свет", в Михайловском - няня и "народ". "Серебряные" же живут и дышат, окруженные "литературоведами" и "литераторами", "специалистами" - кто по голландской живописи, кто - по запятым у Пушкина и т.д. Отсюда - впечатление искусственного мира, искусственного воздуха. Отсюда тоже - это оцеживанье комара, одержимость "вариантами", тем, "что кто сказал" и "написал" и т.д. Было что-то от блоковского балаганчика во всем этом Серебряном веке ("истекало клюквенным соком"). Однако по мере чтения раздражение это исчезало. Исчезало из-за удивительного образа самой Ахматовой, царственного, как бы "трансцендентного" по отношению ко всему и ко всем, всего наполненного "служением"… Чувство прикосновения к чему-то высокому и прекрасному. И также ужас: что это был за ад!

Вчера на лекции Амальрика в Колумбии. От самого Амальрика впечатление скорее "светлое". Симпатичный, открытый, с юмором даже по отношению к себе. Не корчит из себя Мессию… Доклад его, однако, ниже всякой критики. Марксизм и "русская национальная традиция" (то есть, по мнению Амальрика, теория третьего Рима, обернувшаяся экспансией и верой в силу). Что произошло? Из-за этой "национальной традиции" в России было принято "худшее" в марксизме - то есть тоже пафос насилия. "Марксизм в России попал, так сказать, на благодатную почву… и в каждом русском сидит империалист…" "Неосталинизм - тоска по хозяину, вера в силу…" "Нужна новая идеология, но такая, которая не превращалась бы во всеобъемлющую религию, ответ на все.." "Из споров и ссор диссидентов, может быть, и родится если не новая идеология, то новая программа…"

В понедельник - невероятно морозным, невероятно ветреным, солнечным днем - проехались с Л. по Нью-Йорку. Вид на него из Бруклина (подъезд к Brooklyn Tunnel [273]) совершенно изумительный. На Пятой авеню все в рождественских огнях…

Уже много недель, как фактически не садился за свой стол. Все время утекает на заседания, разговоры, встречи, дела…

Вчера утром у старенькой матушки Телеп. Восемьдесят шестьлет. Родилась в Пенсильвании, всю жизнь на пенсильванских карпаторосских] приходах. Радостная. Умная. Хорошо говорит по-русски. Думал о том презрении, с которым относится русская эмиграция к этим "казнокрадам" и "дезертирам", как называет она "наших людей".

Завтрак у митр. Филиппа. Только что вернулся из России. Потрясен службами там, народом, верой…

* Четверг, 16 декабря 1976

Разговор вчера с о.Павлом Лазором о "религиозной ситуации" (в связи с обретшимся у нас в семинарии студентом-экзорцистом(!)). Поляризация этой "религии" между терапевтикой и самоисполнением. В обоих случаях это нарциссизм, гордыня, поразительная сосредоточенность на самом себе. И потому - очень слабое чувство Церкви (в отличие от внешней "церковности", выбираемой каждым себе по своим "вкусам"…).

* Пятница, 17 декабря 1976

Конец первого семестра! Вчера, читая пришедшую из Парижа "Русскую мысль", вдруг почувствовал (а может быть, оно уже давно подспудно нарастало) странное раздражение. Россия, эмиграция, все эти высокомерные рассуждения, риторика, болтовня - на фоне панихид, дешевых поездок в СССР, кабака "Распутин", ищущего "опытных балаганников",… Все это вдруг опротивело, как противным становится вид еды после обеда. Все это показалось мне убожеством, фальшью, самообманом и, главное, чем-то безнадежно мелким (доклад о.А.К. об "идеях Св. Руси в современной советской литературе"!). Но такое же раздражение я испытываю часто - слишком часто! - в семинарии, в "церковных делах", во всей "религиозной суете", в которой я прожил фактически всю мою жизнь. И вот, идя вчера к вечерне, я думал: а чего же я хочу? В чем же моя-то жизнь? Если все это суетливо и ненужно, то что же - сидеть дома в комфорте, с деньгами, пописывать и смотреть телевизию? А ведь я уже на пути к этому. Возвращаешься из семинарии "оглушенный" делишками, телефонами, вечными проблемами - и вот, как мертвое тело, сидишь и смотришь какую-нибудь Carol Burnett… Надо было бы спросить себя]: чего хочет от меня Христос? И делаю ли я хотя бы отчасти то, чего Он хочет? "Qui vous a dit que l'homme avait quelque chose a faire sur cette terre?" - кроме того, что сохранить "образ вечности, зароненный каждому"?

* Среда, 22 декабря 1976

Для памяти:

- В субботу 18-го Литургия и крестины еще одного "диссидента" - Толи Бинштока и его годовалого сына Давида. Подъем и радость.

- В воскресенье 19-го ужин в Бруклине у Peter Berger с Norman Podhoretz ("Commentary") и Richard Milhaus. Ушли после 12-ти. Интересный разговор, но все то же всегдашнее удивление от этого почти беспримесного "индивидуализма", от удивительного дара говорить о политике, как если бы это была сфера платоновских идей. "Запад"! И, Боже мой, какое значение придается в этой среде двум сотням "интеллектуалов", ведущих эти споры…

- В понедельник 20-го - почти весь день в Syosset, на церковных заседаниях. Прием болгарского епископа Кирилла и его приходов в нашу Церковь… Вечером party [274] у нас с Льяниными друзьями из Spence, учительницами и их мужьями.

- Вчера, во вторник, новый (119) номер "Вестника". Читал его со смешанным чувством. Чувство, что в мире слишком много произносится и печатается ничем не оправданных, ненужных слов. Все разбавлено, расслаблено привкусом болтовни, тем более мучительной, что она о Боге, религии, Церкви. Читая, спрашиваешь себя: что из всего этого способно подействовать, что останется и будет жить? И чувствуешь: почти ничего… Там на Западе, по отношению к воскресным разговорам у Бергеров] - оттачивание понятий, начинающих жить своей жизнью… Тут - "пророчество", даже когда говорят о простых вещах. Там - все о словах, о семантике. Здесь - безразличие к слову, которое поэтому окрашено эмоционально и субъективно. Русские не понимают друг друга, потому что не договариваются о словах. Западные всю цель видят в clarification of terms [275], которые в итоге этого "прояснения" перестают означать что бы то ни было реальное. И те, и другие, однако, вполне довольны собой, презирают "других" и придают своим разговорам "исключительное" значение… После всего этого украшение елки с маленькой Верой, морозное солнце за окном и тишина дома кажутся прикосновением к подлинному, к "единому на потребу"…

* Четверг, 23 декабря 1976

Службы, исповеди, предпраздничная суета дома. Но в этом году почему-то мало "предпраздничного" чувства, и причиной этому неудовлетворение положением в семинарии, еще точнее - чувство, что "не так", "не туда", что что-то не так мы делаем. Сегодня - длинное, трехчасовое заседание Совета, говорили как раз об этом, но и тут нет согласия ни в оценке этого положения, ни в средствах к его улучшению. Упрощая, моя точка зрения в том, что добрая половина наших студентов просто опасна для Церкви - по своей психологии, настроенности, какой-то даже "одержимости" чем-то. Православие преломляется в них как-то уродливо, чего-то главного они не чувствуют и не принимают, а то, что чувствуют и к чему - сознательно или бессознательно - тянутся, есть Православие извращенное, надрывное, узкое и, в конечном итоге, - псевдоправославие. И вот этот разлив какого-то чужого православия, и не только в семинарии, но и повсюду, я ощущаю очень остро и очень мучительно. Его вижу и в России ("Вестник"), и в Церкви at large [276]… Всюду какое-то беспокойство, надрыв, неуравновешенность искания, как если бы не было радости Божьего присутствия, радости о вере. Отсутствует именно "радость и мир в Духе Святом", и все внимание занято чем-то другим. Точно все, все время на краю какого-то распада, отчаяния. И вместе с тем невероятное самоутверждение, гордыня, желание "спасать" и "поучать", полное отсутствие смирения.

* Воскресенье, 26 декабря 1976

Рождество. Полная мера радости. Службы, елка со всеми внуками, а сегодня вдобавок - проснулись занесенные снегом, но светит яркое солнце, сияет небо и на душе - праздник…

Исповеди, "беседы". Сила греха не в соблазне очевидного зла, а в скованности души всякой мелочью, страстишками, в невозможности для нее, души, "невозбранно дышать небом…" [277]. Но чтобы бороться с этим - недостаточно просто призывать к церковности и молитве. И церковность может быть, и часто бывает, мелочной, и молитва - эгоцентрической. Всегда все тот же вопрос: о "сокровище сердца". О том, в чем - радость… Без радости и церковность, и молитва как-то безблагодатны, ибо их сила - в радости. Религия стала синонимом "серьезности", несовместимой с радостью. И потому она так слаба. От нее хотят ответов, мира, смысла, а она только в радости. Это ее ответ, включающий в себя все ответы.

* Понедельник, 27 декабря 1976

Сильнейший мороз и яркое солнце. Только что вернулись от Ани, куда отвозили Машу. Сплошное восхищение! Вчера весь день преуютно дома с Л. и Машей. Писал скрипты и письма. Длинное - Мише Аксенову в Иерусалим, и еще более длинное - Мелитине Фабр, ушедшей из Церкви в силу "elan interieur essentiel" [278]. Увы, многое из того, что она пишет, - о словах "uses jusqu'a la corde par la non-creativite repetetrice" [279], о фальше "духовности", о триумфализме церковников - горькая правда. Но как не увидеть за этим, за всеми "Византиями" того "tout est ailleurs", в котором вся сущность Церкви, та ее радость, которую "никто не отнимет от нас"? Попытался именно об этом написать ей.

Читаю - с ленцой - биографию Достоевского Henri Troyat [280]. Мне интересно, как "подаст" его средней руки писатель для средней руки читателя. Пока что дошел только до Инженерного замка, и впечатление такое, что это средней руки компиляция. Но буду продолжать…

* Четверг, 30 декабря 1976

С понедельника до среды полдня - college student retreat [281] в семинарии. Свыше пятидесяти мальчиков и девочек. И весьма утешительное и радостное впечатление! Подумать только: на рождественских каникулах два дня слушать о молитве, присутствовать на службах и т.д. Вспоминаю себя в этом возрасте (шестнадцать-девятнадцать лет): я "обожал" Церковь, но ни за что бы не поехал ни на какой retreat, не оторвался бы от "светского" рождественского сезона - вечеринок на rue de la Faisanderie, разных "витязьских" и "сокольских" елок и т.п. И при этом все очень здоровые, веселые, неистерические дети… Ах, Господи, только бы не вовлекли их в "религиозную экзальтацию", в какую-нибудь "духовность"…

Сегодня - утро в "Свободе". Сильнейший мороз и солнце. Читаю в "L'Express" и в "Русской мысли" интервью с Владимиром Буковским в Цюрихе. Пятница, 31 декабря 1976

Последний день года. Все те же мороз и солнце. В эти праздничные дни особенно сильное ощущение жалости ко всем одиноким, "оставленным за бортом" жизнью, барахтающимся в своем одиночестве. И сколько их кругом! Мы давно, с 1968г., не были на Новый Год в Нью-Йорке, всегда в Париже. Потому особенно сильная радость от чувства дома, от этой солнцем пронизанной тишины, в которой сижу и пишу свои вечные скрипты. И также - от того, что будет ночная Литургия, что Новый Год встретим во "времени Господнем".

* Письмо о. Александра из больницы. (текст - с фотографического изображения рукописи письма)
"Дорогие братья и сестры, члены семинарской семьи!
Я благодарю вас от всего сердца за ваши любовь, молитвы и заботу. Никакие слова не могут выразить той радости, какую испытал я, почувствовав, как та теплая волна подхватывает меня и уносит в самое средоточие нашей веры, любви, надежды, всего того, что мы называем жизнью во Христе, Церковью. Я скучаю по вас и в духе я всегда с вами. Эти дни ожидания освещены ярким светом. И большей частью этого света я обязан вам.
"Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите"[1Фес.5:16,18]
Отец Александр Шмеман.
P.S. Особая благодарность - Дону Шадиду и всем тем, кто помогал в создании шедевра года. Мне, как ректору, необходимо было знать, как семинария выглядит без меня. Что же касается того, как выгляжу я без семинарии...
Нью-Йоркский госпиталь. 30 сентября 1982".

[1] Двоюродные сестры.

[2] набережные (фр.).

[3] "Широкий обзор событий" (фр.).

[4] завтрак кузенов (приехавших из Швейцарии и Германии в Париж встречать Новый Год).

[5] "высшей сфере" (фр.).

[6] Католическая школа.

[7] дочерей св. Франциска (монахинями).

[8] "паломничество к истокам" (по местам детства) (фр.).

[9] церковь св. Михаила.

[10] малая месса (без музыки) (фр.).

[11] "Внутренняя необходимость" - "Нужда в пустыне", "подлинность" (фр.).

[12] "Я должна быть сама собой" (фр.).

[13] Имеется в виду храм Покрова Пресвятой Богородицы и преподобного Серафима Саровского, расположенный на этой улице.

[14] человеческом тепле (фр.).

[15] Огромная грусть от всего этого (фр.).

[16] песня без слов (фр.).

[17] в тепле и холе (фр.).

[18] аббата Марселя Жусса (фр.)..

[19] "все там, все иное" (фр.).

[20] Ин.1:14.

[21] "Ядение Слова" (фр.).

[22] Ельчанинов А., прот. "Отрывки из дневника".

[23] "извилистых путях (фр.).

[24] Имеется в виду собор св. Александра Невского в Париже.

[25] Филипу Ариесу "История смерти на Западе" (фр.).

[26] Ж.Циглер "Живые и смерть", Е.Морен "Человек и смерть".

[27] Мф.5:13.

[28] отдела внешних сношений (англ.).

[29] вечеринка сотрудников семинарии.

[30] Итак, правда (фр.).

[31] "двухсотлетия" (англ.).

[32] "богословии таинств" (англ.).

[33] близ святынь (лат.).

[34] прорыв (англ.).

[35] демифологизации (нем.).

[36] Хендрика Смита… "Русские".

[37] предобеденный приём с подачей хереса и других вин.

[38] Техасского университета.

[39] плавательным бассейном (англ.).

[40] "Старая Вена" (англ.).

[41] В конечном итоге (англ.).

[42] "комплекс вины" (англ.).

[43] отстранение (англ.).

[44] на человеческом уровне (фр.).

[45] человеческое (фр.).

[46] успокоения, уверения (англ.).

[47] собственную позицию (англ.).

[48] "это другое…" (англ.).

[49] От frenetic (англ.) - маниакальный.

[50] прием, где подаются сыр и вино (англ.).

[51] мир после христианства (англ.).

[52] мир до христианства (англ.).

[53] Поля Леото (Литературный дневник, X, XI) (фр.).

[54] "О свете…" (англ.).

[55] молодые (фр.).

[56] "Нет, на самом деле, - пишет он, - французский язык - это совсем не то. Все можно выразить ясно, неумение же ясно выражаться - это неполноценность, а попытки выражаться неясно и выдавать это за достоинство - полная чушь…" (фр.).

[57] "человеческое" (фр.).

[58] "консультирование" (психотерапевтическое).

[59] Ориентировочно, в порядке рабочей гипотезы; неуверенно (англ.).

[60] ежеквартальный журнал Св.-Владимирской семинарии.

[61] основанная на традиции (лат.).

[62] От oppressive (англ.) - гнетущий, жестокий, репрессивный.

[63] "Против мира за мир" (англ.).

[64] рекламы (англ.).

[65] о пользе старости (фр.).

[66] мечтания, грезы (фр.).

[67] "экуменическом движении" (англ.).

[68] Мф.12:37.

[69] личные встречи (англ.).

[70] Р.Кайзера "Россия" (англ.).

[71] Разговор на узкопрофессиональные темы (англ.).

[72] Ethnicism (англ.) - этническая обособленность; разделение на этнические группы (в пределах одной страны).

[73] Один из каналов американского телевидения.

[74] 1950-е годы (англ.).

[75] косность, консерватизм (фр.).

[76] "Литургический институт"; краткосрочные курсы; серия лекций по литургике (англ.).

[77] показатель положения в обществе (англ.).

[78] коллективное обсуждение какого-либо вопроса; групповая беседа по душам (англ.).

[79] Мф.9:37.

[80] новёхоньким (англ.).

[81] Suite (англ.) - номер люкс в гостинице.

[82] Из стихотворения О.Мандельштама "Дано мне тело - что мне делать с ним…": "На стекла вечности уже легло / Мое дыхание, мое тепло".

[83] профессорский клуб (здесь - Колумбийского университета).

[84] забронировал.

[85] Песн. 8:6.

[86] "Пепельная среда", день покаяния (первый день Великого Поста в англиканской церкви).

[87] часовне (англ.).

[88] Строфа из стихотворения "Пушкинскому Дому".

[89] Campus (англ.) - территория университета, колледжа и т.п.

[90] крытая аркада, галерея (англ.).

[91] Ср. Мф. 6:23.

[92] сбивает спесь (англ.).

[93] Primary (англ.) - первичные, предварительные выборы, голосование (сторонников какой-л. партии) для определения кандидатов на выборах.

[94] Spence School - частная школа в Нью-Йорке, в которой работала У.С.Шмеман.

[95] "племенной ритуал" (фр.).

[96] Из "Поэмы без героя" А. Ахматовой.

[97] Из стихотворения А.Фета "А.Л.Бржеской" ("Далекий друг, пойми мои рыданья…"): "Не жизни жаль с томительным дыханьем, / Что жизнь и смерть? А жаль того огня, / Что просиял над целым мирозданьем, / И в ночь идет, и плачет, уходя".

[98] Из стихотворения Е.Баратынского "Разуверение" ("Не искушай меня без нужды…").

[99] Из стихотворения В.Ходасевича "Психея! Бедная моя!"

[100] радость жизни (фр.).

[101] Дочь - Маша Ткачук - и внучка.

[102] паспортное бюро (англ.).

[103] Епископальный собор св. Иоанна Богослова в Нью-Йорке.

[104] (Clerical) collar (англ.) - пасторский воротник (белый, с застёжкой сзади).

[105] муниципалитетом (англ.).

[106] военно-морской академии (англ.).

[107] челночный авиарейс (англ.).

[108] и переполняющий сердце (фр.).

[109] территории колледжа

[110] дети (англ.).

[111] трансцендентальная медитация [аутотренинг, предположительно содействующий душевному покою и творческому настроению] (англ.).

[112] коммуны (англ.).

[113] докторскими степенями (англ.).

[114] деятелям в области образования, просвещения (англ.).

[115] Монтерлана "Напрасное служение" (фр.).

[116] Критический подход (англ.).

[117] Похвала Пресвятой Богородице - служба в пятую пятницу Великого Поста (праздник в честь чудотворной иконы Дионисиевского монастыря на г. Афон).

[118] "огня" (фр.).

[119] "слез радости" (фр.).

[120] Слова доктора Панглоса в повести Вольтера "Кандид".

[121] теща (фр.).

[122] Из стихотворения Ф.Тютчева "Умом Россию не понять".

[123] Ин.20:29.

[124] Ин.7:46.

[125] воинствующая литература (фр.).

[126] "Страсти по Матфею".

[127] Флп.4:4.

[128] Комиссия по православному образованию.

[129] возрождения (англ.).

[130] Мф.26:56; Мк.14:50.

[131] Мф.27:54; Мк.15:39.

[132] Пролегомены, предварительные рассуждения; введение в изучение (чего-л.).

[133] 1Ин.5:21.

[134] Gallimard - книжный магазин.

[135] каре (фр.).

[136] "Гвардия умирает, но не сдается" (фр.).

[137] Магазин богословской книги.

[138] "Христианское чтение о классовой борьбе" (фр.).

[139] паперти (фр.).

[140] республиканских гвардейцев.

[141] Из стихотворения А.Пушкина "…Вновь я посетил…".

[142] "Свобода и сексуальная распущенность" (фр.).

[143] с самого начала порочную (лат.).

[144] "Бог есть Бог, имя Божие" Мориса Клавеля (фр.).

[145] "Одна только идея, вы меня слышите, одна только идея, что вера может дать ответ на проблемы нашего времени, - чудовищна" (фр.).

[146] "Дневник невиновного" (фр.).

[147] "День бабушек и дедушек" (англ.).

[148] "Другие кандидаты говорят о проблемах в отрыве от контекста; Картер обращается к самому контексту… И этот контекст - не что иное как христианская религия…" (англ.).

[149] Зачем (фр.).

[150] СБОНР - эмигрантская организация Союз борьбы за освобождение народов России.

[151] и не без основания (фр.).

[152] выпускной акт (англ.).

[153] "Записки маленькой дамы" (фр.). Автор - подруга А.Жида, Тео фон Рисселбейн (см. 20, 22, 27 января 1975).

[154] От англ. to record - записывать, фиксировать.

[155] смысл, измерение (англ.).

[156] предмет искусства (фр.).

[157] "Неподвижного времени" Клода Мориака ("И как сильна надежда…") (фр.).

[158] величие (фр.).

[159] оратором на выпускном акте епископальной семинарии (англ.).

[160] отчужденности (фр.).

[161] Слова из стихотворения В. Маяковского "Неоконченное" ("Уже второй. Должно быть, ты легла").

[162] Ср. Ин.16:22.

[163] "есть только одна грусть…" (фр.). Цитата из книги Леона Блуа "Женщина, которая была бедной": "Есть только одна грусть - не быть святым".

[164] служения (англ.).

[165] Астория - район Нью-Йорка.

[166] Из стихотворения П.-Ж.Беранже "Безумцы": "Честь безумцу, который навеет / Человечеству сон золотой!" (перевод В.Курочкина).

[167] "Неподвижное время" Клода Мориака (фр.).

[168] "левизну" (фр.).

[169] "братьев-товарищей" (фр.).

[170] недобросовестность (фр.).

[171] врага, которого нужно победить (фр.).

[172] Книжный магазин.

[173] М.Фуко "Слова и вещи" (фр.).

[174] Самое высокое здание в Монреале.

[175] Морена "Потерянная парадигма" (фр.).

[176] Ин.7:37.

[177] неподвижное время (фр.).

[178] предубеждение (фр.).

[179] последнее, но тем не менее важное (англ.).

[180] "Свидетельство о динамике спасения" (англ.).

[181] свидетельствует (англ.).

[182] фонарями (исп.).

[183] человеческое тепло (фр.).

[184] Ср. Мф.11:25: "…утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам".

[185] ориентировочно, в порядке рабочей гипотезы; неуверенно (англ.).

[186] "социальной проповедью" и "служением миру" (фр.).

[187] "Ни твоя победа, ни твое поражение / не были мучительным рождением / полукровного народа, который является / сегодняшней Мексикой".

[188] Альбер Утен "Американизм" (фр.).

[189] директора (англ.).

[190] "Он видел далеко" (англ.).

[191] "работа благодати (фр.).

[192] Пс.1:1: "Блажен муж, иже не идет на совет нечестивых".

[193] Старость - это поражение (или крах?) (фр.).

[194] Огромная грусть от всего этого (фр.).

[195] в Тмутаракани (англ.).

[196] "окаменении сердца" (англ.).

[197] протестантской богословской семинарии в Нью-Йорке.

[198] У.Стрингфеллоу и А.Таун "Смерть и жизнь епископа Пайка" (англ.).

[199] Колумбийском университете в Нью-Йорке.

[200] епископальном соборе св. Иоанна Богослова в Нью-Йорке (англ.).

[201] "самореализации" (англ.).

[202] Еф.5:15.

[203] 1Ин.1:5.

[204] франкоязычной (фр.).

[205] То есть с верностью структурам, именно эмпирическим формам Православия (У.Ш.).

[206] "В этот раз он был более активен и напорист…" (англ.).

[207] 1Ин.2:16.

[208] наоборот (лат.).

[209] "Отче, когда Вы можете принять…?" (англ.).

[210] Так оно есть на самом деле (англ.).

[211] Лк.21:19.

[212] Пс.34:9.

[213] См. Гал.5:1.

[214] Быт.3:5.

[215] Ин.8:44.

[216] покаяния (греч.).

[217] Ин.8:11.

[218] Эрика Севарайда ("Не такая уж дикая мечта") (англ.).

[219] Ср.: Мф.13:15% "Ибо огрубело сердце людей сих и ушами с трудом слышат, и глаза свои сомкнули, да не увидят глазами и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и да не обратятся, чтобы Я исцелил их".

[220] Йельский богословский институт (англ.).

[221] Ожесточенность (англ.).

[222] Ср.: Ин.10:10: "Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком".

[223] Из стихотворения В.Ходасевича "Стансы".

[224] " Кто вам сказал, что человек должен что-то сделать на этой земле …" (фр.).

[225] А. де Монтерлана "Напрасное служение" (фр.).

[226] День выборов (англ.).

[227] 1Ин.4:1.

[228] 1Ин.5:21.

[229] Гал.5:1.

[230] образа жизни (англ.).

[231] Из стихотворения О.Мандельштама "Дано мне тело - что мне делать с ним…": "На стекла вечности уже легло / Мое дыхание, мое тепло".

[232] капиталовложение (англ.).

[233] 2Кор.6:10.

[234] См. Мк 5:9.

[235] Андре Фоссара "Есть другой мир" (фр.).

[236] "Бог существует, я Его видел" (фр.)

[237] "…убежденный, наконец, что нет на этом свете дела более достойного, более сладостного, более необходимого и более насущного - чем восхвалять Господа, восхвалять Его существование и стремиться быть тем же, кто есть Он…" (24).
"Любовь - это то, благодаря чему существует другой" (82).
"И в Евхаристии, и в армии есть нечто общее, а именно то, что таланты их не впечатляют" (91).
Евхаристия, "которая, с первого преломления хлеба в Страстной Четверг, влияет на нашу историю и изменяет ее в мере, которую невозможно определить. Неведение того, чем мы обязаны Евхаристии, которая все же не была преподнесена стольким людям под столькими небесами, должна заставлять каждого человека постоянно благоговейно предстоять перед ней…" (99).
Религия - "это лучезарная череда новых рождений через крещение, исповедь, Евхаристию, медленное повторение праздников Духа, освещающего все лучами первого утра… Они были наделены силой возрождаться вновь и вновь в повторении Таинств…" (103).
"Философия порвала с реальностью, чтобы не слышать, как та ей говорит о Боге…" (116).
"Эти незначительные мелочи жизни, историю которых никто не напишет и через которые просвечивает на миг таинственная нежность, которая за пределами всех вещей…" (191) (фр.).

[238] доме для собраний (англ.).

[239] Район Нью-Йорка, остров.

[240] Мельхитами (букв. "сторонники императора") сирийские монофизиты-якобиты, а вслед за ними и арабы называли христиан, признавших решения Халкидонского собора 451г. и отвергших монофизитство. Современные мельхиты - православные и католики (униаты) Сирии и Египта, совершающие богослужение по византийскому обряду на арабском языке.

[241] Из романа "Анна Каренина".

[242] От англ. amplify - усиливать, увеличивать.

[243] To commute (англ.) - ездить ежедневно на работу из пригорода в город и обратно.

[244] поздней осени (фр.).

[245] Из поэмы А.Пушкина "Цыганы".

[246] Виргинском университете.

[247] лавина колонн (фр.).

[248] "Три Солженицына" (фр.).

[249] кафедры славянских языков (англ.).

[250] "Два лика богословия секуляризации" (фр.).

[251] Отель "Хильтон" в аэропорту г. Сиэтл.

[252] Погружение в одиночество (фр.).

[253] "Вся президентская рать"" (англ.).

[254] "эмансипация человеческого" (фр.).

[255] человеческого и его эмансипации (фр.).

[256] "день открытых дверей" (англ.).

[257] университете Аляски (англ.).

[258] День благодарения (англ.).

[259] воинство Христово (лат.).

[260] "Какой приятный вечер" (англ.).

[261] собеседование в "Комитете по поискам", в школе Spence.

[262] Городской университет города Нью-Йорка.

[263] Двухсотлетием независимости Америки (англ.).

[264] волей-неволей (лат.).

[265] Hunter College - университет Хантер (англ.).

[266] Contribution (англ.) - вклад, лепта.

[267] Из стихотворения Г.Иванова "Как вы когда-то разборчивы были…".

[268] в чистом виде (фр.).

[269] встречи (англ.).

[270] весельем, развлечением (англ.).

[271] Ин.16:20, 22.

[272] "Окончательное падение" Эммануэля Тодда (фр.).

[273] Бруклинский туннель (соединяет Бруклин с Манхэттеном).

[274] прием (англ.).

[275] прояснении понятий (англ.).

[276] вообще, в целом (англ.).

[277] Ср. "И небом невозбранно дышит / Почти свободная душа" - В. Ходасевич "Когда б я долго жил на свете...".

[278] "существенно важного внутреннего порыва" (фр.).

[279] "изношенных до предела из-за полного отсутствия творчества" (фр.).

[280] Анри Труайя.

[281] съезд студентов (англ.).