Прот Александр Шмеман

ДНЕВНИКИ

1973-1983

(Москва: Русский путь, 2005)

1977

* Париж. Вторник, 11 января 1977

Прилетел в Париж в субботу 8-го утром из Монреаля, где на "русское" Рождество было посвящение в диаконы Алеши Виноградова. В Монреале весь день падал снег и под вечер, когда Ваня [1] вез меня на аэродром, было необычайно красиво - та радостная сказочность, которую создает снег...

Серые, промозглые, но такие знакомые парижские дни. В субботу же вечером с Андреем на всенощной, на rue Daru. Чудное пение хора Евеца. Чувство погружения в детство: на скольких таких всенощных в этом храме мы с Анд реем прислуживали... Потом ужин вдвоем в новом ресторане на крыше Tour Montparnasse [2].

В воскресенье Литургия на Olivier de Serres, кофепитие у о.Игоря Верника. Днем - в дождливых, серых полусумерках - "семейная" панихида на [русском кладбище] Ste. Genevie`ve. Черные, неподвижные ветки в сером небе. Ужин у Физов с Варшавскими. Разговоры, конечно, о "новых", о Солженицыне, Синявском, Амальрике. Варшавский - верный рыцарь "Нового Града".

В понедельник с утра в Кламаре: Литургия и отпевание Саши Львова. Служба, вдруг подумал: ведь вот - прослужил у этого престола целых пять лет, а никакого чувства, никакого "удара в сердце", как на rue Daru. Завтрак с мамой в маленьком restaurant d'habitues [3] на rue Lecourbe. Заканчиваю день обычной моей прогулкой: Se`vres - Babylone - St.Sulpice - rue Bonaparte - St.Germain des Pres - Bergruen...

Сегодня утром - у вл. Александра Тян-Шанского, чудовищно постаревшего, но все еще бодрого. Потом завтрак в Villebon у Никиты и Маши Струве. Un vaste tour d'horizon [4]. На первом месте, конечно, Солженицын. Никита удручен его планами: ничего не печатать три года, начинать в собственной типографии (!) свое полное собрание сочинений с тем, чтобы продолжать его следующим томом серий ("Октябрь шестнадцатого"). Все то же метание в безвоздушном пространстве... О безнадежном "провинциализме" Православия. Полное понимание и единодушие. Мне хорошо у них и с ними.

Вечером - чудесный "кадетский" ужин в Консерватории: Чеснаков, Репнин, Траскин, Андрей. Как всегда, отвозим Репу на lie St. Louis и еще сидим в brasserie [5], так не хочется расставаться...

* Среда, 12 января 1977I

Чудный вечер в очаровательной семье (семь детей!) Кирилла Ельчанинова в Issy les Moulineaux. И сам он - светлый, простой, не-мелочный, "горний" - без истерики, псевдодуховности и самолюбования.

* Четверг, 13 января 1977

На Сергиевском подворье, куда все эти годы не ездил, но куда поехал в связи с новым домом, а то была бы обида. Очень теплый прием: о.А.Князев fait les honneurs de la maison [6]. Атмосфера как будто немного лучше.

Завтрак у Андроникова, несчастного, полубольного, полного frustrations [7]. Помочь ему трудно, ибо он один из тех людей, которые как-то безнадежно неспособны понять того, что "происходит", и это несмотря на то, что все читают, за всем "следят" - рядом с настоящим вопросом (а потому и ответом), рядом с настоящим методом, рядом с настоящим "делом". От этого - страдает, но и понять, "в чем дело", - не может, и объяснить ему этого невозможно. От своей эпохи, своего времени можно страдать, и всякий мало-мальски подлинный христианин не может не страдать. Но свое время все равно нужно принимать, ибо другого нам Бог не дал, и только это принятие делает возможным, во-первых, понимание, то есть "различение духов", и, во-вторых, пресловутую "праксис", то есть церковное и богословское "делание". После Андроникова - Вейдле. Он с большим "аппетитом" говорит о себе - о своем здоровье, об "эротическом" рассказе, который написал - неожиданно для самого себя ("Четыре дня" в "Новом журнале"). Но все это так мило, так дружески и светло, что, сидя у него, наслаждаюсь. Как будто снова один из тех вечеров - 1945-1946 годов, когда ходил к нему ужинать.

* Пятница, 14 января 1977

Все хочу записать: когда летел сюда, видел в аэроплане фильм "La fete sauvage" [8]: о животных. Фильм удивительный, ибо, с одной стороны, весь пронизанный красотой (природы, движений животных и т.д.), а с другой - ужасом борьбы, погони, взаимного убийства и пожиранья. Можно было бы назвать: "Убийство в раю", ибо абсолютно очевидны и рай, отражаемый все еще миром животных, и смерть, страшная и жестокая, и, главное, ineluctable [9], в этом раю воцарившаяся. Но особенно поразила одна сцена: погоня - длинная-длинная - какого-то большого животного (волка? пантеры? не помню) за зайцем. И музыка и песня, аккомпанирующие эту с самого начала безнадежную погоню, этот полет к смерти и крови... Не музыка даже, а какой-то нарастающий речитатив, со все время повторяющимся воплем: "...le refuge c'est toi.. ." [10]. Это было прекрасно и страшно, и с тех пор все время звучит в памяти. Завтрак на службе у Пети Чеснакова с ним, о. Борисом Бобринским и Аником Чеканом. Они берут мое интервью для [журнала] - все о том же: о судьбе Православия в "современном мире". Длинная, трехчасовая всенощная на rue Lecourbe. Храмовый праздник - преп. Серафим. Акафист.

Вечером - Синявский [по телевизору]. Впечатление псевдоглубины...

* Суббота, 15 января 1977

Литургия - праздничная и радостная - на гuе Lecourbe. И тоже праздничный завтрак на Parent de Rosan [у Андрея] - с девочками и бабушками.

Последняя прогулка по Парижу: place Vendome, Tuileries. Мокрая grisaille [11] парижской зимы, но так подходящая Парижу. Когда шел по Tuileries, выглянуло солнце - и вот за пустыми ветками единственная в мире перспектива гае Rivoli... А потом вид на Cite с его башнями с [моста] Pont des Saints Peres. Прекраснее этого ничего в мире нету.

* Воскресенье, 16 января 1977

Литургия на Exelmans. Потом преуютные два часа с мамой. Всегда подсознательный вопрос: не в последний ли раз? И сразу сжимается сердце...

Crestwood. Вторник, 18 января 1977

Вчера прилетел в Нью-Йорк в три часа дня. Совершенно чудовищный мороз - минус 25°! Праздничная, белая Америка с аэроплана. Наслаждение от возвращения, уюта, дома. Уютнейший вечер с Л. Сейчас иду в семинарию - еще один "антракт" кончился, еще раз мой "Париж" претворяется в память.

* Среда, 19 января 1977

В Париже читал, а в аэроплане кончил новый том дневника Жюльена Грина, "La bouteille a la mer" [12],1972-1976; с меньшим интересом и удовольствием, чем обычно. Как-то не совсем убеждает это "стопроцентное" христианство, да еще мистическое, одновременно требующее, чтобы жизнь была удобной, красивой, спокойной, утонченной, чтобы Церковь была такой, какой "я ее по любил в пятнадцать лет", чтобы можно было все время ездить то в Вену, то в Италию, то в Швецию любоваться позолоченными украшениями и т.д. Бог знает, что меня не меньше, чем Грина, раздражает "левое" христианство и весь окружающий нас балаган... Но этот "нарциссизм" утомляет, при всем совершенстве языка.

Начал Franchise Levy "Karl Marx, Thistoire d'un bourgeois allemand" [13]. Занимательно следить за этим восстанием "gauchisme'a" [14] против Маркса. Со страстью, доказывающей, что перед нами - религиозный кризис, падение "бога".

Все тот же чудовищный мороз. И паника, разводимая по телевизору.

Вчера - утро в семинарии. Погружение в дела-делишки. После обеда - попытка засесть за "Литургию", "включить" ритм работы, сравнительно неудачная, из-за волны еще не успевшего "осесть" парижского возбуждения, праздничной суетности.

Мой "Праздник на Аляске" напечатан и в "Русской мысли", и в "Новом русском слове".

Новый - 10-й - номер "Континента". Чем определяется тот безошибочно советский стиль, что насквозь пронизывает его? Это действительно другой язык, совсем другое "звучание" фразы. Но хотелось бы более точно определить, как, где, почему начинается это "другое". Потому что оно не только у выходцев "оттуда", но, например, и у солидаристов [15]. Было бы интересно проанализировать эти языки - "эмигрантский", "советский" и т.д. И не только языки. Об этом думал, слушая в Париже советские песни (в фильме о Синявском), имеющие такой успех в эмиграции. В чем разница между "На сопках Маньчжурии" и "Из Румынии походом шел Дроздовский славный полк" - и "Когда я вернусь" Галича? Но в том, что разница есть, я не сомневаюсь. Я ее слышу, но не могу определить.

Laberthonniere когда-то написал нашумевшую (и запрещенную) книгу: "L'idealisme grec et le realisme Chretien" [16]. Мне думается, что можно и нужно было бы написать книгу: "О реализме Православия и романтизме (нет, не идеализме) православных". Думаю об этом, вспоминая службы в Париже - на rue Daru, на Lecourbe, на Olivier de Serres, на Exelmans. Абсолютный (я не преувеличиваю) разрыв между содержанием (что читается, поется, "совершается") и его восприятием молящимися. Бессознательный, лучше - подсознательный испуг от мысли, что вдруг "станет понятным". Но все, слава Богу, густо покрыто лаком славянского языка, закрыто иконостасом и завесами, разбавлено и обезврежено обычаями и традициями, сознанием и гордостью, что мы все это (что?) - "храним", "сохранили". И в "это" (что?) обращаются и иноверцы, и молодежь "там", и нарастает уже романтизм, так сказать, "второй степени" - "охранение охранения". И все преподносится Западу как le sens du mystere. le mystere de la vie theandrique [17], и tutti quanti [18]. И иногда понимаешь иконоборческий пафос, вдохновляющий других христиан, задыхающихся в этом парчовом романтическом номинализме. И выходит так, что не жизнь, служение и учение Христа (включая "и начал ужасаться и тосковать" [19]) мы "актуализируем" в нашем богослужении, а, напротив, им превращаем трагедию этой и жизни, и служения - в некую прекрасную и гладкую "литургическую мистерию".

* Четверг, 20 января 1977

Два часа перед телевизором: inauguration 6 президента Картера. Как всегда - а это "мой" шестой президент - восхищение Америкой, подлинная радость. Простота всей этой церемонии - и потому, что отсутствует всякая "церемониальность" и "символизм", она по-настоящему символична. В ней вся Америка, все то невыразимое, что делает ее действительно великой. Но, конечно, главное, что меня восхищает, это передача власти, передача, в которой сгорает всякая вражда, партийность, соотношение победитель - побежденный... Овация [бывшему президенту] Форду и простые слова Картера, благодарящего его от "себя и от имени всей нации". Флаг. Солнце. Молитва. Гимн. Все это грандиозно и предельно просто. Сейчас, пока я пишу, Картер с женой, неожиданно для всех, пошли пешком от Капитолия до Белого дома. Радость толпы. Я убежден, что в памяти останется это шествие президента за руку с женой... Речь его, однако, мне показалась слабой, да и сам он мне не очень симпатичен. Он все время улыбается, но глаза его остаются холодными. Нет, восхищает меня Америка, ее глубокая сущность, Америка, нашедшая - одна во всем мире! - какую-то формулу, почти чудесную, государства и общества, не превращающихся в идолов, сочетающую живую традицию ("принцип") с жизнью... И опять думал о Солженицыне: вот что ему надо бы смотреть, во что вникать, чему смиренно учиться. Но куда там... Учить можем только мы из-под наших развалин, которые ничему никогда нас не учат...

Вчера на лекции James Billington'a (автора [книги] "Топор и икона") - о "роли религии в русской культуре". Крайне поверхностно. Сидящий рядом со мною Peter Berger - того же мнения... Это все на западный лад переделанное тютчевское: "У ней особенная стать..." [20].

Известие о смерти Жука Оболенского, которого когда-то на гае Daru я учил прислуживать вместе с Иваном Мейендорфом и Игорем Кобцевым...

Из-за всего этого все никак ни разу не удается засесть за работу, а точнее - увиливаю от нее...

* Суббота, 22 января 1977

Сегодня в 5 утра у Мани родилась дочь - Наташа. Девятый внук... Все утро из-за этого в радостной телефонной суматохе, под которую я - из-под палки! - пишу скрипты. Вчера после обеда [у Ани] в Wappingers Falls, наслаждаюсь маленькой Александрой. Красота зимних заснеженных просторов.

Продолжаю книгу о Марксе. Какое падение был девятнадцатый век. Падение перспективы, уровня и объекта интереса, внимания. В каком духовном болоте прожил всю свою жизнь Маркс и как этим болотом заразил весь мир, все сознание человеческое. Парадокс этой эпохи: одновременно и редукция человека (Фейербах), и страстное желание его освобождения. Христианская эпоха (антропологический максимализм) возводит человека на небо, но мирится с его порабощением на земле. Антихристианская эпоха антропологически минималистична, но хочет "служить человеку". Все это звучит гладко, однако по-настоящему до сих пор не объяснено, остается именно парадоксом.

* Понедельник, 24 января 1977

Мучительные раздумья о Церкви, о судьбах Православия. В сущности, только две установки. Одна - ясная: рецидив старообрядчества. Хранить, охранять, оберегать не только от "зла", но и от мира как такового, от современности. Никакого пересмотра, все - всякая "стихира на стиховне" - одинаково важно... Другая - наша. Но в чем же она, в конце концов, состоит? Чего на практике, в жизни требует от нас тот смысл, что мы находим за формой! Что делать? В той установке мир включен в Церковь, не наш, не современный мир, а "прошлый" - но включен (обычаи, быт и т д.). В нашей - нет, потому что мы хотим реального. Но как же в этом реальном мире действовать? Относительный успех всякого "старообрядчества" - у "конвертов" [21], например, - в том, что они предлагают готовую формулу: принимай и подчиняйся. Всем своим существом я знаю, что формула эта ложная, но что же предлагаем мы, говоря: вот изумительный замысел Божий о мире, о человеке, о жизни. Идите и живите им! Но как же им жить? И вот Православие становится постепенно "неврастеническим", люди внутренне мечутся в поисках ответа, а ответа нет или он столь общий, что люди не знают, как применить его к своей жизни... Вот мучительный "фон", почти всегда присутствующий на глубине моего сознания.

* Вторник, 25 января 1977

Снова снегопад. Вчера после обеда лекция о Солженицыне в Колумбийском University Seminar [22].

Разговор вчера в семинарии с [студентом] Н.Н., которого мы выгнали за тайные "экзорцизмы". Принес мне нотариально заверенный affidavit [23], что у него "пророческий дар" (!!!), который вскоре будет доказан аэропланной катастрофой в Хартфорде. И все это совершенно спокойным, разумным голосом. Ужас от этого рода "религии". Тяжесть надвигающегося семестра, когда нужно будет во все это все время погружаться...

"Нью-Йорк тайме" позавчера подтверждает создание Солженицыным в Вермонте издательства и типографии.

Смерть в Калифорнии о.А.Ионова. Это известие всколыхнуло в памяти всю "автокефальную" бурю 1970 года.

Очень хорошее письмо из Парижа от М.Б. Я виделся с нею и ее теперешним женихом в воскресенье 16-го, накануне отъезда в Нью-Йорк, а на следующий день она решила оставаться и выходить замуж... За это решение и благодарит меня. Странно, но это письмо я ощутил как своего рода ответ на "вопрошания", мучившие меня вчера утром и которые я записал выше. Хотя, пожалуй, того, в чем ответ этот состоит, выразить бы не мог. Может быть, в том как раз, что христианство не дает "программы действия". На "что делать?" оно отвечает: "Жить". "Что делать" - предполагает "хронос" [24], "жить" укоренено в "кайрос" [25]... Что-то вроде этого, то есть в претворении "хроноса" в "кайрос", в наполнении жизни жизнью... В этом смысл эпиграфа к монгерлановскому "Le service inutile": "Qui vous a dit que 1'homme avail quelque chose a` faire sur cette terre?" [26], эпиграфа, который всегда помнит мое подсознание.

* Среда, 26 января 1977

Ужин вчера у Шрагиных. Милые, уютные люди, типичные "интеллигенты". Он пишет о "Вехах". Она - антрополог, изучает генезис гражданских обрядов в Советской России. Но, как истинные интеллигенты, полны "абсолютов": "Солженицын сбрендил...", "Максимов - пошляк и к тому же жулик...". Все это, как принято теперь говорить, "бесперспективно". Наташа [Шрагина] читает письма в редакцию 20-х годов - о попытках создать вместо церковных - гражданские обряды. Совершеннейший Зощенко.

Сегодня - начало второго семестра. Такое чувство, что с каждым годом все труднее пихать в гору тяжелый воз...

* Четверг, 27 января 1977

Все те же солнце, снег и мороз. Каждое утро - торжествующий восход солнца... Вчера весь день в невероятной суматохе (съемка фильма в семинарии). Отец Леонид Кишковский рассказывает мне о своем "подсчете" - сколько взрослых детей его прихожан безнадежно "исчезли", испарились из церковной жизни. Подавляющее большинство. Однако их родители в приходе невозмутимо твердят о своем "русском православии". То же самое в Париже. "Знать не знаем..." Вся Православная Церковь, во всем мире, похожа на страуса, спрятавшего под крыло голову, чтобы не видеть "реальности".

Вчера по телевизору интервью с А.Рубинштейном по случаю его девяностолетия. Он играет концерт Грига (в восемьдесят девять лет!). Как прекрасна такая старость, можно без конца любоваться этим лицом, через которое уже почти целиком просвечивает дух.

Рубинштейн говорит о единственности, неповторимости каждого дара. Величие только в том, чтобы до конца и всецело быть самим собой. Но почему все верное, освобождающее и потому - подлинно христианское говорится в наши дни только извне, а изнутри христианства - только немощное, избитое и, главное, почти всегда "недоброжелательное"? Впечатление такое, что, когда их выгнали из "истории", христиане начали с противоположного тротуара потрясать кулаками, заодно ссорясь между собою. И показывать друг другу фотографии: кто - Св.Софии, кто - Василия Блаженного, кто - афонских монастырей. А также репродукции православных икон...

* Пятница, 28 января 1977

Все после-обеда вчера в Syosset. Завтрак в ресторане с вл.Сильвестром и о.Даниилом [Губяком] (мучительный вопрос о Митрополите), потом заседание и ужин Архивного и исторического департамента. Отец Дмитрий Григорьев рассказывает о действительно трагической смерти Жука Оболенского. По дороге в Syosset и обратно рассказы Connie Tfarasar] о ее поездке в Лондон. От всего этого вечером - усталость и обалдение. Льяна взяла назад свою кандидатуру в Spence [на пост директора школы], с мученьем, но и облегчением... Очень жалко ее, но я уверен, что это правильный шаг. Наша жизнь, и без того уже вся "затурканная", стала бы просто невозможной...

Сегодня утром на радио "Свобода", наговорил сразу четыре скрипта... Потом несусь в семинарию: заседание Scholarship Committee [27], а затем прием студентов все по тому же несчастному делу ["экзорциста"] Н.Н. Сейчас (шестой час), придя домой, пишу все это просто чтобы "отдышаться" и отдалить момент чтения (мучительного для меня) груды сочинений...

* Понедельник, 31 января 1977

Тридцать четыре года со дня свадьбы! Как хорошо помню серый, ветреный парижский день и как мы втроем - папа, мама и я - шли пешком на rue Daru. И тоже канун этого дня, когда под вечер, с Льяниным чемоданом, я долго ждал автобуса на углу rue de Se`vres. Благодарность Богу.

* Сан-Франциско Четверг, 3 февраля 1977

В мотеле в Saratoga. Прилетел вчера в три часа дня в Сан-Франциско. Почти пустой аэроплан. Прочел в связи с субботней лекцией "Сердце смятенное" М.Курдюмова (о Чехове). Встречали о.Г.Бенигсен и о.Сергий Глаголев, с которыми сидели час, обсуждая здешнее церковное положение. Едем через Сан-Франциско, залитый послеобеденным солнцем, бесконечно красивый и праздничный. Ужин у Оли Раевской, разговоры, как всегда, о литературе, о "третьих" и т.д. В восемь часов лекция в Graduate Theological Union, много народу, старые знакомые...

В семинарии два последних дня исключительно суетные заседания с владыками и т.д. Твердо решил по возвращении обсудить свое положение: дальше в такой суматохе жить невозможно... Недели за неделями без возможности работать. Опять пропускаю очередной "Вестник"...

* Саратога. Пятница, 4 февраля 1977

Целый день в Саратоге у Бенигсенов. Вечером лекция "Spirituality: an Orthodox Perspective" [28], около восьмидесяти человек! Как всегда, радостно видеть "своих": о.Войчик, о.Прокурат, о.Глаголев, о.Гизегти... Ужин с "диссидентами": [новоприезжий] Виктор Соколов и его жена [американка]. Очень интересные рассказы. И все же, слушая его, думал: как трудно узнать и почувствовать всю картину того, что делается "там"...

Днем в мотеле читал Michel Foucault, первый том его "Histoire de la sexualite" [29]. To же чувство, что и при чтении [его] "Mots et choses" [30]: бесконечно умно, блестяще и, по всей вероятности, частично верно. Но как-то ненужно, рядом, не о том... Автор блестяще анализирует и "разоблачает". Но неизвестно, во имя чего он это делает или, проще, для чего? Что-то предельно безблагодатное и потому безрадостное, подавляющее... Все та же игра ума. Слепая игра в мире, в жизни - власти и отказа. Ни та, ни другой при этом тоже не знают, во имя чего и для чего они действуют...

Сейчас едем в Сан-Франциско: к вл. Иоанну Шаховскому и на заседание Епархиального совета.

Солнце, тепло, благословенная Калифорния.

* Сан-Франциско. Суббота, 5 февраля 1977

Перед отъездом в Русский центр на лекцию. Вчера - целое после-обеда на заседании Епархиального совета. До этого - час у вл. Иоанна. Знакомые "церковные дела", но внутреннее умиление при виде всех этих молодых священников (и мирян), "в малом верных" [31]... Вечером длинное "поповское" сидение у о. Глаголева.

Сегодня утром проезд с о. С. и его женой по San Francisco Fisherman's Wharf, пересекаем Golden Gate Bridge, потом по старому городу с его крутыми холмами. Это, несомненно, самый красивый город Америки, и я всегда с удовольствием "погружаюсь" в его непередаваемый шарм.

Завтра - возвращение домой, и уже - радостно отсчитываю часы.

* Crestwood. Вторник, 8 февраля 1977

В субботу в Сан-Франциско лекция о Чехове: человек сто шестьдесят (это, по-моему, успех). Потом всенощная. Очень хороший, молитвенный английский хор. Ночевал у друзей, но сначала - длинное действие. Литургию - с двумя проповедями - служил в соборе, очень намоленном, в котором хорошо "служится". В 4.30 отлет в Нью-Йорк. Дорогой дочитывал Фуко. Все то, да не то, но в чем "не то", определить трудно. Пожалуй, просто в неверии. Он развенчивает мифы, теории, упрощения, и все это как будто верно. В целом, однако, впечатление такое, что вообще ничего нет, кроме совершенно бессмысленного копошения людей, выдумывающих все время новые discours [32]... Никакого воздуха, ничего, о чем можно было бы порадоваться или о чем попечалиться...

Все тот же лютый мороз, от которого начинаем порядком уставать. Вчера днем в Goshen на похоронах [Льяниной подруги по Spence] Kit Wallace. Cypoвая пресвитерианская служба. Два прекрасных гимна (один из них "Just as I am" [33]). Голые стены, никакого "богослужения", "литургии". Но по-своему это очень сильно - своим полным denuement [34]. У нас отпевание - все в заботе о загробной судьбе: помилуй, прости, приими... Здесь - все в полном доверии, в вере в обещание Божие, в вере не только в Бога, но и Богу. Эта строгая религия веками создавала удивительный тип людей - скромных, волевых, во всем, включая религию, - "подтянутых". И все это отражает и сам [город] Goshen (как и Бостон). Красота этих маленьких домов, площади, обсаженной деревьями, и красота тоже, когда едем обратно, - морозного заката в снежных полях.

В Сан-Франциско исповедовал о.Н.Н. Он мне говорит: "Я так волновался, что с Вами что-то случится и Вы не долетите, что, пока Вы летели, пошел и отслужил молебен..."

В субботу утром "проезд" по Сан-Франциско - через Golden Gate Bridge и потом по городу. После многонедельного нью-йоркского мороза поражаешься этой солнечной благодати, льющейся с неба

Самое страшное в современном закате культуры - это иссякание вместе с культурой скромности, чувства иерархичности, знания пропорций. Торжество дешевой гордыни во всем, включая Церковь, почти полная невозможность, неспособность разгадать подделку (в литературе, в искусстве...). Словно каждый залез на крышу и оттуда вопит. И потому что он сидит на крыше, все слушают.

* Среда, 9 февраля 1977

Исповедь сегодня утром [одной] нашей "семинаристки". Говорит о том, как ее изнутри, на глубине "шокирует" преувеличение, тональность многого в нашей "мариологии" - "девственную осветил еси утробу" и т.д. В ответ говорю ей о бесплодности восстаний, протестов и т.д., всего того, что извращает "женское движение", делает его, в сущности, карикатурой того "мужского мира", против которого движение это якобы восстает... Гибельность, слепота, низость всякого "в борьбе обретешь ты право свое..." [35]. Искать нужно только истину, а она не открывается бунтующему уму и сердцу. Вряд ли можно сомневаться, что "женская тема" рано или поздно докатится и до Православия.

Вчера целый день заседаний. Вдруг удивился тому, как близко под кожей у каждого - агрессивность, как легко человек показывает когти, так же легко, как и зверь. Только в отличие от зверя - это человек, да еще христианин...

* Четверг, 10 февраля 1977

Общее собрание студентов вчера вечером. Говорил им то, что от всей души считаю правильным и нужным. Доходит ли? Не знаю. Так "забронированы" они в свои подрясники, в уверенность в том, что все знают и все могут, в свою молодую самоуверенность .. Я давным-давно пришел к выводу, что сам институт "семинарии" есть институт в каком-то смысле порочный, в чем-то в корне неверный. Мы, православные, унаследовали его (как и многое другое, в том числе "научное богословие") от Запада, от посттридентского католичества, а теперь убеждены, что это часть нашего Предания. Однако именно семинарии и "клерикализуют" Церковь и богословие, не говоря уже о невозможности двадцатилетних парней учить "пресвитерству". Увы, даже самая лучшая семинария в какой-то степени не может не портить студентов. Она их замыкает в искусственную жизнь, учит отвлеченному максимализму, наполняет комплексами "вождизма", "духовного руководства", "авторитета", отрывает от жизни. Я не очень знаю, чем заменить этот институт, в котором прошла вся моя жизнь, но знаю, что в настоящем своем виде он далек от того, к чему он призван. Доказательством этому является тот почти постоянный "невроз", что пропитывает собою всю семинарскую жизнь.

* Hillsdale College, Hillsdale, Michigan Понедельник, 14 февраля 1977

"Наедине с тобою, друг..." [36] Сам себе цитировал этот стих, обращаясь, из суматохи этих последних дней, к этой тетрадке. Пишу в 10.30 вечера, в Hillsdale College - два часа от Детройтского аэродрома, в южном Мичигане. Приехал прочитать две лекции сегодня вечером и завтра утром. Сейчас кончил первую, был на reception [37] и теперь прихожу в себя. Хочу записать:

В пятницу 11-го вечером лекция студенческим женам о "женщине". Долго думал и готовился. Хотел сказать как можно проще и правдивее то, что, во-первых, чувствую и, во-вторых (именно во-вторых и потому не до конца ясно, avec un decalage par rapport au "чувствую" [38]), думаю... После лекции С.К.: "По чему я этого никогда не слышала?.."

В субботу 12-го - Родительская суббота (мясопустная). Служил Литургию, и как-то действительно "удалось" поминовение. Все больше чувствую его силу, его важность и, главное, радость.

В воскресенье 13-го весь день в семинарии - годовое заседание Foundation [39], потом освящение дома у Аси. Устал бесконечно, а поздно вечером приехал о. Н. и рассказывал о всех своих горестях в [своем очень русском приходе]. Снова и снова - ложь, подделка, дешевка этого самодовольного, тупого, сентиментального "русского Православия". Удушенье всего живого. Когда раскаемся мы в этом не иссякающем русском бахвальстве во всех областях, в том числе и религиозной?

Думал о том. как я бесконечно духовно устал от всего этого "православизма", от всей этой возни с Византией, Россией, бытом, духовностью, Церковью, церковностью, благочестием.. Все это буквально заслоняет Христа. Может быть, все это во мне от гордыни? Не знаю. Мне кажется, что нет. Внутренне мне все это представляется несоизмеримым со Христом и Его заповедью: "Ищите прежде всего Царства Божия..." [40]. Нет, выходит не то, не так, нет слов, чтобы выразить главное, то, чем - одним, но и всеобъемлющим - звучит для меня христианство, его замысел, дар и вызов.

Февраль: месяц смерти папы, [отца Льяны] Сергея Михайловича, о. Киприана [Керна], тети Лины. Наш "месяц мертвых". Но удивительно, что, думая о них, соединяя их в своем "поминовении", я открываю у них что-то общее, что делает память о них радостной. И это общее в связи с тем, что я только что написал. Может быть, это - свобода внутри религии, Православия, России...

* Вторник, 15 февраля 1977

Дома - после лекции утром в Hillsdale, завтрака, длинного путешествия (110 миль) в Детройт, оттуда аэропланом... Больше всего радости доставили две эти автомобильные поездки по южному Мичигану. Бледный солнечный свет, снег, деревья и такая ширь, такое внутреннее "приволье"...

Занимательный опыт в Hillsdale - сознательно консервативного колледжа, основанного на культе Адама Смита: free enterprise and free market [41]. Но все - и студенты, и профессора - ходят и говорят с лицами миссионеров, спасающих мир... Хорошие люди. Я чувствую себя заодно с ними в их отрицаниях, но не могу почувствовать такого же единства в их утверждениях, главным образом из-за [моего] полного непонимания экономики.

Длинный разговор вчера в Hillsdale с о. Недельковым, болгарским священником из Fort Wayne. Indiana, где я когда-то был и служил. О "болгарской каше" в Америке - точной копии "русской" и, я убежден, всех других. И люди этим живут, дышат, грезят...

Разговор с молодым американским студентом. Хочет стать православным, потому что что-то слышал о "старцах"...

* Четверг, 17 февраля 1977

Вчерашнее утро на заседании предсоборной комиссии. Самая приятная часть - это длинное, "объездное", путешествие через весь Нью-Йорк при ярком морозном солнце. Днем в "Свободе" - в ожидании студии слушал программу Би-би-си и в ней проповедь о. Д[митрия] Дудко. Некое уныние от того "примитивизма", что, по всей вероятности, навязан самой ситуацией. Затем у Сережи и Мани: Сережа рассказывал о своем путешествии в Африку с A.Young. Очень интересно. И наконец ужин с Л. в [ресторане] "Pont Neuf".

Масса дел и делишек, но внутри - detachment [42], так что все эти дела как бы скользят по поверхности, не затрагивая нутра. "Tout est ailleurs..." [43], как почти всегда...

* Пятница, 18 февраля 1977

Письмо Картера Сахарову. Чувство, что произошло нечто очень значительное. Какой-то прорыв сквозь тину дипломатии и расчета. Радость об этом. Вчера в "Nouvel Observateur" читал статью о женском "движении освобождения". Там же фотография: какие подлинно страшные лица, какая злоба, вызов, а одна почему-то по пояс голая! Какая ужасная путаница должна быть в сознании, чтобы это называть, это восхвалять как "освобождение". Уродство этого мира, той жизни, того образа человека, что противопоставляют теперешнему, по-ихнему - "нестерпимому"...

Долгий разговор сегодня с проф. Вышнеградом - правоверным евреем, специалистом по "еврейско-христианским отношениям". Очень искренний, очень симпатичный, но как за всем этим чувствуется тупик, религиозно-метафизический тупик иудейства.

* Суббота, 19 февраля 1977

Разговор с Л. о таланте и уме. Я сравниваю ум с желчным пузырем, вся функция которого в "регулировании". Редкий, наиболее счастливый случай - это полное соответствие ума и таланта. Пример - Пушкин, который, мне кажется, никогда не сказал ни одной глупости. По этой шкале можно распределять и классифицировать: Толстой - гениальный и неумный и т.д. Увы, Солженицын - той же категории, его ум не только не служит его таланту, а "подрывает" его. Может быть, русские вообще как целое талантливы, но не очень умны.

Цитата из Бальзака: "Invente, et tu mourras persecute comme un criminel; copie, et tu vivras heureux comme un sot" [44].

* Чистый понедельник, 21 февраля 1977

Великий Пост. Вчера, из-за снежной бури, остались ночевать у Ани в Wappingers, где я, заменяя Тома, служил утром. Пропустил прощеную вечерню в семинарии. Служил ее в пустом храме - с Аней, Льяной (маленькой) и Александрой, но все по чину. Когда Аня одна - так чисто, так просто - пела прокимен "Не отврати лица Твоего...", почувствовал всю пронзительность, полноту, блаженство, что иногда дается испытать... Закончили пасхальными стихирами - "дуэтом". А сегодня утром возвращались с Л. лучезарным солнечным днем среди сказочного, снегом разукрашенного мира. Два чудных дня - с Аней и внуками...

Письмо в субботу от Никиты [Струве]: "Слушали Буковского, который едет в Америку, он изнурен и как-то уклоняется от принципиальных ответов (как политических, так и мировоззренческих). Доступа к нему нет: он окружен солидным тылом третьей эмиграции, которая к нам его не подпускает. Он и не марксист, и не христианин: очевидно, можно жить и действовать без мировоззрения, меня это всегда удивляет"

Ответил ему сегодня:

"...то, что Вы пишете о Буковском, я уже думал в связи и с ним, и с Амальриком, и другими. Но, с другой стороны, как трудно сейчас "мировоззрение", особенно религиозное, особенно православное! Читая, по необходимости, но с отвращением, о православной "возне" - с Собором, диаспорой... ощущаю не просто мизерность всего этого, а что-то в корне ложное. Может быть, проще всего сказать так: эмпирическое Православие насквозь проникнуто идолопоклонством, причем главный идол - оно само. . Идолопоклонством, а так же страхом, триумфализмом, нарциссизмом... Оно какой-то сплав, из которого уже почти невозможно выделить сущности. Оно говорит на каком-то искусственном языке, без какого бы то ни было отношения к реальности, в нем нет ни любви, ни свободы, и в каком-то смысле наиболее адекватно его выражают карловчане. О чем бы ни говорили "православные", они неизменно говорят каким-то приподнято-фальшивым тоном и при этом безответственно в смысле "семантики" (ср. Осипов в "Русской мысли": "...если мир - вертеп, то Россия - ясли, в которых надлежит родиться Христу..." Что это, собствен но, значит?). И выходит сплошное: "Он плачет, а мы все рыдаем" - но неизвестно о чем. И вот получается так, что некий "мировоззренческий максимализм" плюс нравственный максимализм (то есть Сахаров, Буковский et alii [45]) больше отдают чем-то христианским, чем риторика Якуниных, Хайбулиных... Заметьте, я не говорил бы всего этого, если бы не был убежден, и чем дальше, тем больше, тем, так сказать, "очевиднее", что в Православии - вся Истина, все ответы, действительно - спасение. Именно поэтому мне претит в его "эмпирии" элемент какого-то кокетства, самодовольной удовлетворенности самих православных - "византинизмом", "древностью", всевозможными стилями, афонами и т.д. Все это видишь особенно ясно, когда смотришь, как отражается это наше Православие в "конвертах", которыми здесь, в Америке, нас изобильно благословил Господь. 90% из них - настоящая карикатура на Православие, по-моему - более убийственная для него, чем все "цезаропапизмы" вместе взятые. Ну, довольно ворчать, тем более что мне было бы бесконечно трудно определить, почему же, собственно, тоскует моя собственная душа..."

Как страстно хочется тишины, сосредоточенности, внутреннего мира. Это был бы Пост. Но за три часа, что прошло с нашего возвращения, было уже около десяти телефонных звонков. И скоро - идти в семинарию, погружаться во всегдашнюю суматоху моей жизни. Самое страшное в этой суматохе то, что от нее никуда нельзя уйти, спрятаться. Я живу под harassment [46] - русского слова не нахожу для этого состояния постоянного ожидания следующего звонка, вопроса, требования, просьбы...

* Вторник, 22 февраля 1977

Утро в одиночестве дома. Писал скрипты. Потом перечитывал записи, сделанные ровно год тому назад - в феврале 1976. Чикаго. Читаю Великий Пост. Пасхальная неделя в Париже. Радует невольное "единство тона". Ужасает полная непроизводительность: оказывается, год назад я "работал" над тем же "Единством веры", которого не могу кончить сейчас, в эти дни...

Вчера - первая великопостная вечерня, повечерие с каноном Андрея Критского. Нарастающая волна исповедников. Снег. Мороз.

Все усиливающееся с годами ощущение времени, его "течения", его "претворения"... Так, например, эти полтора дня, у Ани, в уюте, свете ее семьи, ее дома. Уже в сами эти дни я начинаю их "вспоминать", то есть претворять в то счастье, которое в них и через них дается как абсолютно даровая, но и необходимая пища. "Блага, которых мы не ценим за неприглядность их одежд", и все же - единственно подлинные блага ici bas [47]... Как после прощеной вечерни мы шли через сугробы домой. Все вместе: снег, освещенный редкими фонарями, освещенные окна дома, маленькая Александра, как шарик, на этом снегу. Все это - осколки, фрагменты, "штрихи" будущей вечности. Все это подарки Божии и потому "теоцентричны". Ничто из этого не Бог, все это от Него и потому о Нем.

Трудность всякого начала: например, Великого Поста. "Не хочется". Отсюда, необходимость сначала и во всем - терпения. "Терпением спасайте душу вашу" [48]. Терпение - это приятие сквозь "не хочется", это заглушение этого "не хочется" - ненасильным "хочется", оно невозможно и фальшиво, а просто приятием, подчинением себя, то есть послушанием. И терпение рано или поздно превращается в "хочется". И наконец то, чего "не хотелось", оборачивается счастьем, полнотой, даром. И уже заранее печалишься, что и оно уйдет...

Слушаю молитвы, стихиры и т.д. И снова - совершенно очевидное, не сравнимое превосходство псалмов и вообще Писания над всяческой гимнографией.

* Среда, 23 февраля 1977

Чехов (письмо к А.С.Суворину. 24.2.1893):

"...Я не журналист: у меня физическое отвращение к брани, направленной к кому бы то ни было; говорю - физическое, потому что после чтения Протопопова, Жителя, Буренина и прочих судей человечества у меня всегда остается во рту вкус ржавчины и день мой бывает испорчен. Мне просто больно... Ведь это не критика, не мировоззрение, а ненависть, животная, ненасытная злоба... Зачем этот тон, точно судят они не о художниках и писателях, а об арестантах? Я не могу и не могу".

Слушал сегодня ветхозаветные чтения. Пророки (Исайя) - о "маленьком": судьбе царств, народов и т.д. - говорили великие, божественные вещи. В наши же дни о "великом" говорят маленькие вещи. Те все "относили" к главному. Мы главное "относим" к третьестепенному. Словно все хотят "маленького"...

Из мира уходит, "выветривается" великое, трагическое в главном и основном смысле этого слова. Так, de facto, бесшумно, при полном равнодушии исчез, растворился "ад", возможность гибели, а вместе с ним и спасение. Вошедшее в мир как "благовестие", как неслыханная весть о Царстве Божием, христианство постепенно превратилось в "духовное обслуживание", в - надо при знаться - малоудачную терапевтику.

* Четверг, 24 февраля 1977

Первая Преждеосвященная - с подъемом и радостью... В промежутках между службами - дома за писанием "Единства веры", как будто наконец "кристаллизующегося". Солнце и оттепель.

На сон грядущий читал письма Чехова 1898-1899-1900-х годов, то есть последнего периода его жизни. Я всегда любил и все больше люблю человека Чехова, а не только писателя. Качество его выдержки, сдержанности и вместе с тем глубокой, тайной доброты. Из всех наших "великих" он ближе всех к христианству по своей трезвости, отсутствию дешевой "душевности", которой у нас столько углов "сглажено". Но какая печальная, трагическая жизнь с этим туберкулезом в тридцать лет!

* Пятница, 25 февраля 1977

Чехов об иконах (письмо к Н.П.Кондакову от 2.3.1901): "Да, народные силы бесконечно велики и разнообразны, но им не поднять того, что умерло. Вы называете иконопись мастерством, она и дает, как мастерство, кустарное производство; она мало-помалу переходит в фабрику Жако и Бонакера, и если Вы закроете последних, то явятся новые фабриканты, которые будут фабриковать на досках, по закону, но Холуй и Палех уже не воскреснут. Иконопись жила и была крепка, пока она была искусством, а не мастерством, когда во главе дела стояли талантливые люди; когда же в России появилась "живопись" и стали художников учить, выводить в дворяне, то появились Васнецовы, Ивановы, и в Холуе и Палехе остались только одни мастера, и иконопись стала мастерством...

Кстати сказать, в избах мужицких нет почти никаких икон; какие старые образа были, те погорели, а новые - совершенно случайны, то на бумаге, то на фольге".

Он же - о религиозном возрождении (С.П.Дягилеву от 30.12.1902): "Вы пишете, что мы говорили о серьезном религиозном движении в России. Мы говорили про движение не в России, а в интеллигенции. Про Россию я ничего не скажу, интеллигенция же пока только играет в религию, и главным образом от нечего делать".

Странно, как то, над чем работаешь, и иногда, по видимости, бесплодно, начинает само подспудно "работать" в тебе. Точно действительно - "я сплю, а сердце мое бодрствует" [49]. Так вот и с моим злосчастным "Единством веры". Впотьмах, впотьмах и вдруг - словно озарение... Удивительно также то, как можно всю жизнь прожить, повторяя, как свои, - чужие слова, и как все по-другому, когда то, о чем говорил всю жизнь, становится вдруг "своим".

Вчера - последнее чтение Канона. Толпа священников. Греческий епископ Сила, которого потом нужно поить чаем. Теперь, надеюсь, Пост "полегчает", то есть станет тем, к чему он "призывает" - к тому, чтобы, на сколько возможно, стать легким, свободным от греховного "отяжеления" души.

Читая письма Чехова, лишний раз убеждаешься, какая стена отделяла - за двадцать лет до революции - интеллигенцию, "общество" - от власти, какой абсолютной мертвечиной власть эта была для интеллигенции. Свидетельство Чехова тем более ценно, что он не идеализирует интеллигенцию, ее "порывов" и т.д. И еще впечатление, что писатели, близкие к "народу", сильнее всего свидетельствуют о распаде "народа" - до революции. Чехов в общине видит корень повального алкоголизма. Русское "пророчество", если его брать в целом, страшно, а совсем не радостно... Ошибка славянофилов не в теории. Ошибка их в том, что они не увидели анахроничности России по отношению к своей собственной теории (народ, община как носители правды, замутненной Петром, и т.д.). Эта "правда" - во всяком случае во второй половине XIX века - просто выветривалась, разлагалась. И разлагалась потому, что не произошло "синтеза" ее с культурой, созданной, скажем, Пушкиным. Эта "пушкинская культура" создавала возможность для такого синтеза, была, в глубине своей, к нему направлена. Но он был задавлен властью, пытавшейся приду шить и культуру, и народ. Отсюда "невроз" культуры, с одной стороны, распад, разложение "народа" - с другой, все более нараставшая ненормальность, почти истеричность их взаимоотношений. Толстой отождествляет "народ" с Платоном Каратаевым. "Народ" распадается, разбегается - в секты, в "просвещение". "Культура" жертвует собой ради "народа", которому, однако, нужна не жертва, а культура. В результате, после пушкинского "взлета", нарождается то по самой сущности своей некультурное общество, причем именно "не культурность" в каком-то смысле объединяет его собою, ибо пронизывает все его слои. Отсюда - и надрыв, двусмысленность Серебряного века. Он уже сродни "внутренней эмиграции", уже почти "иноприроден" России, той ее сущности, что "оформляется" ко времени Александра III. И Достоевский, и Толстой исключения, подтверждающие правило: оба "всемирны" в ту меру, в какую свободны от России, и "ограничены" в ту меру, в какую направляют себя к "России" как к теме...

* Воскресенье, 27 февраля 1977

"Торжество Православия". Почти весенняя погода, солнце, тепло. Вчера - почти весь день в "совещаниях" с англиканами.

Кончил письма Чехова и потом просмотрел книгу Зайцева о нем. Просматривал же ее потому, что просто не хотелось расставаться с Чеховым: как с близким человеком...

Звонили Андрею. Умер [его друг] Лека Геринг: это целая полоса в жизни Андрея. Утренние прогулки в Bois de Boulogne [50]. "Военная быль". Я же вспоминаю, как присутствовал на встрече его с Солженицыным, в январе 1976 года! И слова Солженицына ему.

Как всегда в начале Поста - острое чувство прошлого, детства, всего, что буквально "кануло в вечность". Все кажется, как важно помнить - даже какой-то случайно запомнившийся вечер на St. Lambert [у тетушек], и закат, и листву в садике внизу...

Почти весь день за столом - в борьбе со словами, в самой мучительной из всех работ: найти как по отношению к что, которое чувствуешь, и чувствуешь, кажется, так ясно, а вот воплотить, выразить не можешь. Именно в этой работе я осознаю силу лени в себе.

В "Nouvel Observateur" интервью с Буковским. Он им говорит все то же, что говорят и Сахаров, и Солженицын, и все, без исключения, свидетели оттуда. Но эти все допытываются. И это допытыванье напоминает, как исцеленного Христом слепорожденного расспрашивали фарисеи. Да как Он мог!.. Так вот и тут: невозможность, неспособность расстаться со страстной верой в левое. Каково же должно быть отталкивание от "правого", если ничто не может этой "левой веры" поколебать...

* Понедельник, 28 февраля 1977

Все утро в семинарии. Лекция об анафоре (благодарение, Свят, воспоминание). Завал писем. Теперь дома и пишу это для "разгона", прежде чем засесть за свою главу о "единстве веры".

Получил от Андрея книжки, оставленные в Париже, и среди них "Le christianisme eclate" [51], прочитанное мною сразу же в январе: диалог между Michel de Certeau et J.M.Domenach [52]. Вчера вечером кончал в кровати Маркса Franchise Levy. Записываю это потому, что, пиша "Единство веры" (и об единстве tout court [53]), ощущаю феноменальную раздробленность современного сознания. То, что читаешь, написано как будто на совершенно разных планетах. Только если помнить это и все время сознавать, писание "Единства" состоит в попытке это ужасающее разделение преодолеть.

* Вторник, 1 марта 1977

Читаю A.Blanche! "Henri Brernond" [54]. Читаю с огромным интересом и спрашиваю себя: откуда во мне этот всегдашний интерес к людям этого типа - Бремон, Луази, Лабертоньер, ко всему этому кризису, причем не в доктринальном, а личном его аспекте, как внутренняя и именно религиозная драма этих людей? Думаю - от некоего внутреннего же mutatis mutandis родства с ними. Всецелая принадлежность Церкви, самоочевидная, как воздух, как жизнь, и одновременно внутренняя свобода внутри нее. Меня бесконечно тяготит то повальное внутреннее порабощение себя чему-то или кому-то, что я вижу вокруг себя, "идолопоклонство", так часто торжествующее в Церкви. И мне так же чуждо какое бы то ни было, всегда дешевое, восстание против нее, бунтарство, духовное сектантство... Меня буквально с детства, с корпусных лет отталкивало "карловатство" - с его ложным пафосом, елейностью, самодовольством, узостью. Я в одиннадцать лет терпеть его не мог. Но вот могу по совести сказать, что сама Церковь всегда стояла для меня выше всего как невидный, бесспорный, несомненный - нет, не авторитет, а свет, в свете которого все живет, все светится. Церковь в сущности своей, в этой светоносности своей должна не сужать, а расширять, не подчинять, а освобождать. Но это только если жить ее сущностью как раз, тем, что светит, тогда как для большинства она обратное... Отсюда неизбежная трагедия. Церковные люди - как бы это сказать? - не любят верности Церкви, они хотят, чтобы Церковь была верна им, тому, что они от нее хотят. И потому всякий, кто любит Церковь в ее сущности, обязательно страдает от "церкви". Поэтому в жизни "модернистов" (или, позднее, Teilhard de Chardin'a) интересен не уход. Уход есть измена, он плосок, он "духовное плебейство", а верность, самоочевидность этой верности, верность как крест: страдание и победа... Страдание от непонимания, одиночества, чувства "стены". Победа от постепенно, изнутри растущей очевидности, что это и есть христианство. Вот почему эти книги о давно умерших, а сейчас и забытых людях меня так волнуют. "И тогда все, бросив Его, бежали..." [55] - мне кажется, что каждый, поверивший в Христа, должен через это пройти, это "проверка" его свидетельства.

Март. И хотя идешь рано утром в церковь по морозу, свет солнца, цвет неба, легкость воздуха - весенние.

* Среда, 2 марта 1977

Не успел написать всего вчерашнего, как несправедливое, злое письмо повергло в уныние, раздражение, отравило душу. И от красивых слов - моих - ничего не осталось. Что, в сущности, подтверждает правило. А я-то думал, что хотя бы в этой плоскости достиг некоей "отрешенности".

Книга о Br'emond. Верил ли он? Страницы о невозможности молиться, о молчании Бога ("...tous ceux que je vois et que j'interroge me disent sans hesiter que, a quelques belles heures de leur vie, ils vous ont recontre. A tous vous avez dit quelque chose. Tous, a` un certain moment, ont ete dans l'impossibilite de douter de votre presence et de votre amour... Et moi, jamais, jamais!.." [56]). Что это - неверие или же провал определенной, почти технически разработанной "духовности" ("Упражнения" св. Игнатия [Лойолы] и их развитие иезуитскими духовниками)? Что такое молитва? И этот западный выбор - или - или. Или чистая "трансцендентность", или же чистая "имманентность" (гуманизм и т.д.). Не в этом ли ложном выборе - причина трагедии Bremond'a и столь многих других? Молиться Богу, "детерминированному", определенному философами... Стремление Bremond к "религиозному чувству", то есть к опыту. Но и "опыт", оказывается, точно описан, определен, классифицирован. Весь Запад в этом, в этих ложных и абсолютных дилеммах и дихотомиях...

Вторник - мой длиннейший рабочий день... Четыре часа лекций, два утром и два вечером, заседания, свидания, исповеди, телефоны. Вернулся в 11 с головной болью.

Волнения Тома [Хопко]: изгнание из англиканского монастыря Sister Edith [57] за сопротивление гниению. Она ночует у них.

Возвращение к нам после родов нашей "служанки" Флоры с новорожденной Эсперанцей! Прикосновение к "подлинному", к жизни в ее божественной простоте и глубине.

После обеда. Кончил Bremond.

Хочу выписать это из письма Blondel (230):

"...il n'est pas mauvais non plus, pour triompher des tentations d'independance ou d'intransigeance, non il n'est pas mauvais de considerer la responsabilite qu'on a vis-e`-vis de tant d'autres esprits qui comptent pour nous, de songer e` ne point fournir le moindre pretexte, la moindre justification aux suspicions dont nous pouvons être 1'objet. Que de fois il m'a semble1 voir, avec une clarte percante, que le spectacle et la souffrance des injustices ecclesiastiques, des miseres officielles, etaient pour nous la ranc.on d'autres graces et d'autres lumieres..." [58].

Кончил с волнением, потому что читаешь такие книги с внутренним pro domo sua [59]: относишь к трагической запутанности современного Православия, его "плененности" самим собою, чудовищному его провинциализму. Относишь к вопросу: как быть, что делать, к той постоянной неудовлетворенности, в которой проходит жизнь. А это поднимает последний, вечный вопрос: что Церковь и в чем верность ей, и в чем ее жизнь, и где начинается измена. И как различить боязнь "пострадать" от боязни "соблазнить"!.. Но есть в таких книгах, для меня во всяком случае, и нечто целительное: вот, казалось бы, совсем недавно бушевали эти страсти, а все прошло, все стало "историей". И таким образом - это призыв к тому, чтобы и наши бури переживать, так сказать, "в перспективе"...

Совершенно изумительный, торжествующий, светоносный день.

* Четверг, 3 марта 1977

Та же торжествующая весна... Сегодня утром в [школе Л.] Spence, где наша маленькая [внучка] Анюша выступала в детском спектакле. Все время - 20 минут! - пока входили девочки, потом играли, я держал [брата Анюши] Сашу на коленях: клубок слез в горле - от этого радостного совершенства детства...

Читая вчера вторую книгу о Bremond ("L'histoire d'une mise a Pindex" [60] того же А.Бланше), впал в привычное уныние: откуда столько ненависти в религии, в Церкви, столько фанатизма... Сколько отравленных, разрушенных жизней - и все во имя Христа! Звучит банально, но, когда вдруг осознаешь, действительно содрогаешься.

По обычаю в поезде - чтение французских журналов. Буковский. Амальрик. И впечатление такое, что их свидетельство начинает "действовать" - даже на безнадежную европейскую "левизну".

Вчера много часов в полном одиночестве за письменным столом. Вечером - дружный ужин с Л. в ресторане. Особенно радуюсь этому ввиду надвигающихся трудных, "разъездных" недель.

* Пятница, 4 марта 1977

Разговор вчера после вечерни с Д.М. (двадцать три года), которую я знал все эти годы как церковную "активистку". Говорит, что вдруг поняла, что все это "не она", фальшиво, искусственно и т.д., и хочет "уйти из Церкви". Увы, многое в том, что она говорит, - правда. Все это то, как раз, о чем я писал за час до этого разговора: "уйти от религии, чтобы найти наконец Бога..." Как все запутано!

Длинный разговор сегодня утром с Андрюшей Трегубовым.

Начал вчера "J'ai cm au matin" (Pierre Daix [61], французский коммунист-диссидент). Я не знаю ничего поразительнее в XX веке, чем эта тотальная, безоговорочная отдача себя целым поколением - "Партии", эта фанатическая - до смерти - вера в нее.

В "Нью-Йорк тайме" сегодня сообщение: в Париже "традиционалисты", требующие латинской мессы, заняли церковь и до полусмерти избили священника. Какой ужас, и опять, опять - "вера", "религия"...

"Взявшие меч..." [62]. Но почему "вера" почти всегда приводит к "взятию меча" - к фанатизму, ненависти, какой-то психологической оголтелости!

* Суббота, 5 марта 1977

Субботняя Литургия, которую я люблю с детства. Такой ясный ответ на все уныния и сомнения этих дней: "Мужайтесь!" Церковь - это, превыше всего, "за Моей Трапезой, в Моем Царстве" [63]. Это - Евхаристия... Как можно этого не видеть, с этим спорить?.. Сейчас еду в Sea Cliff - говорить на эту как раз тему. Тепло, солнечно, весенне...

* Понедельник, 7 марта 1977

В субботу - лекция в Sea Cliff. До этого заехал на час к Н.С.Арсеньеву, который целую неделю просил, требовал, угрожал (в разговорах с Л.). Наделе, конечно, не только не было ничего спешного, но и вообще ничего, никакой, так сказать, причины для встречи, кроме одиночества, кроме этого ужасного погружения живым в смерть. Показывает какие-то семейные альбомы: сентябрь 1910 года, имение, эти удивительные "липовые аллеи", весь его - "арсеньевский" - мир. И за него чувствуешь всю силу этой памяти. Ему кажется, должно быть, что если бы все поняли, как он, как красив, прекрасен, глубок был этот мир, - они поняли бы, где спасение. И вот все - и стихи, и книги, и сама религия - только безнадежная попытка "воскресить". Приехал к нему раздраженный (тоном его телефонных разговоров), уехал не только примиренный, но с острым чувством жалости и раскаяния...

Лекция - о причастии, о приходе и Евхаристии - кучке русских людей, которых старается хоть как-нибудь "пронять" о.Леонид Кишковский. Слушают, благодарят, но насчет "пронимания"... "А потом что? А потом пили чай..." (старуха мать в чеховском "Архиерее").

М.М. Коряков дарит мне свою книгу "Живая история" (1917-1975).

Кончил Дэкса. Только читая такие книги - автобиографические, можно понять, до какой степени коммунизм сродни вере, религии. Это сказано было тысячу раз - но, следя за тем, как человек на протяжении тридцати лет смотрел и не видел, слушал и не слышал, как все - включая то, что буквально резало глаза, - немедленно истолковывала, обезвреживала вера (то есть не доктрина сама по себе и не "партия" сама по себе, а их органическое сочетание, которое и делает их верой...), понимаешь, почему действительно вера горами движет.

Вечером: звонок от о. Джорджа Де Грана о "харизматике", разговор по телефону с о.Ваней Ткачуком о его "общем собрании" в Монреале, звонок от К.К. Чекина из Сан-Франциско о тамошних церковных делах. И все какие-то "скандальчики", что-то бесконечно мелкое, липкое, абсолютно ненужное, если только раз подумать о Церкви, о молитве Василия Великого, которую читал утром: "Царское священство, народ святый..." Но в том-то и дело, что молит вы этой, даже если бы и хотели, не слышали, она стала "тайной", "секретом"... Как же учить: "Братья, будьте тем, что вы есть..."? А ведь в этом вся проповедь христианства. Только в этом.

Теплые, почти жаркие дни. Как всегда в Америке: прямо из морозов в жару.

Пишу это рано утром, до ухода на лекции, главное, чтобы справиться с унынием, всегда одолевающим меня в понедельник утром - когда я почти физически чувствую, как наваливается на меня тяжесть новой недели.

* Вторник, 8марта 1977

Сегодня и вчера - лекции, читая которые, и как бы я ни тяготился "нагрузкой", я всегда чувствую, что делаю свое дело, исполняю свое призвание. Вчера об эпиклезе, сегодня о Великом Посте...

Две исповеди сегодня утром, обе "светлые" и потому наполняющие светом, "утешительные" (в смысле Духа Утешителя).

Нагромождение за эти два-три дня зловещих признаков и плодов так называемого "духовного возрождения":

- рассказ о.Де Грана о своем "харизматике", о тьме, льющейся из него и закончившейся обмороком и госпиталем;

- рассказ о.П.Лазора об обращенной им в Православие девушке, хотевшей монашества и ведущей дьявольскую, разрушительную работу в его приходе;

- письмо от нашего, нами изгнанного, семинарского "духоносца" и "экзорциста", прнизанное такой злобой и угрожающее судебными преследованиями;

- рассказ по телефону, вчера вечером, о.Фаддея Войчика о [его] приходе в Калифорнии, ставшем "мирским монастырем", о соблазнах и разрушительности этого псевдодуховного псевдомаксимализма;

- рассказ Sister Edith, англиканской монашки, принявшей у Тома Православие, о том, как это пресловутое "revival" [64] разрушило духовно их монастырь да и Англиканскую Церковь.

Все это - от ложной, губительной предпосылки, что религия должна выражаться в чем-то "религиозном", в какой-то религиозной "деятельности", тогда как единственное подлинное выражение ее - "праведность, мир и радость в Духе Св." [65]. И ничего другого не надо даже искать, ибо одно это и выражает, и являет, и действует.

У Церкви только две задачи: быть причастием Духу Святому и являемому и даруемому Им Царству будущего века, свидетельствовать об этом перед "миром сим". А большинство верующих не принимают ни того, ни другого, и вот остается "церковная деятельность".

* Четверг. 10 марта 1977

A propos "церковной деятельности": заявление вчера на синоде митрополита Иринея об его уходе на покой. Было три часа дня, и я уже собирался ехать домой, так как синод приступал к последнему "действию": наградам... [Секретарь Митрополита] С.Трубецкой говорит мне: "Мне кажется, что Митрополит согласился бы уйти, он все эти дни об этом говорит. Поговори с ним". Я пошел. "Владыка, Вы больше не можете, Вы устали, о Вас будет проявлена вся забота". И он - согласился. Я в десять минут одним пальцем настукал заявление, он его подписал... Отставка войдет в силу в октябре, на Соборе, который и выберет преемника... Sic transit gloria mundi [66]: ехал до мой, вез мексиканского епископа и думал об этом. Как в какой-то момент невозможное становится возможным. Как в последней своей глубине нам непонятны события, в которых мы не только участвуем, но которые как будто вызываем. Размышления сродни толстовским: "о роли личности в истории"... Вечером написал послание Церкви арх. Сильвестра. И "мы вступили в новую эпоху".

Я спрашиваю себя (и делаю это после каждого Собора): в чем незаменимость, я бы даже сказал - необходимость епископов? Почему, будучи почти всегда просто вредными на уровне "текущих дел", они нужны и полезны на каком-то другом, неизмеримо более глубоком уровне, который один, в сущности, важен, делает Церковь Церковью? Я знаю, всегда знаю, что это именно так, но как "выразить" это знание?

Когда думал об этом сегодня, идя домой со станции, вдруг в сознании явственно прозвучали слова: "на недвижимом камени". Епископы - "недвижимый камень" в двух возможных смыслах этого выражения. В отрицательном: именно камень - мертвого авторитета, страха, самоуверенности и т.д., и отсюда, как я говорю, - вред их на уровне повседневных "дел". Но и в положительном. Вот вчера они временно забраковали кандидатуру во епископы о.Б.Г., при том одной из причин, как мне говорили, было то, что он "инноватор" [67]. Сначала меня это взбесило: что, мол, де было бы с нашей Церковью без нашего "инноваторства", то есть, по-нашему, - возвращения к подлинному Преданию и т.д. А потом, поостыв, подумал: так, да не так. Пускай они туги на принятие хорошего, но зато и плохого "инноваторства" не пропустят. Хорошее, если оно подлинно, церковно, истинно, - все-таки рано или поздно пробьется, процветет даже и сквозь епископскую обструкцию (укорененную, главным образом, в чеховском "как бы чего не вышло..."). А плохое будет задержано. И еще: чтобы процвело хорошее, достаточно иногда одного "хорошего" епископа; чтобы задержать плохое - нужны они все, нужны как именно камень. Епископы по самой своей функции - носители в Церкви консерватизма в самом глубоком смысле этого понятия, веры в то, что на глубине Церковь не меняется, ибо она сама есть "не движимый камень". Но так как в Церкви, больше, чем где-либо, "веет Дух", но и "духи", этот консерватизм абсолютно необходим, хотя он неизбежно и все время вырождается в консерватизм тупой. С епископами в Церкви почти всегда трудно, мучительно, но в лучшие минуты знаешь, что в Церкви должно быть "трудно", что "многими скорбями...". И потому, проведя с этим "трудно" и "мучительно" всю жизнь, я, несмотря на все, верю в епископство той же верой, которой, несмотря ни на что, верю в Церковь.

Любят русские люди поговорить о "религии". Сегодня на радио "Свобода" вопрос: "Батюшка, правда ли, что если кто будет крестным отцом, а вскоре после крестин ребенок умрет, он уже больше не может быть восприемником?" Подобных вопросов я слышу десятки, сотни. И почти никогда вопросов по существу. Всегда вот такие: "можно?", "нельзя?"; я готов думать, что все эти люди просто никогда не слышали о христианстве и что их религия к христианству не имеет отношения. И никто никогда им этого не говорит.

* Пятница, 11 марта 1977

Перед отъездом в Чикаго и Миннеаполис. Два дня в ожидании конца кризиса в Вашингтоне: занятия какими-то фанатиками "мусульманами" трех зданий с сотней заложников. Только что по радио сообщили о благополучном разрешении. Самое страшное, что почти уже перестаешь удивляться...

Вчера все после-обеда в писании писем. Думал ликвидировать весь "завал", а не ликвидировал даже половины.

А утром - сплошные appointments [68] в семинарии и телефоны.

Получил из Парижа [журнал] SOP с моим интервью, которое я давал А.Чекану и о.Борису Бобринскому в январе. Слава Богу, ничего не переврано...

Телефон от Майи Литвиновой о письме о.Сергия Желудкова. Поеду к ним в понедельник вечером.

...И каждый занят всецело своим, и только то, что он делает, кажется ему важным. Поэтому так безнадежно трудна жизнь тех (как я), которых каждый втягивает в свое свое. У них для своего не хватает ни времени, ни сил. Иллюстрация as of today [69]: а) девочки, просящие устроить конференцию о "женщине"; б) А.Трегубов - о съезде "русского" кружка; в) Верховской о "квартирном конфликте"; г) Давид [Дриллок] - об издательстве и проблемах с [библиотекарем]; д) Иван Мейендорф с приездом Патриарха Антиохийского и о том, что "нужно" поговорить с [митрополитом Антиохийской Церкви в Америке] Филиппом; е) Том [Хопко] с англиканами; ж) о.Дмитрий Григорьев с "южной епархией"; з) Майя Литвинова с положением в России; и) А.З. со своими ссорами. И это только сегодня между восемью и десятью утра, и это - не считая отдельных студентов и их "проблем"...

* Чикаго. Отель "Хилтон". Суббота, 12 марта 1977

Восемь утра. Из окна - огромный вид на самый большой в мире аэродром. Каждую минуту прямо перед отелем взвивается аэроплан. Вчера вечером - Литургия Преждеосвященных Даров в Троицком соборе, затем - собрание Foundation в Миннеаполисе, вечером домой... Мне всегда не хочется уезжать из дома, но я по-своему люблю это отельное одиночество, эту внезапную тишину, остановку в моей шумной и бурной жизни.

В церкви опять то же самое: молодежь тянется, хочет, старшие безнадежны. Исповедовал молодого А.Г., с которым познакомился в прошлом году, когда целую неделю сидел в Чикаго. Чудная служба, чудное пение - по-английски, молодых. И молчаливая вражда ко всему этому старшего духовенства.

На сон грядущий читал Andre Frossard "La France en gene`ral" [70] (о генерале де Голле): "...il avait reЈu la seule recompense qu'il meritat et qui fût digne de lui: Г ingratitude" (p.251) [71].

* Понедельник, 14 марта 1977

Болен, без голоса, с кашлем и потому - дома. Поездка в Миннеаполис "до конала" меня: две лекции, вопросы на протяжении трех с половиной часов. Уже вчера служил через силу. Днем крестили у нас маленькую [внучку] Наташу.

Только что кончил Фроссара. Книга не из замечательных или исключительных по своему "удельному весу", но всегда освежительно прикоснуться к исключительной судьбе, подышать воздухом чего-то большего, чем наш, ужасно маленький и мелочный, мир. А это как раз то, пожалуй, что Фроссар лучше всего передает: 1'absence de commune mesure [72] между ним и людишками, с которыми он имел дело. Одиночество, свобода от партий, от избитых "лагерей" и идей...

Один из тех дней, когда я твердо знаю, что ничего не сделаю, никакой работы не выйдет. Возможно, это - от "перетянутой струны" трех последних дней и тоже от недомогания, и все валится из рук.

По первым сведениям, вчерашним, правда, во Франции на первом туре муниципальных выборов "ведут" левые, la gauche unie [73]. И выходит: что осталось от де Голля? Есть ли, как утверждает Фроссар, "аи plus intime de la conscience nationale... se forme de maniere du reste incomprehensible 1'unite d'un peuple et I'irreductible noyau de volonte qu'il oppose aux forces de dissociation qui viennent 1'assaillir..." (p.13) [74]? Иными словами, есть ли это, почти мистическое национальное чувство - нация как "трансцендентальная личность"? Библия как будто говорит: да: "возлюбленный сын мой Израиль" и т.д. Но остается ли "да" это в силе после Христа? После явления Церкви? Де Голль, во всяком случае, никогда не различал нации и государства (1'Etat), последнее для него было воплощением, жизнью "нации". А это-то и кажется мне questionable [75] с христианской точки зрения. Под вопросом, потому что ничто, ничто так не повредило христианству и Церкви, как слияние христианства с национализ мом, как выведение Церкви из "природного" или, напротив, сведение ее к природному.

"L'Etat": французы официально, "общепринято" не любят ни одного режима, существовавшего в их истории: ни монархии, ни революции, ни империи, ни четвертой, ни пятой республики. Что это значит? На что это указывает?

Только что долгий звонок от о.П.Кусинды. Как я и думал: началось - кого выбирать в митрополиты, как выбирать и т.д. И длиться это будет семь месяцев! Они не могут поверить, что мне решительно все равно, и совсем не от "цинизма", а от веры и знания, что безошибочная и немного страшная логика христианства, Церкви - в том, что поражение в ней претворяется в победу, а победа в поражение. Это Божественная логика, и против нее бессильны все наши расчеты и интриги...

* Вторник, 15 марта 1977

Валяясь вчера весь день на кровати, прочел "Ревизора" и "Женитьбу". Поражен "Женитьбой" - почему это хорошо? Ведь это, в сущности, абсолютно ничтожно, именно ничтожно, и, читая, спрашивал себя: почему Гоголь это вообще написал? Читал же из-за статьи какого-то М.Дубинина в "Русской мысли" - о Гоголе и Оптиной Пустыни, о приезде его туда в июне 1851 года, то есть меньше чем за год до смерти. Он был подавлен, мертвый - по свидетельству Киреевских. Объяснение Дубинина: монах Парфений укорял его за карикатурность его творчества, Гоголь испугался "революционных" выводов, делавшихся из его писаний, атмосферы 1848 года и т.д. Выходит, в сущности, что струсил... Впечатление на него от письма Белинского. Удивительно, как с Гоголем все куски puzzle'a [76] всегда остаются проблематичными. Одно мне кажется несомненным: что-то страшное, темное, "чертовское" (в той же статье Дубинина ужас его перед числом ссылок на "черта" в его писаниях) было в нем самом, какая-то бездонная гордыня и из-за нее - неуверенность в себе...

В той же "Русской мысли" выпад - первый по такой резкости - Зинаиды Шаховской против "третьих". Выпад оправданный (во всяком случае, судя по отрывкам и цитатам, приводимым [в статье]), но, я уверен, и бесплодный. Обрыв культуры совершился, ров, пожалуй, незасыпаем... Читал также "Живую историю" М.М.Корякова. Это книга, в отличие от почти всего, что пишут сейчас, - доброжелательная, в этом ее редкая тональность, но и какая-то бескостная и мелкотравчатая.

Интервью Амальрика, Буковского... More of the same [77]. Все верно, все на месте. Но чувство такое, что права-то личности все очевиднее становятся в нашем мире какой-то отвлеченностью, они ни из чего не вытекают, ни на чем не основаны.

В воскресенье в "Нью-Йорк тайме" статья о резком падении посещаемости церквей и упадке "верований" в смысле принятия догматов, той или иной доктрины. Заявление молодого католика: "Я не вижу, что принятие того или иного догмата Церкви изменило бы в моем подходе к жизни". Думал об этом сегодня и "координировал" в мысли с успехом всяческой субъективной "религиозности". Убывает вера, усиливается религия. Боюсь, однако, что вера-то, в сущности, давно стала убывать, что "держались" Церкви в последние века не верой, а той же религией, и держались ею, пока она "социально" соответствовала чему-то в культуре, обществе и т.д., соответствовала, может быть, в ту меру, в какую "свобода" и "секуляризм" не проникали в толщу сознания и цивилизации. Но теперь это совершилось, и вот первой жертвой является Церковь. Протестантизм был "расцерковлением" христианства или, во всяком случае, началом такого расцерковления. И не случайно "постватиканская" Церковь протестантизируется (отказ от авторитета, от понятия "ереси", от тональности "объективности"). Потому и Православие держится только держанием за Церковь как за природное общество - этническое, национальное и т.д. Но в основе Церкви как уникально христианского явления лежит вера. Вера вечно рождает и исполняет Церковь, и только вере Церковь и нужна как "осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом" [78]. И нужна только в меру эсхатологизма христианской веры, то есть как таинство "будущего века". Религии, да и то далеко не всякой, нужна не Церковь, а нужен храм. Храм - "религиозного" происхождения (отсюда евангельское: "разрушьте храм сей..." [79]), а Церковь - христианского. Однако Церковь - наша, во всяком случае, - давно уже отождествила себя с "храмом", растворила себя в "храме", и это значит - вернулась к языческому храму как "фокусу" [80] природной жизни, как к ее религиозной санкции. Протестантизм был попыткой спасти веру, очистить ее от ее религиозной редукции и метаморфозы. Но он это сделал ценой отказа от эсхатологии, замены ее "спасением" предельно личным, индивидуальным. И потому - в сущности - отказом от Церкви... В плане "природного" наибольшим анахронизмом было, пожалуй, католичество. Ибо оно "возможно" было только пока можно было отрицать или ограничивать свободу личности, то есть основной "догмат" Нового времени. Попытавшись переменить рельсы, соединить себя со свободой, оно просто рухнуло, и я не вижу, как возможно его возрождение (разве что при "фашизации" человечества, при новом отказе его - вполне возможном - от взрывчатого синтеза свободы и личности). Что же касается Православия и протестантизма, то они гибче. На глубине Православие, мне кажется, давно уже "протестантизируется": "верит" в нем каждый по-своему, но соединены все "религией", то есть храмом и обрядом. Отсюда двойное движение: если от религии к "вере", то к расцерковлению, к уходу в личную религию; если от "веры" к религии - то к православию, Типикону, кадилу и иконам. Оба движения "неполноценны": в одном торжествует индивидуализм (отрицание Церкви), в другом - "религия" (редукция Церкви) и, в сущности, тоже индивидуализм.

Люди, слушающие нас, совершенно искренне не понимают, чего мы от них хотим. На последней глубине мы (кучка) хотим Церкви, но в христианстве давным-давно уже нету опыта Церкви, он заменен опытом храма плюс индивидуальной религии, изнутри лишенной всякой веры в смысле "осуществления ожидаемого и уверенности в невидимом"... Ожидаемое что? Невидимое что? Что-то "божественное" in se [81], трансцендентное, загробное, неотмирное, что-то, что "помогает жить". Но все это, modus [82] переживания всего этого, в конце концов, - дело вкуса (индивидуального выбора, привычки и т.д.). A de gustibus non est disputandum. Quod erat demonstrandum! [83]

Перечитал написанное и хочу уточнить - о вере, Церкви и свободе. Говорят: "Свобода каждому верить по-своему..." и т.п. Чудно. Пускай: религиозное "насилие над совестью" - худшее из всех. Говорят: "принимать веру Церкви" (авторитет Церкви и т.д.). Но все это не о том, не так и не то... Когда я говорю, что вера рождает Церковь, я говорю, так сказать, об онтологии самой веры. Ибо вера и Церковь не две разные "реальности", причем одна из них, так сказать, "сохраняет" или "охраняет" другую. Нет. Вера есть обладание Царством (осуществление ожидаемого - Царства - и уверенность в невидимом - Царстве). Это обладание и есть Церковь как таинство, как единство, как новая жизнь и т.д. Церковь - это "присутствие" ожидаемого и невидимого. Поэтому говорить о какой-то "свободе веры" внутри Церкви так же бессмысленно, как говорить о свободе внутри таблицы умножения. Принятие Царства есть плод свободы, ее "исполнение" и увенчание, и в этом смысле - будучи постоянным, все время возобновляемым принятием - вера есть свобода, единственно подлинная свобода, каковой должна быть и Церковь как исполнение веры.

* Среда, 16 марта 1977

Ужасное известие об опухоли - возможно, раковой - у маленького (пяти недельного!) Ивана, сына Павла Мейендорфа. Сегодня операция. Утром после утрени - молились о нем в семинарской церкви...

Решительный день у Льяны, в Spence.

Вчера днем у Литвиновых, передающих мне три письма от о. Сергия Желудкова (переписываю их дальше). Сидел у них полтора часа с большой радостью. Милые, простые и - главное! - доброжелательные люди.

Утро сегодня на радио "Свобода".

Восторженные статьи о победе de la gauche [84] в "Le Monde" и "Le Nouvel Observateur". Изумительная по ясности, по лучезарности погода.

Письмо о.Сергия Желудкова 31 января 1977

"Глубокоуважаемый о. Александр! Дело, с которым я на этот раз обращаюсь к Вам, имеет для нас чрезвычайную важность.

Говорю "для нас" - имея в виду вместе с собою тех русских христиан, которые давно уже испытывают хроническое страданье от ужасающего "кенозиса" святого Христианства в так называемых "религиозных программах" на русском языке всего мира. Единственное (да, единственное) исключение - Ваши выступления. Примите от нас горячую благодарность. Недавно у меня появился магнитофон, и мне удалось сделать отрывочные записи некоторых Ваших бесед. Привез я ленту в Москву - и здесь Ваши речи произвели, по словам одного из слушателей, прямо-таки ошеломляющее впечатление по сравнению с тем, что нам приходится с привычной уже болью в душе выслушивать по "Голосу [Америки]", ВВС, "Немецкой волне" и из Ватикана (откуда, в частности, как выразился этот слушатель, любящий католичество, - "поразительно бездушные" передачи). При этом важно, что чувства личного уважения к "священнику о. Александру", восхищение его талантом, его культурой испытывают не только "церковные слушатели", но и другие духовно очень ценные люди - наши агностики доброй воли. Живо вспоминаю в этой связи взволнованные отзывы о Ваших выступлениях моих незабвенных друзей П.М.Литвинова и его жены.

Почему понадобилось мне везти ленту из провинции в Москву? Потому что здесь, как и во всех крупных городах, "Вашу" радиостанцию не слышно. Говорю "Вашу" радиостанцию заведомо условно, потому что руководители ее совершенно не ценят Ваших выступлений по их действительному достоинству, отводят им самое заурядное место где-то, что называется, на задворках политической программы. Поэтому даже и в провинции часто бывает так, что именно Ваше время закрыто глушением.

Вот положение: единственная (да, единственная) заслуживающая такого наименования проповедь святого Христианства находится в столь неблагоприятных условиях. Совершенно необходимо по возможности их изменить. Какие это возможности? Самое естественное дело было бы - копировать лучшие из Ваших бесед в "религиозных программах" других радиостанций, не подвергающихся глушению. Обращались мы к ним: безрезультатно. Боюсь, что причина, увы, самая обыкновенная зависть (приходится с печалью подумать это о церковных витиях из Лондона и Вашингтона). Если наберусь храбрости, напишу еще в Ватикан, в Кельн - но как-то заранее не уверен в успехе.

Между тем есть одна еще не использованная, хорошая возможность".

(Дальше о магнитофонных записях и о том, как их осуществить.)

"Такова наша к Вам покорнейшая, настоятельная просьба. Мне очень хочется исполнить это священное дело до смерти. Умоляю Вас - поспешите, помогите откопать Ваши десять талантов, сделать их достоянием Церкви в более широком круге благодарных слушателей".

* Четверг, 17 марта 1977

Сегодня утром позвонили и сообщили Л., что она избрана headmistress of Spence School [85]... Подумал: а все-таки "американский миф" все еще действителен, осуществляется. Ведь только подумать: в 1951 году, когда мы приехали, Л. не говорила ни слова по-английски и ее учила гр. Панина. А теперь - во главе одной из двух-трех лучших в Америке школ.

Чудная Преждеосвященная вчера. Несколько "светлых" исповедей - и вчера, и сегодня... Сейчас уезжаю в Little Rock, Арканзас.

Продолжаю писать уже в Little Rock, [в гостинице] Camelot Inn. Летел долго, с остановками в Вашингтоне и Мемфисе (Теннесси). Сейчас сижу у окна на девятом этаже отеля. Огромный вид на реку Арканзас и далеко-далеко за ней. Пасмурно и серо, но деревья все уже зеленеют. Юг. Это город, с которого в 1955 году началось "возрождение" негров. Сюда Эйзенхауэр ввел войска, когда белые отказались "интегрировать" школу...

В аэроплане читал Morris Dickstein "Gates of Eden. American Culture in the Sixties" [86]. Интересно вообще, в частности же как наглядная попытка создавать "мифы": эта игра в Fifties. Sixties, Seventies... [87] - немного раздражает. Анализы "культурных перемен" сосредоточены на "скоромимопреходящей" интеллигенции, которая, действительно, только и делает, что меняет "богов", сжигает то, чему поклонялась, и кланяется тому, что сожгла. А чуть-чуть глубже - и перемены, напротив, бесконечно медленны, ср., например, "православную ментальность" в Америке. Поэтому читаю я всю эту sophistication [88] cum grano salis [89].

* Монреаль. Суббота, 19 марта 1977

Пишу поздно вечером в Монреале, у Вани и Маши [Ткачуков]. Прилетел рано утром. Весь день retreat: две мои лекции - о Кресте и о Богоматери. Много народа, и говорил - для себя - удовлетворительно. То, что думаю и как думаю... Английская вечерня. Снова умиление от этих молодых голосов, от молодежи в Церкви. И страх за них - лишь бы не "свихнулись"...

Летя из Арканзаса вчера полдня, дочитывал "Gates of Eden". Пришел к вы воду, что одна из особенностей нашей эпохи - придавать необычайное значение незначительному. Сотни страниц, посвященных анализу всеми забытых статей и романов, "трендов" [90], и все бесконечно глубокомысленно, как если бы речь шла о мировых событиях. В свое время о Толстом и Достоевском не писали так, как этот Дикстейн пишет о Мейлере, Апдайке и т.д. И о каких-то журнальчиках. Все сейчас мелкое и направлено на "мелкое".

Вчера в Нью-Йорке опять снег, зима, холодно.

* Понедельник, 21 марта 1977

Два дня в Монреале: три лекции, две проповеди, и все это почти без голоса!

* Вторник, 22 марта 1977

Утром вчера - лекции, суета и заботы в семинарии, днем поездка с маленькой Верой (которую я привез из Монреаля в воскресенье), втроем, в Wappingers [к дочери Ане]. После воскресной снежной бури - опять солнце, опять весна.

В воскресенье в Монреале, стоя во время английской Литургии в церкви, я думал: неужели когда-нибудь поймут наконец "православные", что служить, петь, стоять в церкви нужно именно так и только так? После этого архиерейская обедня (в которой участвую) кажется настоящим падением. Эти нахальные иподиаконы, разбрасывающие орлецы, "номера" хора, рычание Апостола, все это - привычное с детства! - ударяет по нервам, как предательство... Вот в этом-то как раз и упрекает меня о. Сергий Желудков: в том, что я все это "замалчиваю". От страха ли? Нет, пожалуй, скорее от "реализма", от отвращения к "бунтам" в Церкви, от чувства, что частичные исправления не помогут, если не будет сначала обращения к другому видению Церкви, к другому "переживанию" богослужения.

* Среда, 23 марта 1977

Удручающая суета в семинарской жизни. Удручающий уровень интересов студентов, уровень того, что называется "церковностью".

* Четверг, 24 марта 1977

Рано утром - длинная служба, Мариино стояние с каноном Андрея Критского. Потом - в Нью-Йорке, в "Свободе". Холодно, ясно и сильный ветер: я не могу оторваться от колыханья веток перед моим окном: точно они страстно, настойчиво твердят что-то.

Вчера - уютнейший, счастливейший вечер с двумя нашими "матушками" - [дочерьми] Аней и Машей. Любование их духовным здоровьем, светом, прозрачностью.

Пишу это перед благовещенской всенощной: "Архангельский глас..."

* Пятница, 25 марта 1977

Благовещение - любимейший из любимейших праздников. Стоя вчера за всенощной в алтаре, слушая эти ликующие песнопения, все на тему: "Благовествуй, земля, радость велию, пойте, небеса, Божию славу...", - думал: какие могут быть "проблемы"? Не состоит ли вся жизнь в принятии и усвоении этой радости свыше, причем усвоение состоит в том, чтобы все в этой радости увидеть и по-новому принять?

Много исповедей, и - как бы по милости Божией - в этот день "положительных".

А вечером сегодня другая радость: Похвала Богородицы.

* Суббота, 26 марта 1977

Акафист вчера, а сегодня утром - тихая "голубая" Литургия "Похвалы". Чистая, беспримесная радость этого дня с юношества, когда, сидя в Lycee Carnot и скучая, говорил себе: "Сегодня вечером - Похвала..." Каштаны на Bd. Malesherbes.

Думал сегодня о спорах - "о месте Богородицы" в нашем спасении, об определении и т.д. О нищете и бессилии "богословия", так понимаемого. Ибо ничего нельзя понять, не приняв сначала всего этого: "Радуйся, еюже радость возсияет...", не прикоснувшись с изумлением, с благодарностью к этому "пречистому" образу. И как все это определить на том языке, который выбрало себе "богословие" за то, что он "научный"?

Во всем "женском", даже самом "профанированном", - осколки того образа. В ней они собраны в целостности.

Отсутствие "отрицательных" женских образов в Новом Завете (как Иуда, фарисеи и т.д.). Христос обличает фарисеев, но прощает блудницу, разговаривает с самарянкой.

"Определение", то есть сущность: Мать, Дева, Невеста, Жена, облеченная в солнце, Царица.

Женщина "соблазняет" своей красотой. Но соблазн не в ней, а в мужчине. Он, соблазняясь, разрушает образ. Соблазн: желание проникнуть в тайну: "раздеванье". В мужчине нет тайны. Она есть в ребенке и в женщине. Соблазн: желанье разбить целостность и так добраться до "тайны". Вместо этого получается растление, то есть убийство тайны.

* Вторник, 29 марта 1977

В воскресенье вечером в Филадельфии на "миссии", а затем на собрании о семинарии. На вечерне полная церковь, десять священников.

В понедельник, вчера, - очередное собрание с англиканами, "интересующимися" Православием. Балаган и трата времени, какая-то низкопробная торговля об "обрядах". Что-то предельно несерьезное во всем этом подходе...

Весь день вчера теплый, весенний дождь, все уже зеленеет, "сквозит", не сегодня завтра расцветут форситии.

* Суббота, 2 апреля 1977. Лазарева

Со среды до пятницы утром - в Вашингтоне, два чудных, солнечных, "праздничных" дня. Барский старомодный отель Madison. Совершенно изумительные, солнечные дни. Вашингтон весь в совсем еще прозрачной зелени, а также в цветущих вишневых деревьях. В среду после обеда (утром я читал лекцию в Wesley Theological Seminary) - прогулка с Л. по чудесным уличкам Georgetown'а [91]. Ужин во французском ресторане. В четверг - Jefferson Memorial, Capitol и National Gallery [92]. Этот музей просто потрясает: в комнате Рембрандта (ап. Павел!) почти физически чувствуешь, в чем "смысл" искусства: в очищении, в возношении, в прикосновении к чистой, беспримесной радости... Начали с поздних французов - Моне, Мане, Писсарро, Сезанн, потом великие - Клод Лоррен... И, в конце, как climax [93], - Рембрандт. Праздник...

После обеда - Arlington Cemetery, Lincoln Memorial [94] и снова Georgetown, уютное, пустое французское кафе. Два дня отдыха, радости и свободы.

* Великий понедельник. 4 апреля 1977

Только что вернулся из Детройта, где вчера вечером служил "Пассию" и читал лекцию. До этого "полнота" Лазаревой субботы и Вербного воскресенья, самого "эсхатологического" из всех праздников. "Радуйтесь и паки реку: радуйтесь..." [95].

В аэроплане - летя вчера в Детройт - дочитывал "Delivrance" [96], запись бесед по радио Филиппа Соллера и М.Клавеля. Книга, вызвавшая массу мыслей все о том же: о религии, о "трансцендентности", о вере, о христианстве. Радикальное обличение Клавелем марксизма и фрейдизма как отрыжек XIX века, как последнего и страшного тупика, "вопиющего" к трансцендентности.

Maurice Clavel (p.115): "Pourquoi est се que je m'entends si bien avec les athees -j'entends les athees a la pensee rigoureuse - et si mal avec les Chretiens vaguement ideologues? En bien, excusez de me citer encore, с'est que pour des athees, les vrais et les grands athees, Dieu c'est Dieu. Les athees me disent: "si j'avais lafoi, j'aurais la votre" et je les comprends fort bien. Lafoi est un vecu dont ils respectent chez moi la presence et dont je respecte chez eux 1'absence. D'autre part, la Foi - c'est la que je reprends Kant et Saint Paul, la Foi est radicalement differente de la raison, a telles enseignes que j'ai pu dire que la raison, du point de vue ontologique, ne pouvait pas trouver Dieu, ne pouvait pas meme chercher Dieu, parcequ'elle etait elle meme dans le peche une aversion et une fuite de Dieu! Par consequent les Chretiens qui essaient de trouver Dieu par la raison ou de faire bon menage a Dieu et a la raison sonten quelque sorte des anes charges dereliques..." [97].

Вечерня в огромном, новеньком сербском соборе св. Лазаря, с двенадцатью священниками и при пятистах присутствующих. После вечерни - пятьсот человек на лекции! "Овцы, не имеющие пастыря" [98], но, значит, все-таки жаждущие чего-то - "живого слова". Конечно, помогла тема: "Женщина в Православной Церкви". Своей лекцией - относительно доволен, ибо если не сказал всего, что я думаю или, вернее, чувствую, то сказал все-таки приблизительно так, как надо, в согласии с "видением", которое чувствую больше, чем "разумею". Это значит - не искал внешнего успеха, а это всегда самое трудное, ибо люди так хотят услышать то, что они уже думают, а не подниматься на следующий этаж.

До лекции заезжал к Павлу Мейендорфу. Острая жалость к их ребенку, которому предстоит целый год жить между жизнью и смертью, или, вернее, к ним; сознание трагедии, вскрывающей, до какой степени хрупки, обречены все наши "счастья". "Почему Бог допускает это?" Вечный вопрос без ответа. Вижу только один, наверное неполный: своим страданьем человек "приносит пользу" другим, нам: разбивает хотя бы на время бетон эгоизма, самодовольства, "жира", отделяющего нас от Бога больше, чем любые "прегрешения" и "помыслы". Это и есть, по всей вероятности, спасительный смысл страданий. Но "мир сей" ненавидит страдания и, если бы мог, просто "ликвидировал" бы всех страждущих.

Книга H.F. Peters "Zarathustra's Sister" [99]. О сестре Ницше, завладевшей его "наследием" и исказившей его. Всегдашний интерес к Ницше как к одному из тех прорывов, которые одни, в сущности, интересны и важны. Как это ни звучит банально, но ницшеанское восстание против христианства для христианства неизмеримо важно и, по-своему, ценно.

* Великий вторник, 5 апреля 1977

Кончил книгу Петерса. Вторая часть - о том, как сестра Ницше "эксплуатировала" его наследие и докатилась до Гитлера, - меня мало заинтересовала. Интересен только сам Ницше, его "безумие", его страсть, его отрицание. Отрицание прежде всего XIX века, сквозь тональность которого "расслышать" христианство было нелегко.

* Великая среда, 6 апреля 1977

Кончил Dickstein'a "Gates of Eden" [100] и думал, что наряду с популярными в Америке курсами вроде "The Great Western Ideas" [101] нужно было бы прочитать курс о "The Great Western Errors" [102] no такому, приблизительному, плану: Руссо, или "Природа" с большой буквы, Просвещение, или "Разум" с большой буквы, Гегель, или "История" с большой буквы, Маркс, или "Революция" с большой буквы и, наконец, Фрейд, или "Пол" с большой буквы; причем главной общей ошибкой нужно признать именно "большую букву", превратившую каждое из этих слов в идол, в трагическую "pars pro toto" [103]. Показать также все это как рассыпавшееся христианство и страшную вину христианства в этом "рассыпании". Вину не только "идейную", но, прежде всего, духовную ("духовность") и, так сказать, "практическую" (слияние с миром, принятие функций естественной религии, отказ от эсхатологии, с одной стороны, от hic et nunc [104] - с другой).

Мне чужд, невыносим, кажется фальшивым в первую очередь теперешний христианский "discours" [105]. He то, что говорят, но как говорят и потому, пожалуй, чувствуют. И также - растворение Греха в мелочной сосредоточенности на мелочах, непонимание того, что мелочность - даже "нравственная" - и есть сам Грех, то "a-version de Dieu", про которую говорит Клавель, не-хотение Бога, потому что "мелочность" - легче, "религия" - легче.

Все растущее убеждение, что ничего, абсолютно ничего не достигается и не разрешается путем "дискуссий", споров и обсуждений, что все это аберрация нашего времени. Невозможно представить себе Толстого, Рембрандта, Шекспира на каком-нибудь "коллоквиуме", посвященном "путям современного искусства". Все, что убеждает, обращает других, вырастает в одиночестве, в творческой тишине, никогда не в болтовне. Это не значит, что творец не должен "держать внутри себя собора", вернее - он не может не держать его. Страшная ошибка нашего времени - вера в слова, приводящая к их полной девальвации. Мне скажут: а диалоги Платона? Но они как раз подтверждают то, что я говорю. Это не запись реально имевшего место "обсуждения", а явление идеального, то есть такого как раз, в котором, во-первых, каждое слово имеет свой полный вес и, во-вторых, все построено на слышании того, что говорит другой. Ни того, ни другого нет в современных дискуссиях.

Настоящие дискуссии стали невозможны еще потому, что случайными, произвольными, ничем на глубине не оправданными стали их темы. Подлинный "разговор" предполагает оправданность, почти "необходимость" темы и только этой темой и оправдывается и определяется. Она объективна, и потому, что она объективна, - все вокруг нее организуется, так сказать, органически. Современные дискуссии прежде всего произвольны и потому искусственны и бесплодны. Они потому не о реальном, а о словах, и ничего из них не выходит, и ничего от них не остается, кроме отвратительного "вкуса во рту". И в конце концов все сводится к тому же самому: все в мире сем, что не "отнесено" и не "относится" постоянно к главному, к "единому на потребу", - пусто, ненужно, вредно. Христово "ищите прежде всего Царства Божия..." [106] есть основной методологический принцип, единственная возможность...

Но остается, в сущности, неразрешенный (неразрешимый?) вопрос: к чему "звать", чему "учить"? Думал также сегодня, что начинать нужно было бы с тела: в нем все дано для общения, познания, причастия. Чувства: глаза - чтобы видеть (на что смотреть, что видеть?), уши - чтобы слушать и слышать (что?) и т.д. Ошибка в том, что все свелось либо к "разуму", либо к "эмоциям". Разум мешает видеть и слышать, ибо превращает "другое" - даруемое, видимое, говорящее - в "объект" размышления. "Эмоции" же все обращают на "себя", все превращают в нарциссизм. И тут и там - замена, одиночество, грех. И главное, конечно, в том, что слышать и видеть - это и есть hie et mine, это то, что сейчас являет "вечность". Это реализация "Царство Божие внутрь вас есть..." [107].

* Великий четверг, 7 апреля 1977

Перед уходом в церковь. Очень солнечно. Очень холодно - почти мороз но. "Искушения" Страстной: во вторник - налоги. Вчера разбирательство "дела" М.Р. и - бомба! - отставка К.С. после письма, в котором я спрашивал, почему он, ничего не сказав, не явился на заседание финансового комитета. Действительно, "образ мира сего" - в Церкви - "Сеченное сечеся...", внизу - возбужденный спор о каких-то 100 долларах, главное же - об обидах: "Почему он, а не я?" и т.д. Никогда не проходящее удивление от того, как все это преспокойно уживается, как две "логики" просто не соприкасаются одна с другой, и это несмотря на то, что все христианство, все в христианстве, особенно же в его "фокусе" - Страстной неделе, как раз об этом - о двух "логиках", приведшей одна - к "странствию владычню", а другая - к "шед удавися"... Но вот кончается служба, и все без всякого труда возвращается в ту жизнь, судом над которой эта служба будет, пока ее будут служить...

* Великая пятница, 8 апреля 1977

Все как нужно, все как всегда в эти "высокие дни". В лучшие минуты - пронзает внезапно, что, собственно, мы вспоминаем и празднуем. Невозможность, неслыханность - если вдуматься... В средине - воспоминания детства, точно Страстная "собирает" всю жизнь. В худшие - суета, заботы, раздражения: на диаконов, прислужников, беспорядок и т.д. Одно ясно: эти дни, особенно пятница, - это беспощадный суд над всем, это явление Греха и Зла в чистом виде. И Иуда, который "не восхоте разумети", - это я, это все мы, это весь мир. И, конечно, прежде всего - суд над религией. "Пронзение от гроба возсия" - да, но только в ту меру, в какую мы осознаем всем существом беспощадность Великой пятницы...

* Светлый понедельник, 11 апреля 1977

Еще одна Пасха. И всегда мысль - а вдруг последняя? Еще раз - белая тишина Великой субботы, прорыв пасхальной ночи, солнечная пустота воскресного дня. И опять - "il faut tenter de vivre..." Писать обо всем этом нельзя и не нужно. Только острое чувство: все это, действительно и только, по милости Божией, это разрушение смерти в нас. Ибо, конечно, смысл Пасхи, а значит и Церкви - в разрушении смерти. Продолжающееся сошествие во ад - Жизни. И дар нетленной жизни. Поэтому и все настойчивые "воскресни", "возстани" - это не "инсценировка" прошлого, не "символизм", а мольба о том, чтобы все это совершилось и совершалось в нас и с нами, в Церкви, в мире. "Смерти Царство разрушаеши..." Пасха - это передавание нам содержания веры как силы, как радости, как реальности, как Царства. Только от нас зависит "воистину воскресе" - от нашей веры, от степени нашего самоотождествления с "Царством смерти", в которое снизошла Жизнь, чтобы его разрушить.

В пятницу получил и вчера, отдыхая, читал книгу А.Краснова-Левитина "Лихие годы". Странный человек и странная книга. Какая-то каша: и исступленная церковность, и тяга на разных старцев, и обновленчество, и Соловьев, и театр, и все это страстно, эмоционально, душевно без меры... Страшное сомнение по мере чтения: да "очищалось" ли и "возрождалось" ли Православие в эти лихие годы? Сколько раздоров, расколов, ненависти, фанатизма! Духовный крах "обновленчества", духовный крах "иосифлянства", духовный крах "официальной" Сергиевской Церкви. Не есть ли это прежде всего крах самой нашей "церковности"? Церковности, внутри самой себя утерявшей способность искать и находить то, что "делает" Церковь - Церковью, вечно претворяет ее в саму себя. Революция была обвалом России и также обвалом Церкви. И вот впечатление такое (впечатление извне и потому неизбежно поверхностное и, возможно, ложное), что из этого обвала никаких выводов сделано не было или, вернее, он только укрепил каждую установку - кто в чем увидел спасение, но каждый в чем-то "прошлом": в уставе, во власти, в "юродивых", в "иконе", в "духовности", в "старообрядчестве"... Да, сотни, десятки тысяч мучеников, вдохновляющее мужество - и опять впечатление такое, что это ничего не изменило в "самосознании" Церкви. И все искали - кому бы, какой "власти" - церковной или иной - подчиниться и из нее все выводить... И вот шестьдесят лет спустя все та же формула: "благообразие" и "кликушество". Изумительные иподиаконы и рядом - всевозможные апокалиптики а la Якунин и Хайбулин... Либо рабы, либо бунтари. Рабы не только "власти", но и "церковности", "благолепия", камилавок, бунтари против всего... Одно то, как будто, нет в историческом Православии: свободы поклонения "в Духе и Истине" [108]. А только в этой свободе может наступить прояснение, можно понять относительную правду и Антонина Грановского, и иосифлян, и "официальной" Церкви, можно возвыситься до подлинного уровня, на котором только и можно поставить правильный диагноз всем этим болезням и искать их исцеления.

Все всегда нужно начинать сначала и относить к концу. И христианство - это прежде всего возможность этого двойного восхождения - к началу и к концу, в свете которых, по отношению к которым только и становится понятным все.

* Светлая среда, 13 апреля 1977

В понедельник вечером у нас - обе англиканские монашки, ставшие православными: Sister Edith Raphael и Sister Veronika Joy. Очень хорошее впечатление. Полное отсутствие даже намека на кликушество, "духовность", кривлянье, игру в монашество.

Кончил Краснова-Левитина. При некоторой "легкости в мыслях необыкновенной" все-таки подкупает это свободолюбие, это "против течения", способность взглянуть на "Православие" и на "церковность" широко, щедро и не триумфально. Есть что-то в этой книге подкупающее. И он сам хорошо об этом пишет, по поводу чтения им в 18-19 лет Владимира Соловьева. Точно после удушья в комнате, насквозь пропахшей лампадным маслом, открыли форточку на свежий воздух... Также и мысли о построении Царства Божия на земле. Насколько же эта мечта выше этого псевдоаскетического "нам до всего этого дела нет". Насколько же тут больше настоящего аскетизма: строить, зная, что на земле не построишь, не достроишь, но зная также, что только от этого усилия зависит вхождение наше в "невечерний день" Царства Божия...

Письмо от Н.Солженицыной:

"...уже четвертая Пасха не дома - и можно уже сказать, что привыканье наше не состоялось..."

Вчера - после пасхальной Литургии и крестного хода при ликующем солнце - весь день у нас в доме внуки и Виноградовы. Страшная жара - до 90°... Сереже - 32 года!

В понедельник - звонок от Андрея из Парижа.

Часовой разговор вечером с И.М.: дела, делишки, суета, скука. Рассказывал Тому и Ане о семинарских "драмах" - М.Р., о. К.С. Том: "How can you take all that?!" [109].

* Светлый четверг, 14 апреля 1977

Необыкновенно жаркие дни. Вчера похороны Магу Ruzila в Парамусе. Архиерейская служба. Четырнадцать священников. Проповедовал. Днем - о.К.Ф[отиев] и Трегубовы. Умилительный, но и утомительный "активизм".

* Светлая пятница, 15 апреля 1977

Семинария. Церковь. Завтрак вчера в Biltmore с о.Д.Г[убяком], обсуждение "дел". Все упирается - и в Церкви, и в семинарии - в то же самое: маленькие интересы, страстишки. И все это в глубочайшем смысле слова неважно, но вот отравляет, затемняет жизнь... Но зато - сколько радости от таких людей, как о. Даниил! Людей, про которых действительно можно сказать, что у них "anima naturahter chnstiana est" [110].

На радио "Свобода" длинный разговор с двумя боссами о религиозных радиопередачах. Страшно вежливые, но, в сущности, с презрением к религии, внушенным самими "религиозниками". Что им нужно? И если бы я сказал: "звон колоколов" и т.д., то они совсем не удивились бы. Кризис религии! Изношенное выражение, но отражающее глубочайшую реальность...

Вечер с Дмитрием Оболенским - дома и в [ресторане] L'Argenteuil. Встречи с ним каждые десять лет! Начиная с первой - в заснеженном Кембридже в феврале 1947 года. Работает над "Киприаном Киевским", а тогда "работал над богомилами". Иногда у меня такое чувство, что такого рода "работа" тоже своеобразное бегство от жизни. Человек он, однако, очаровательный. Читали друг другу наизусть Мандельштама и "Поэму без героя" [Ахматовой]. Тут зато полный унисон.

Мой "богословский" вопрос: почему видение, опыт, передаваемые, раскрываемые в богослужении Церкви (например. Страстная седмица), давно уже не "формируют", не определяют собою ни богословия, ни благочестия? Думаю об этом каждый день, стоя на светозарных, пасхальных Литургиях этой недели. Люди, православные, с одной стороны, - "любят" все это, а с другой - не живут этим. Почему? Богословие - потому, мне кажется, что оно не знает, что делать с "опытом", "радостью", "прозрачностью", то есть таинством в подлинном, эсхатологическом смысле и содержании этого слова. А "благочестие" - потому, думается, что оно насквозь пропитано религиозным эгоцентризмом. "О Тебе радуется, благодатная, всякая тварь" - тут все дело в радовании о другом, в любовании другим, и это значит - в "онтологическом" смирении, которое одно делает это радование, это любование возможными, а вот этой-то обращенности на другого, на другое - на Бога, человека, мир - и нет в "религиозности". Христианство дарует свободу и требует от человека свободы: свободы прежде всего от порабощенности собою, свободы зрения, слуха, обращенности ума и сердца. Ибо только в этой свободе загорается "радость о...", любованье, только в ней все становится прозрачным и восстанавливается утраченная в "первородном грехе" целостность. Историческое благочестие - это, по сути дела, "узость и теснота". И оно отравляет "церковность" больше, чем что-либо другое... Все в мире "скучно", пока не коснется его луч Духа, радости, свободы... Пока луч этот не сделает всего "прозрачным", и тогда душа "поет": "О Тебе радуется..."

* Вторник, 19 апреля 1977

Суматошные дни. В Светлую субботу двое крестин - сына Кабачников и сына М.Оболенского. Накануне, в пятницу, приезд Никиты Струве. Вечером в Sea Cliffе - открытие съезда РСХД. Езда с Никитой туда и обратно, утомление от разговоров и "общения". Вчера -- начало лекций в семинарии. И простуда, кашель, хрипота... Жизнь изматывает этим непрекращающимся нажимом, водопадом мелких, отрывочных дел, безостановочным "засорением". И как это мучительно!

Продолжаю в 4.30 после двухчасовой лекции, приема десяти студентов и трехчасового заседания факультета. Уф! В голове пусто, хоть шаром покати, и она еще, в дополнение ко всему, трещит...

Все эти дни много времени с Никитой, который завтра едет в Вермонт к Солженицыну. С Никитой мне всегда просто и хорошо, хотя есть в нем какая-то микроскопическая капля "интеллигентщины" - одновременно русской и французской. Разумею под этим, во-первых, некую parti-pris, во-вторых, опять-таки ничтожную, но скованность "мифами", в-третьих, снобизм "культурности". Все это, однако, мелочи, и человек он умный, зрячий, открытый и "служащий", и это делает общение с ним - радостью...

В воскресенье, после съезда, под вечер - заезжали с ним к Литвиновым. Кончилось своеобразным скандалом: Майя (жена Литвинова, вообще-то ми лая и симпатичная) стала орать, что "Солженицын - нуль", ничто, "наполненное", вытянутое из ничто ими - московскими и ленинградскими "интеллигентами". Думал в связи с этим: что, при всей симпатии к их широте, культурности, терпимости, идеализму и т.д., - отделяет, отчуждает меня от Литвинова, Чалидзе и иже с ними? И понял: их, в сущности, нелюбовь к России. Я никак не националист, русский "ультрапатриотизм" отвратителен, от эмиграции - первой, второй, третьей, какой угодно, - меня часто мутит. А вот эта очевидная нелюбовь к России мне чужда и меня отчуждает. В России они любят только "интеллигенцию" и все то, что так или иначе можно к этому понятию пристегнуть. Революционеры, Ленин и пр. видели в России, в русском народе "плацдарм" мировой революции. Эти видят ее как потенциально "правовое государство". И тут, и там Россия идея, материал, объект какой-то мечты, идеологии, но самой ее нет, она абстракция. Может быть, еще и то, что подсознательно они знают, что Россия реальная их никогда не "примет", как, в сущности, никогда не принимала "интеллигенции". Знают, что им до смерти суждено жить внутри "интеллигенции", в отчуждении от русской реальности. И потому что их родина и не Россия, и не Израиль, и ничто, кроме вот этого "интеллигентского мира" (в котором, между прочим, по-своему и хорошо, и уютно, и дружески и т.д.), они все-таки безмерно одиноки и безмерно уязвимы, и мне жаль их... И впечатление иногда такое, что и за "права человека" они борются потому, во-первых, что им не за что иное бороться, и, во-вторых, как [за] подсознательную защиту от "погрома". Россия - это погром. И в этом, конечно, есть своя правда, то есть не в погроме, а в таком ощущении России. Но это не вся правда, не вся Россия - а другой они не знают, потому что они не знают единственного, что противостоит "погромности" русского сознания и что так трудно определить. Это не "Церковь" (ибо в эмпирии своей русская Церковь не чужда "погромности"), но все то, что, несмотря на все, только от Церкви, от христианства, от Православия в "русскости". Носительницей "хорошего" в России они считают только "интеллигенцию", в ней видят источник "просвещения" и даже спасения. Но это не так, и не в том смысле, что интеллигенция "плоха", а в том, что она больше всего на свете боится какой бы то ни было почвы под ногами (Федотов: "идейность" и "беспочвенность"), боится - не борьбы и жертвы, их она "любит" и вообще мужественная и героическая, а выхода из своей заключенности в самой себе, нарушения своего "сектантства", свежего воздуха. Даже обращаясь в Церковь, интеллигент остается интеллигентом. Он "несет знамя" своей "церковности", он "обожает поститься", он с надрывом принимает Типикон и, главное, все время клеймит "интеллигенцию". Таким типичным "интеллигентом" в обличий фанатического, максималистического "церковника" был, конечно, о.Константин Зайцев: он ни одной строчки со времени своего обращения не написал без надрыва... В Церкви "интеллигент" моментально начинает "суетиться" - он чего-то от нее ждет, к чему-то ее призывает, кого-то от имени ее обличает и, главное, все время что-то объясняет. У него из веры обязательно вырастает "программа". Страшная судьба.

* Среда, 20 апреля 1977

"Континент" 11. Статья С.Рафальского о национализме, сепаратизме, поляках, евреях и т.д. Все, в сущности, правда и все здравый смысл. Но вот редакция должна "оговорить", что не согласна с положениями автора и печатает только в силу "демократизма". Удивительно, что правду говорить нельзя, а если можно, то только с оговорками. Это же касается и интервью (испанского) с Солженицыным в том же номере. Солженицына, в сущности, "разлюбили" только потому, что он говорил простейшую, элементарную правду. Можно доказать теорему: "интеллигенция" всех народов не выносит правды. И потому не выносит, что считает себя носительницей "правды" в каждый данный момент, в каждой "ситуации". Это относится и к русской интеллигенции (vide supra [111]), и к Западу. Интеллигенция прежде всего возводит свои идеи и чувства в "правду", а потом в свете этой своей "правды" отказывается признавать любую простую правду - правдой... И этому процессу и служит, его и "оформляет" интеллект ("интеллигенция"). Но остается вопрос: кто любит правду и ищет ее? Кто стремится к тому, чтобы "око его просто было"?

Никита рассказывает вчера, со слов Вероники Штейн, о звериной ненависти к Солженицыну Литвинова, Шрагина, Чалидзе и К°.

Чтение лекций... Иду почти всегда (особенно по вторникам, когда четыре часа [лекций]!) нехотя, и всегда - подъем, всегда - вдохновение. Всегда сам удивляешься - благодарно и радостно - тому, что открывается... И потому так скучны рассуждения - вчера на Faculty - о том, что нужно меньше лекций, а побольше "сочинений" и quiz'oв [112]. Как будто лекция - это только "передача" каких-то знаний...

Глубочайшее убеждение в необходимости "деклерикализировать" богословие. Отнять "ключ разумения" от тех, кто захватил его, но - на деле - совершенно равнодушен, если не враждебен всякому "разумению".

Солнце. Длинная череда несказанно лучезарных дней!

Арсеньев на днях мне по телефону: "На лекции в Holy Cross [113] два года тому назад молодой греческий богослов тридцать девять раз произнес "божественные энергии" и только один - имя Христа". Грустная, страшная правда - о богословии... Мне сдается иногда, что богословы, в сущности, ne comprennent rien a` rien [114]... У них просят хлеба, она подают камень (науки!).

"И всем казалось, что радость будет..." [115]. Theology takes good care of this [116], исключая радость как нечто явно ненаучное...

* Четверг, 21 апреля 1977

Проснулся сегодня ночью и, как это часто бывает, долго не мог заснуть от мысли, показавшейся ужасной: что жизнь прошла, и ничего не сделано, и все уходит на мелкие делишки, семинарские драмы, скрипты и т.д. Утром - толь ко воспоминание, но ночью это казалось абсолютным ужасом... И все же остается, действительно, мучительный вопрос: нужна ли эта полная "растрата" жизни? Нужно ли писать? Нужно ли что-то менять? Нужна ли эта отдача всего "мелочам" или в принятии вот "этой" жизни - христианский смысл ее?

Чтение вчера (как всегда после поездки в Нью-Йорк) газет и журналов. Сего дня утром говорил Л.: переход из одной "риторики" в другую. Риторика французской "левой", риторика русской эмиграции, риторика диссидентов, риторика "Православия". И самое ужасное, мучительное в каждой из них - это их "заключенность" в себе, самодостаточность, самодовлеемость. Каждая закрыта и не видит того, что она, в меру своей закрытости, убога. Душевная усталость от всего этого, страстное желание ухода от всех риторик... Но что же нужно?

* Пятница, 22 апреля 1977

"Кризис" в семинарии: уход о. К.С., "драма" с [двумя студентами] и т д. Смешно, как такого рода кризис, вместо того чтобы повергать меня в уныние, - напротив, по-своему бодрит меня. Именно уныние исчезает, и внутри появляется какая-то "сталь".

Вчера полдня в Syosset - сначала предсоборная комиссия, а затем прием нового "московского" архиерея Иринея. Поразительно - точно их всех делают по одному штампу. И совершенно уникальная "казенность". С ним о. X. - от этого уж очевидно "пахнет".

Письмо в "Вестник" от А.В. (одного из авторов "Из-под глыб"):

"...особо хочется сказать о дискуссии, происходящей на страницах Вашего журнала между А.И.Солженицыным и о. Александром Шмеманом. Целиком разделяю ту высокую оценку, которую дает о.А.Ш. нашему великому писателю, которого он очень точно назвал экзорцистом русской души. Действительно, служение А.И.С. несомненно пророческое. Его жизнь - редкое чудо. Человек, который столько раз находился на краю гибели - на фронте, в концлагере, в больнице, от рака, - храним Богом, чтобы стать едва ли не самым известным проповедником правды во второй половине двадцатого века. У нас нередко приходится слышать упреки в адрес А.И.С. в том, что он слишком резок, слог его странен и т.п. И это даже со стороны людей, в общем ему сочувствующих. На все это можно с уверенностью ответить лишь одно: все это не имеет значения в оценке человека, который первый заставил мир услышать правду о Советском Союзе с его тайной полицией, его лагерями, услышать правду о многих миллионах невинно замученных людей, о всей его античеловеческой сущности. "Сила правоты" А.И.С. в его бескомпромиссном стремлении к правде, и его призыв "жить не по лжи", обращенный ко всему человечеству, услышан уже многими и приводит к заметному изменению политического климата.

В то же время, как мы знаем, каждый пророк все-таки всего лишь человек и, как человек, может, увлекаясь, в чем-то заблуждаться. Эти увлечения есть и у А.И., в том числе и в его "Письме из Америки" ("Вестник" 116), и отрадно видеть, с какой блестящей эрудицией и с каким тактом снимаются эти человеческие увлечения в данном случае в статье о.А. "Ответ Солженицыну" ("Вестник" 117). Здесь, как, впрочем, и в большинстве других статей, мнение о. А. для многих из нас есть своего рода эталон в оценке тех или других мнений и явлений. Его разумная, жизненно-церковная позиция на страницах Вашего журнала блестяще дополняет и корректирует страстные призывы А.И. ..."

* Среда, 27 апреля 1977

Впервые за много дней - наедине с собою. В пятницу, в последней степе ни усталости и обалдения, мы удрали с Л. в наш любимый Easthampton. Тот же мотель, те же изумительные деревья, чудные дома. В субботу с утра - на Montauk Point. Пасмурно, ветрено, холодно, но и несмотря на это - красота океана, для меня всегда - образа вечности. Всегда в движенье и жизни, и всегда тот же, и всегда новый, и всегда живой, свободный, полный своей полнотой. Полный отдых, тишина, ужины и завтраки в маленьких уютных ресторанах. Вернулись в воскресенье вечером.

В понедельник лекции, вся - уже почти невыносимая - семинарская суета, страсти. Встреча с очередными англиканами. После обеда на радио "Свобода".

Вчера, во вторник, поездка втроем - со. Даниилом Губяком и о.Леонидом Кишковским - в Тихоновский монастырь, на заседание "департамента внешних дел" и парадный обед у вл. Киприана. Вечером - лекции, заседание Фонда.

Сегодня в Syosset. Малый собор. Молебен по случаю двадцатипятилетия архиерейской хиротонии вл. Сильвестра. Заседание. Солнце, дождь, всюду "сквозящая" зелень весны. Хлопоты, заботы в связи с уходом о. К.С. Счита ние, судорожное, дней до конца учебного года, отъезда в Labelle.

В Easthampton'e читал данные мне П.Литвиновым номера русско-израильского журнала "Время и мы" - крайне расхваленного Литвиновым и его женой. Журнал евреев - русских интеллигентов, сидящих в Израиле и, так сказать, "осмысливающих" свою судьбу. Очень сильное и очень странное впечатление. Прежде всего от безысходного надрыва, пронизывающего все их писания. Все это действительно русские люди, русские интеллигенты, для которых русская культура, русский язык - свои. И, вместе с тем, кровно обиженные Россией, и не столько "советчиной" как таковой, а утробным русским антисемитизмом. Обиженные, раненные этим отвержением и не могущие оторваться от русской темы, несмотря на свой отъезд, "репатриацию" в Израиль и все свое, со страстью культивируемое, еврейство. Тон, в сущности, такой: мы ее (Россию) любили, она нас никогда не любила и своими не признавала. Надо "размежевываться", но и это не удается, потому что и для размежевания нужно взаимное признание, взаимное принятие, а его нет, нет, во всяком случае, с одной стороны - русской. Тупик, настоящая трагедия. Читая, снова думаю, что еврейство являет ужас всякого национализма (составная часть, движущая сила которого почти неизбежно в антисемитизме), но, являя, как бы не понимает, что само-то оно националистично по самой сути своей, есть в каком-то смысле субстрат национализма, религиозно не только окрашенного, но детерминированного. Именно потому что их религия целиком направлена на самих себя, на "народ", на собственное избранничество и т.д., на свою особую миссию, на свою обособленность, они и есть источник и внутреннее мерило всякого национализма. И мне опять ясно, что "снимается" эта проблема только во Христе, но это сказать легко... Парадокс еврейства: оно требует, чтобы все отказались от своего национализма, но признали, что единственный законный национализм - это их, еврейский... Чтобы никто не смел говорить о "народности" и "самобытности" кроме них. И то, что они обличают и осуждают, - достойно осуждения и обличения, но, однако, то, во имя чего они осуждают, равнозначно тому, что они осуждают. Порочный круг. Их единственное, царственное величие было бы в полном самоотречении, и это и совершилось во Христе, а они живут самоутверждением, в котором нет, никогда нет величия и правды. И потому что еврейство не захотело, умря для себя, ожить и "получить все обетования" в христианстве, христианство оказалось отравленным псевдоеврейством: самоутверждением и мессианством "христианских наций", национализмом и т.д. На глубине ясно одно: все еврейство о Христе, а евреи думают, что им удастся убедить нас, что христианство - это только для христиан... И как ошибаются те христиане, которые - от "жалости", чувства вины и т.д. - считают, что евреи правы, что у них свой, отличный от нашего завет с Богом... Все подлинное в христианстве - от еврейства, все христианство - "слава людей Твоих Израиля..." [117], а они требуют от нас при знания, что их все это не "касается". Какой ужас и какая слепота! И отсюда страшный еврейский невроз, которым пронизан и этот, в сущности такой русско-интеллигентский, журнал.

* Четверг, 28 апреля 1977

В связи с очередным "семинарским кризисом" думаю: почему так часто люди так очевидно разрушают свою собственную жизнь, вредят себе, словно ими владеет какой-то amor fati? Казалось бы, простой эгоизм и инстинкт самосохранения должен был бы предостеречь их от этого, но нет, даже инстинкт этот перестает действовать. Действительно, налицо какая-то одержимость, реальная разрушительность страсти. Страсть же эта - "Я", то есть гордыня. Она "ангела света" превратила в диавола, она и сейчас, в сущности, одна, имеет власть губить людей. Поэтому все, что так или иначе, хоть в микроскопической дозе, причастно гордыне, причастно в ту же меру и диаволу и диавольщине. Поэтому и религия есть нарочитое поле действия диавольских сил. Все, абсолютно все в религии двусмысленно, и эту двусмысленность прояснить может только смирение, и потому на стяжание смирения направлена или должна быть направлена вся "духовная жизнь". Признаки смирения: радость. Гордыня исключает радость. Далее: простота, то есть отсутствие "оборота на себя". И, наконец, доверие - как основная установка в жизни, по отношению ко всему (это - "чистота сердца", в которой человек "узрит Бога" [118]). При знаки гордыни, соответственно, - безрадостность, сложность и страх... Все это можно проверить ежедневно, ежечасно - и следя за собой, и вглядываясь в окружающую нас жизнь.

И страшно думать, что в каком-то смысле гордыней по-настоящему живет и Церковь: "права Церквей", "права Вселенского Престола", "достоинство" Русской Церкви и т.д. и разлив безрадостной, усложненной и страхом пронизанной "духовности". И вот это постоянное "саморазрушение". Мы все защищаем какую-то "истину", все боремся с чем-то и за что-то, не понимая, что Истина является и побеждает только там, где живет: "Смири себя, зрак раба приим..." [119], где есть освобождающие радость и простота, где сияет Божественной красотой смирение, в котором являет нам Себя Бог: и в творении, и в спасении...

Как этим самому жить? Как в этом других убедить?

* Пятница, 29 апреля 1977

Лекция сегодня о воскресеньях "после Пасхи" (Фома, Жены Мироносицы, Расслабленный, Самарянка, Слепой), о смысле этих евангельских чтений и всего этого времени Пятидесятницы как ответа на вопрос: в чем та новая жизнь новой твари, которую получили мы в крещальном "спогребении Христу" на Пасху? С одной стороны, это время радости, причастия новой, воскресшей жизни, невечернему дню (каждое воскресенье, "длящееся" литургически всю неделю). С другой - раскрытия того, как этой жизнью жить в "мире сем" и в его ветхом времени... Доходит ли этот "message" до кого-нибудь?.. Не уверен.

Вчера длинный разговор с о.П.Лазором, которого я уговариваю принять место Dean of Students [120]. Этим человеком можно действительно любоваться... Только бы вышло!

Продолжаю вчерашнее - о гордыне, о "самости" как источнике греха, как о содержании греха и его разрушительной, смертоносной силе. Думал сего дня о связи гордыни с плотью и похотью. Похоть - это, в сущности, та же "самость", та же гордыня, обращение тела на себя, на свое самоутверждение и самоуслаждение. Поэтому и подлинное смирение невозможно без победы над плотью и состоит, в конце концов, в одухотворении тела. Важна, однако, именно эта связь: "борьба с плотью" может стать, легко становится сама - гордыней и источником гордыни, если не укоренена она в стяжании смирения и не направлена на него. Аскетика может быть "блажением в себя, а не в Бога". И тут те же признаки: аскетика светлая - радостная, простая и доверчивая. Аскетика ложная обязательно "живет" гнушением плотью, миром, жизнью, питается "презрением", причастна дьявольской хуле на творение. Такому аскету во всем чудится грех, соблазн, опасность, тогда как победа над плотью никогда не превращается в отвращение, всегда приводит к "простому оку" - "Аще око твое просто будет и все тело твое светло будет..." [121].

* Понедельник, 2 мая 1977

Май месяц как дуновение, как обещание свободы...

В субботу в Вашингтоне на заседании Мариологического общества. Потом с о.Д.Григорьевым на вечерне в соборе, потом ужин у них (годовщина свадьбы) с Поливановыми и обратно на аэродром, в Нью-Йорк... Несколько мгновений в почти пустой церкви за вечерней, лучи солнца на стене, радость и полнота.

Вчера после Литургии - в Wappingers, девять лет [внучке] Кате. Погружение в блаженный детский мир, из унылой суеты, в которой живу все эти недели...

Все эти дни - изумительная весенняя погода, а сегодня - серо, душно, мокро. Утопание в семинарских делах. Звонок за звонком. Разговор за разговором. Вот пока писал эти несколько строчек - было три звонка! (Один от "ежедневного" Н.С.Арсеньева...) Мне иногда кажется, что по какой-то странной случайности я попал в какой-то тайфун и бессильно кручусь вместе с ним... Разговор сегодня с архим. Иоанном Маллурисом, греком-киприотом, который когда-то учился у нас года два. Об ужасающем церковном положении на Кипре и в Греции. О степени "гниения" Православия. Но это не мешает православным - старым и молодым - пребывать в полнейшем самодовольстве и триумфализме.

* Среда, 4 мая 1977

Преполовение Пятидесятницы. Ранняя Литургия, которую служим втроем: я, Fr.D.Wessel, Fr.L.Papazian и Алеша Виноградов. Утро - за писанием писем и приемом студентов в семинарии...

Leautaud: "Tout peut s'exprimer clairement, et ne pas savoir etre clair est une inferiorite, ou s'appliquer a ne pas 1'etre ou s'en faire un merite, est pure sottise" (XII, 86) [122].

Письма - от греческого архимандрита из монастыря Пендели с просьбой разрешить перевод моего "Great Lent" [123] на греческий язык; от некоей Irene Hoening из Мюнхена с той же просьбой, но на немецкий язык. Она пишет:

".. .your books, concise, "simple" in the beautiful way of being represented by a person who knows his matter so well that he is able to offer it so clearly that it sounds simple and not complicated - your books would fill the vast gap which is felt here..." [124].

Что греха таить - всегда приятно, когда хвалят. Но в данном случае меня радует, за что меня хвалят: вот эта самая "simplicity" [125]. Меня радует, что мои книги доходят до "простых верующих", даже если этих последних мало.

К чему я "призван"? Читать лекции, проповедовать, может быть, писать - как продолжение лекций и проповеди (не "research" [126]).

К чему я не призван? К "духовному руководству". К "научному руководству". К "духовным разговорам". К "воспитанию", к "обсуждениям".

По отношению к "не" - вопрос: не призван или же убегаю от чего-то - по равнодушию, по лени, по отсутствию усилия? Думаю, думаю, и вот мне кажется - может быть, только кажется! - что нет, не по равнодушию к людям. Напротив, меня скорее интересует "личность" в ее единственности и неповторимости, во всяком случае, гораздо больше, чем в социальном выражении. Значит, скорее, по недоверию ко всей этой области - "руководства", по неуверенности, что она вообще нужна, оправдана, полезна. По отношению к себе, к своей жизни я твердо знаю, что никогда не был никем "руководим" в этом специфическом смысле. Это совсем не значит, что не испытал влияний. Напротив, я так хорошо знаю, сколь многим я обязан, и всю степень благодарности им: о.Савва Шимкевич еще в корпусные годы, о.Киприан [Керн] да и почти все профессора Института, Вейдле, ген. Римский-Корсаков, митрополит Евлогий - и еще сколько бы имен я мог назвать. Но никогда, ни разу за всю мою жизнь я не испытал ни малейшей потребности с кем бы то ни было "поговорить" о себе, о своих "проблемах", попросить "духовного руководства", "заняться мною". А если такие попытки делались извне, то я от них с ужасом убегал. Все те, кто повлиял на меня и кому я действительно и до бесконечности благодарен, повлияли тем, что давали мне, вольно или невольно, свое, тем, что я изнутри любовался ими. И чем больше любовался, тем менее испытывал потребность в каком-то специфически "личном" общении, личном "руководстве". Та истина, то видение, тот образ доброты, что я получал от них, и были их руководством, их влиянием, помощью и т.д., и это уж было моим делом применить все это к моей жизни, к моим "проблемам"... Мне всегда казалось, что спасение не в обращенности на себя, а в освобождении от себя через обращенность к реальному, к Богу, миру и т.д. И по правде сказать, и вокруг себя я никогда не видел убедительных примеров успеха всех этих духовных руководств. Я видел массу кликуш обоего пола, ненасытных в самоизлияниях всевозможным старцам и "духовникам", но не видел их улучшения. Напротив. Да и в самом христианстве, и прежде всего в образе Христа, я не вижу базы для "душепопечения" в том смысле, в каком слово это смакуют любители "духовного руководства". Не знаю. Может быть, я не вижу чего-то, очевидного другим, не вижу и не чувствую. Зато иногда с особой силой чувствую, что то, что других привлекает в Церкви, в христианстве и т.д., мне чуждо, а то, что меня интересует, захватывает, радует и убеждает, - то чуждо столь многим вокруг меня.

* Четверг, 5 мая 1977

Утром сегодня в школе нашего маленького Саши: Grandparents' Day [127]. Всегдашняя радость от соприкосновения с детьми.

Завтрак с двумя организаторами какого-то грандиозного сборища в следующем году в Лос-Анджелесе, на которое они мечтают "достать" Солженицына (и Президента и т.д.). Удивление от этого несокрушимого активизма, планирования, веры в пользу от такого рода предприятий. Сидя с такими людьми, я чувствую себя совершеннейшим, законченным лентяем...

Разговор в радио "Свобода" с некоей К.Т., готовящей какую-то работу о Солженицыне. Спрашивала, почему Запад "отвернулся" от Солженицына. Ответ: потому что он не входит ни в какую "категорию", а этого Запад не допускает. Потому что он разрушает западную "левую мечту", левый миф. Потому тоже, что и он не понимает и не знает Запада, особенно Америки.

* Пятница, 6 мая 1977

Нарастающий кризис во Франции. Нет иного пути, как голосовать, твердо зная, что это означает "victoire de la gauche" [128]. И все тот же вопрос: откуда, почему это безудержное стремление к "левому", к "социализму", несмотря на все, что раскрылось о них за последние годы? Нацизма, фашизма оказалось достаточно, чтобы на куски разбить "правый" миф, но ни Ленина, ни Сталина, ни "Архипелага ГУЛаг" недостаточно, чтобы даже под вопрос поставить левую "мечту". Вчера [по телевизору] на [канале] CBS [журналист] Eric Sevareid говорил об этом: о связи между самым высоким уровнем жизни, достигнутым сейчас в Западной Европе, и повальным уходом молодежи в "левое": "Для этой молодежи, - сказал Sevareid, - их воображение реальнее действительности..." Верно. В том-то и дело, однако, что мир, общество, культура, от которых эта молодежь отталкивается во имя "воображаемого", сами - ив этом их падение - отказались от воображения, от мечты, все свели к "действительности", будто бы ведомой им. Тут, я убежден, корень всего. Была "христианская мечта": во имя ее все лучшее уходило в "служение". Этой мечты - признаем это - больше нет. Но природа не терпит пустоты: и вот возникает на развалинах одной другая мечта. Христианская мечта умерла, ставши "буржуазной", ибо духовная сущность буржуазии - это именно отказ от мечты. Бороться с "левым" во имя "правого" так же бессмысленно, как бороться с наступлением осени или весны. Поэтому самое страшное в современном мире - это бессилие христианства, его собственная "саморедукция" - к правому, левому, религиозному, его "романтизм" и inferiority complex [129]. Страшное, но, пожалуй, и неизбежное, ибо пока оно не "изживет" в себе всех этих редукций - не воскреснет...

* Суббота, 7 мая 1977

Все утро за писанием guidelines [130] для избрания митрополита! Отчаяние от этой окаянной, беспросветной занятости, которую при этом даже не могу ни контролировать, ни организовывать, ибо она все время зависит от телефонного звонка, письма, сотни непредвиденных обстоятельств...

Эти дни все те же раздумья - в связи с французским нарастающим кризисом - о "путях" христианства в мире, о единственном настоящем кризисе и источнике всех других кризисов - а именно о самом христианстве. Но что надо!

Вчера, когда ехали к Сереже и Мане ужинать, проехали по северной части Lexington Ave. Душный, послегрозовой вечер и это гашение получерных пуэрториканцев. Совсем другой мир, живущий своей, совсем особой жизнью рядом с нами.

Бюллетень Spence School с фотографией Л. на обложке и репродукцией ее заметок для speech of acceptance: the joy of living (gratitude), of learning (discovery), of being together (community) [131]. Что-то есть невыразимо вдохновительное в ее - таком светлом, беспримесном - успехе.

Опять подумал о "кризисе" и "пророчестве". Пророчество это должно быть о Христе. Не о "Иисусе", не о "религиозном возрождении", не о "молитве" и "духовности", а о Христе, каким Он явлен в подлинно кафолической, подлинно православной вере. И это значит, конечно, раскрытие этой веры. Не возврат к Отцам или эллинизму, а, в каком-то смысле, "преодоление" всего этого, "оболочки" традиции - раскрытие самой Истины, самой Жизни, дарованных во Христе. Нельзя больше разглагольствовать о преображении и обожении в каком-то древнем византийском или афонском или еще каком-либо ключе.

* Понедельник, 9 мая 1977

Вчера во время Литургии (неделя о Самарянке) - такое светлое, твердое чувство - присутствия, истины, света. Тут, в этой Литургии - все, те "Дух и Истина", что рождают истинных поклонников Отцу. Тут реальность Церкви, и отсюда нужно начинать пророчество ее в мире.

Вечером - в Монреале - на юбилее вл. Сильвестра. Летел туда и обратно с о. Даниилом Г[убяком]. Замечательный человек. И я вдруг с радостью ощутил, какая крепкая нас связывает дружба.

Письмо от Никиты. Впечатления от посещения Вермонта.

"...Сам А.И. [Солженицын] - "затворником" больше, чем когда-либо, ради непомерного замысла, пожалуй, впервые за много-много лет и, разумеется, со всеми трудностями аскезы..."

В Монреале на аэродроме купил "квебековские" газеты. Вечером, вернувшись, просматривал. Еще одно очевидное безумие - эта "независимость" [Квебека от Канады]. Так ясно, что никому от этого лучше не будет, и вот, как какой-то рок. "Quos vult perdere..." [132].

Лекция сегодня (заключительная в этом году) - о Евхаристии и эсхатологии. Вся душа - там.

Получил - с надписями - "Сириус" Н.И.Ульянова, "Странную историю" Е.Терновского. Надо благодарить, но читать ужасно не хочется. Устал от псевдоглубины всех этих писаний. Нет, ничему не "научила" русская трагедия русских писак, никого не просветила и не облагородила. И все эти бесконечные книжки, журналы, сборники падают, как ржавые осенние листья. Осень России. Осень русской культуры. Смертельная рана не заживает.

* Вторник, 10 мая 1977

Ужин вчера вечером у Осоргиных в Наяке. Рассказы Анеки о жизни Солженицыных, о детях [которыми она занималась]. Во время возвращения с прогулки Анека говорит им (старшему, Ермолаю, семь лет): "А вот уже и ваша земля..." Он, в ответ: "Это не наша земля, наша земля - Россия!.."

Длинный разговор с [двумя мальчиками] А. и С., длинноволосыми, вегетарианцами и до бесконечности самовлюбленными. Зачем ходить в церковь. О каких-то "levels of consciousness" [133]. И т.д. Ни йоты скромности у этого поколения, никаких вопросов. Только утверждения. Презрение ко всему, что их прямо не касается. Жаль их ужасно, жаль за эту бедность содержания, ограниченность кругозора. А. - художник. Дом забит его картинами, беспомощными, вызывающими, бесконечно ненужными. Ни дипломы, ни заработки их не интересуют. И всегдашний вопрос: What went wrong? And where? [134] Эти два мальчика тем интересны, что неоригинальны и потому верно отражают tout се qui est dans Fair [135]. По ним можно было бы составить своего рода клинический диагноз de Г enfant du siecle [136]. Думаю, что в него вошли бы, помимо всего прочего, следующие основные элементы:

- Непомерный "нарциссизм", занятость собою, своим "я", приписыванье необычайной важности каждой своей мысли.

- Уверенность, что этот эгоцентризм совпадает с "любовью", которой-де лишены все остальные, что она как-то необъяснимо и есть подлинная "религия".

- Отрицание, при почти полном их незнании, традиции, культуры, преемственности, принадлежности, ответственности и т.д. Отрицание a priori, основанное на презрении. Полное нежелание даже постараться узнать, что отрицаешь... Отрицание, укорененное в подсознательном знании, что такое "узнаванье" ограничит "свободу", то есть нарциссизм.

- Самолюбование и для этого выбирание псевдоабсолютов: вегетарианство, отрицание дипломов, самой идеи работы для заработка, "морализование" по отношению ко всем, кто этих псевдоабсолютов не признает. Или, по-другому, чувство превосходства a peu de frais [137]...

- Выбирание в виде "авторитетов" чего-то обязательно "побочного" (marginal) по отношению к основной традиции будь то культуры, будь то религии; каких-то "замечательных книжек" (вернее, "книжки", ибо на большее энергии не хватит), замечательных тем, что обещают "сокращенку" (short cut) к Истине, совершенству, знанию и счастью...

- Чувство "миссии" по отношению к родителям, всего этого "не понимающим", при полном нечувствии - жалости, любованья, сочувствия и т.д. Мы их хотим "спасти" - значит, "любим".

- Полная уверенность, что им обеспечен "успех", что их признают как художников, мыслителей, носителей спасения.

- Употребление слов и выражений, якобы объясняющих и оправдывающих все это, каких-то непереваренных обломков психологии: "levels of consciousness" и т.п.

И вот все это создает нечто непроницаемое, непроницаемое, во всяком случае, для христианства, для его основной "триединой интуиции" - творения, падения, спасения, для его основоположного "историзма". На деле это, конечно, антихристианство, причем "анти" остается скрытым из-за безостановочного употребления слова "любовь".

Теперь же, если описание это перевести на язык "здравого смысла" (в сущности, совпадающий с "духовной" оценкой), то получается - лень, гордыня, самообман, самооправдание, эгоизм. As simple as that [138]. Но наша "культура", и в этом все дело, этого языка не признает, бежит от него, как "черт от ладана". И потому ведет к гибели душ человеческих.

* Среда, 11 мая 1977

Вчера кончил читать лекции - по моему подсчету, в тридцать первый раз!

Звонок сегодня утром от какого-то таинственного пенсильванца, того самого, который года три тому назад звонил мне в три часа утра, обещая меня убить. Сегодня - просил прощения. Сказал: "Вы сказали мне тогда, что Бог сильнее диавола... Я об этом с тех пор думаю, и мне это помогло..." Однако: вся логика нашего времени, в том числе и "антибольшевиков", пронизана подсознательным убеждением, что диавол сильнее Бога, что разрушить зло можно только злом, даже если его назвать "антизлом". Тут корень того уныния, что одолевает меня при чтении русских газет, журналов, книг. Что так больно ранило меня при чтении вчера в "Русской мысли" даже пасхального приветствия о.Д.Дудко, подписанного им так: "Русский солдат, священник Д.Д." И все только: "фронт, обстрел, перестрелка..." И каким понятным, нужным становится молчание Христа о всем том, что так страстно интересует нас: о государстве, о религии, об истории, даже о морали. Он всегда говорит мне и обо мне, только это Его "интересует". Но во мне для Него - весь мир, вся жизнь, вся история. И потому Он спасает меня - не Россию, не государственный строй и ничто иное. И потому всякая борьба, кроме внутренней, всякое "анти" - всегда имеет, несет в себе начала самого страшного - "духовного" - поражения... NB: "секта" тоже обращена ко "мне", но "я" для нее не включает мира, жизни, истории - ив этом разница... Христос спасает во мне - мир. Секта говорит, что Он спасает меня от мира. Там "радуется всякая тварь". Здесь - узость, гордыня, чувство превосходства и, наконец, духовный тупик...

Христос и "я" человеческое: "Я видел тебя под смоковницей" [139]. Об этом никто ничего не знает, но только тут все решается.

* Четверг, 12 мая 1977

Перечитывал, перелистывал эту тетрадку. Впечатление такое, что в нее "стекает" все то, чем я по-настоящему - "изнутри" - занят, но чем не занимаюсь "вовне". Кто это - Бергсон? - говорил, что у каждого философа по-настоящему только одна идея (прозрение? интуиция?) и только ею он и занят по-настоящему. Видит Бог, я не считаю себя философом. Но если применить к себе эту кличку только в самом общем ее смысле - применимом ко всякому, кто хоть сколько-нибудь "размышляет", - то моей идеей, моим "вопросом", я думаю, нужно признать идею отнесенности. Отнесенности всего к Царству Божьему как откровению и содержанию христианства. "Новая жизнь" начинается с этой отнесенности и в ней исполняется. Грех христиан - это ограниченность кругозора, это нарушение, пресечение отнесенности, пресечение ее идолами и идолопоклонством. Причем глубина и "новизна" этого греха в том, что идолом тут становится нечто, в сущности своей выросшее из и для "отнесенности": Церковь, богослужение, богословие, благочестие, сама, так сказать, "религия". Это звучит дешевым парадоксом, но Церкви больше всего мешает, вредит сама "Церковь", Православию - "православие", христианской жизни - "благочестие" и т.д. Когда Христос говорит о том, чтобы мы никого не называли бы на земле "отцом" или "учителем", Он говорит (мне кажется) именно об этом. Церковь есть "отнесенность"; только для того, чтобы мы знали, к чему все отнесено, что являет истину обо всем, чем мы по-настоящему живем, она и существует. И как только она становится одной из составных частей мира (Церковь, государство, культура, этика et tutti quanti), как только перестает "относить", и это значит - являть, этим явлением судить, обращать и претворять, она сама становится идолом. С этого начинается и к этому должно приводить любое "учение о Церкви". К ней ко всей обращено: "Образ буди..." Однако она давно стала жить сама собою, стала "в себя", а не в Бога богатеть, стала "копаться в себе", спорить о своей "миссии", обсуждать свое "дело" и "назначение" и всем этим отражать "мир сей", а не относить, тем самым спасая его, все в нем к Царству Божьему. Трудность: мы от Церкви узнаем Царство Божье, мы Церковь узнаем этим знанием, от нее, только от нее полученным. Это и есть сущность понимания Церкви как таинства. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что всего этого никто не слышит.

* Los Angeles. Суббота, 14 мая 1977

В Los Angeles, у о. Д[митрия] Гизетти. Прилетели вчера втроем с Томом и Cfonnie] Tfarasar] для трехдневного "Orthodox Institute" [140]. Вечером вчера - лекция - по-русски - здесь, в русском приходе. До и после длинный разговор с о.Д. и [его женой] Маригой - о Церкви, о приходе, об эмиграции и т.д. Разговор привычный, я бы сказал, непрекращающийся, где бы я ни был - в Монреале, в Сан-Франциско, в Детройте или в Париже, многолетний и многотрудный разговор.

Что в первую очередь очевидно из этого разговора - это печальный факт неудачи, и, я думаю, неудачи окончательной, всех попыток соединить в одной жизни, тем паче же - в одной молитве, в одном богослужении - "русское" и "американское", или, вернее, - русских и американцев. Ни те, ни другие "не приемлют". В семинарии [некоторые студенты] впадают в истерику от одного песнопения по-русски, в Монреале, здесь, повсюду - русские с еще большим раздражением реагируют на любое слово по-английски. И тут оказываются бессильными любые призывы, увещания, объяснения. Не желаем, и баста! Глубина, утробность понимания Церкви как "своей", "нашей", непонимания ее как любви, готовности не только "уступить", но и пострадать во имя и для другого. Эгоизм религии, эмоциональность и узость церковности...

Поздно вечером, уже в кровати, читал, вернее - листал валаамский сборник о молитве Иисусовой. Странное чувство - словно о какой-то другой религии читаю. И слова как будто те же, и общая цель - общение с Богом, Царство, радость, а вместе с тем как будто о чем-то другом, и даже на глубине. То же чувство испытывал, я помню, читая книгу Никиты [Струве] об о.А.Мечеве. Надо - именно на глубине - будет выяснить, что во мне "отталкивается" от этого. Испуг перед "максимализмом" этого призыва или же какой-то оправданный вопрос? Вот думал: сказано - "будьте как дети!" Но именно дети-то и не знают того абсолютного различия между "внешним" и "внутренним", на котором построен этот весь призыв, весь этот "механизм" (Феофан Затворник). Постоянная память о Боге. Да, в этом и содержание, и цель всего, в этом жизнь. Но не состоит ли, не исполняется ли эта память как раз в той "отнесенности", о которой я только что писал? И это так не потому ли, что и "мир"-то, то есть "внешнее", даны нам как возможность этой памяти, как претворение всего в общение с Богом. Пишут, что этот "механизм" невозможен без любви - и без исполнения всех других заповедей Христовых. Но это звучит почти как "отговорка". Ибо любовь-то разве не есть выход из себя, отдача себя, а не самозатворение в "клеть"? Не знаю. Всегда хочу найти время и до конца все это продумать, продумать "изнутри", с помощью Божией. И всегда откладываю. Исходный пункт, согласие в нем для меня очевидны - "непрестанно молитесь". Но далее, в понимании, в осуществлении именно этого непрестанно - что-то запутывается...

* Вторник, 17 мая 1977

Три переполненных дня - суббота, воскресенье, понедельник - в Лос-Анджелесе. Службы, лекции, обеды, разговоры, радио. Устал очень, а тут - в семинарии - надвинулась самая занятая, переполненная неделя всего учебного года.

Хочу, для памяти, отметить - встречу в Лос-Анджелесе, в воскресенье, с коптским папой и патриархом Шенуди III. Удивительное впечатление - подлинности, глубины, "радости и мира в Духе Святом". Приглашение на январь в Каир.

Радостное впечатление от "наших": о.Фаддея Войчика, о.Гавриила Аши и др. в Лос-Анджелесе.

Калифорнию в этот раз почти не видел. Серые, прохладные дни, и этот бесформенный, нигде не кончающийся, надо сказать - ужасный город.

Задача, призванье нашей Церкви: неуклонно стремиться к тому, чтобы изгнать всякую "игру" из религии, все те безделушки, что повисли на ней и многим, большинству, кажутся чуть ли не сущностью Православия.

Мое состояние на этой неделе: сжавши зубы, прожить до конца, не быть безнадежно раздавленным ужасающей ее суматохой.

* Среда, 18 мая 1977

Отдание Пасхи. Вчера вечерня, сегодня Литургия по пасхальному чину. Евангелие: "Столько чудес сотворил Он... и они не веровали в Него..." [141]. Все утро в суматохе конца учебного года. Вл. Димитрий... Просмотр фильма о семинарии - до чего я выгляжу старым!

В "Русской мысли" сегодня очередная статья о.Д[митрия] Дудко. Все верно, ничего не скажешь, но - на мой слух - оттенок некоей декламации. Помимо этого да еще отзыва К.Померанцева о книге Краснова-Левитина ("Лихие годы"), читать в этой газете решительно нечего. Что не мешает какому-то читателю утверждать, что без "Русской мысли" Западная Европа немыслима...

Leautaud:"...j'ai une egale horreur des musees et des bibliotheques. J'aime mieux la rue, 1'actuel, le reel, le vivant..." [142] (XII, 296).

Тяжелая, серая жара: провозвестница нью-йоркского лета.

* Четверг, 19 мая 1977

Вознесение. Лучшие из всех кондаков: "Еже о нас исполнив смотрение..." Все христианство, в сущности, об этом - "и еже на земли соединив небесным...". Говорил проповедь об этом: что все решается, так сказать, по отношению к Воскресению. Христианство может быть "вниз" и может быть "вверх". Те же слова, те же обряды, а "сокровища сердца" - разные.

Вчера вечером, после всенощной, визит с о. Щоанном] М[ейендорфом] к митрополиту Дамаскину, главе [церкви] в Швейцарии. "Главное - не вызывать кризисов, волнений..." "Восточное Православие" подобно чеховскому человеку в футляре: "как бы чего-нибудь не вышло..." Полный паралич. Тем поразительнее кажется весь образ коптского Патриарха... И опять по Писанию: из камней делает Бог детей Авраама [143]...

Чтение сочинений (выпускных). Приходят на ум слова Леото: "II ne faut rien lire sauf de tres belles choses..." [144].

На исповеди студент, почти мальчик, пресерьезно рассуждает о своей "духовной жизни". Где, когда, с чего началась в Церкви эта повальная "спекуляция на понижение"? Из подспудных влияний, оказанных на христианство современной "культурой", самое решающее и глубокое, по-моему, - это почти всецелое искоренение смирения. А при отсутствии этого, краеугольного в христианстве, смирения нет ничего опаснее, чем вся эта возня с духовной жизнью, чем даже чтение так называемой духовной литературы. Она вся укоренена в смирении, это ее фон, контекст, тональность. Но, поэтому, при отрыве ее от этой "тональности" она становится сама, как это ни странно, проводником "гордыни".

* Суббота, 21 мая 1977

В "Le Monde" статья о сорока студентах в Гренобле, терроризирующих месяцами девятьсот студентов какой-то студенческой резиденции. И никто ничего против этого не может сделать... Я думаю, что главное зло в "левом", зло, так сказать, онтологическое, прежде всего в отрицании им какой бы то ни было иерархии и иерархичности. Все должно быть всегда снизу. А это уже не ошибка, а именно зло, извращение истины, правды, строя жизни, восстание против добра. И это неизбежно приводит "левое" (всегда, как будто, более идеалистическое, щедрое, человечное и т.д., чем правое) к террору и к тоталитаризму. Но кто в XX веке дерзнет сказать, что снизу никогда и ничего не бывает, а бывает только сверху?..

Совет профессоров вчера. Усталость и раздражение. Раздражение на всю эту академическую игру, на неспособность понять, что она не имеет никакого отношения к тому, что мы должны были бы делать. Радость зато от согласия о. Павла Лазора [принять место проректора]. Может быть, новая эпоха? Я убежден, что пора "сдавать" семинарию следующему поколению - ведь им всем уже под сорок лет!

Все утро, сегодня, в семинарии: подготовка Commencement Day (понедельник), вечером надо ехать на прием Патриарха Антиохийского в Englewood. Завтра - свадьба дочери о.Д.Губяка, армянский банкет в семинарии. В понедельник... Чувство почти какой-то "затравленности".

* Понедельник, 23 мая 1977

Восемь вечера. Только что вернулся - совершенно разбитый усталостью - с Commencement! Все прошло, слава Богу, хорошо, но сколько подробностей, сколько деталей, сколько "дипломатии". Патриарх Антиохийский, двенадцать архиереев, масса народа. Утром Литургия, в 12 часов Board of Trustees, в 3.30 процессия и т.д.

В субботу прием в Антиохийской Архиепископии в Englewood. Богатые левантинцы. Все застилает дым от сигар. Словно сборище мафии. Среди всего этого Патриарх говорит мне о необходимости бедности для Церкви...

Вчера, в воскресенье, - крестины сына Рошака, Литургия, панихида по Соне Лопухиной (сороковой день), потом несемся в Sea Cliff- огромная свадьба дочери о.Даниила Губяка. Оттуда на армянское собрание в семинарии. Вечером - Аня и Апраксины. А сегодня - с 7.45 в церкви

Еще один год.

* Вторник, 24 мая 1977

Первое "пустое" утро, то есть утро, когда не нужно куда-то бежать, куда-то не опоздать и т.д. И, как всегда, своего рода растерянность - что делать, за что браться? Все эти дни солнце и сырая, нью-йоркская жара, лето, которое здесь приходит внезапно, сразу.

Вчера, придя домой после невероятной суматохи и суеты целодневных торжеств, переживал то, что так очевидно, увы, в православной "эмпирии": боязнь взглянуть правде в лицо, боязнь "пророческого" слова. Или, вернее, масса "пророческих" слов - о единстве, о призвании Православия в мире и т.д. (вчерашняя речь Патриарха), но слов, так сказать, заведомо "на воздух". Это, может быть, самое страшное в современном Православии: слова ни к чему не обязывают, они часть ритуала. И причина этому простая (я писал о ней в своем афинском докладе): Православие отказалось признать факт крушения и распада православного мира. Решило жить в его иллюзии, больше того - в эту иллюзию превратило Церковь (вчера - это безостановочное: "Патриарх великого града Антиохии и всего Востока"), ее сделало (автоцитата) - существованием несуществующего мира. И у меня все сильнее чувство, что "остаток дней" я должен был бы посвятить на то, чтобы именно эту иллюзию вскрыть.

Письмо Льяне от Али Солженицыной: поздравление со спенсовским триумфом. В конце: "...пусть бытовые перемены будут к лучшему и для о.А. Его присутствие в нашей жизни я постоянно и благодарно ощущаю".

* Четверг, 26 мая 1977

Только что (десять часов утра) вернулся из Виннипега, куда летал, чтобы прочесть вчера вечером лекцию на съезде Canadian Liturgical Society [145]. Из главных впечатлений: украинский униатский митрополит Германюк, его священники и монашки. Все чрезвычайно дружелюбны, знают все мои книги (я всегда удивляюсь абсолютно искренне этой моей славе). Поздно вечером - посещение православной украинской семинарии, "коллегии св. Андрея". Два священника-преподавателя, один студент - тоже очень дружные.

Вылетел из Виннипега в четыре часа утра, летел в Нью-Йорк через Торонто

* Суббота, 28 мая 1977

В четверг вечером - "инсталляция" [146] Л. как начальницы Spence. Garden party [147]. Масса народа. Полтора часа стояли и жали руки. С нами Аня, Маша и Маня. Под самый конец - прямо из Лондона - прилетел и Сережа. Л. произнесла чудное слово. Вообще атмосфера необычайно дружественная. Солнечный, не слишком жаркий майский вечер с высоким-высоким синим-синим небом над нью-йоркскими крышами.

Сегодня Троицкая - родительская - суббота. Литургия в полупустой церкви. Затем - свадьба дочери Юры Степанова, с которым мы учились в корпусе в 1930-1935 годах! С тех пор виделись, может быть, два раза, в последний раз в Нью-Йорке в 1952-1954? - на "корпусном празднике", устроенном покойным ген. Лебедевым. Седой, сгорбленный, но, в сущности, мало изменившийся - за сорок с лишком лет!

Сегодня за свадьбой и вчера вечером - служа панихиду для каких-то мне совершенно не известных людей - особенно сильно ощущал непроницаемую стену между службой и присутствующими. Для американцев, неправославных, это не удивительно. Но такая же стена и в отношении русских, того же Юры Степанова и его дочери. Боюсь, что искание или ощущение какого бы то ни было смысла уже давно-давно выпало из русского Православия. Русские не только не понимают, не только не хотят понимать, но даже и не догадываются, вполне искренне, что можно понять, что есть смысл... Раньше эту стену скрывал быт, как некий плющ, покрывающий камни. Когда распадается быт, то стена становится очевидной. Однако именно быт, убеждение в его достаточности, умиление над ним и есть главная причина этого полного "расцерковления". "Бытовое христианство" - какой это, в сущности, ужас, какая бессмыслица.

После службы уборка, приготовление церкви к Пятидесятнице. Радость, всегдашняя радость от этого. "Предста Царица одесную Тебя, в ризу позлащенну одеяна и преукрашена..." Как, каким "богословием" передать и выразить эту радость?

Вчера утром доклад о. Влад. Боричевского на собрании Orthodox Theological Society [148]. О грехе и таинстве покаяния. Все эти рассуждения о "духовном отце", вся эта возня с исповедью, все то, что, очевидно, так неудержимо тянет к себе "пастырей". Может быть, я в корне ошибаюсь и несправедлив, но во всем этом мне чудится что-то фальшивое, да еще и с оттенком гордыни - руководство, приготовление и прочее. Может быть, я предубежден, но мне кажется, что я никогда не видал плодов этого пастырства и душепопечения, а если и видал - то какие-то нездоровые плоды. Настоящий грешник кается, и ему все равно, кому или перед кем каяться. А духовного руководства ищут непременно какие-то нарцистические неврастеники, и именно они вечно разглагольствуют о том, "понимает" ли их или не понимает "духовный отец", подходит ли им его руководство или нет... Туман рассеивается от солнца, а не от того, что его обсуждают. Церковь и должна быть этим солнечным лучом... Богословы же наши решили продолжать изучение проблемы греха и исповеди. Среди них сидел и Д.Е. - дважды разведенный, разрушивший дважды свою семью, ранивший двух женщин, заставивший одну из них сделать аборт, - но и он научно рассуждает о "духовных проблемах".

Солнечные, совсем летние уже дни. Счет дней до Labelle, куда - если Бог даст! - уезжаем 11 июня.

Перед уходом на всенощную, после трех часов чтения экзаменов: не знаю ничего ужаснее этого занятия!

* Троица. Воскресение, 29 мая 1977

Один из любимейших праздников. Чудные службы вчера и сегодня. "Царю Небесный...", "Видехом свет истинный..." Та непередаваемая "гениальность" службы, в которой все раскрывается, все явлено, все то, что богословие, раскладывая по гладким категориям, в сущности, уничтожает.

Масса исповедников. Изумительный, солнечный, прохладный день. Бог, мир, "жизнь преизбыточествующая". Что еще людям нужно? Чего еще можно жаждать? "Видехом свет истинный..." И довлеет нам.

* Вторник, 31 мая 1977

Вчера, на Духов день, ездили с Л. в Тихоновский монастырь на традиционный их "отпуст". Литургия с шестью епископами на открытом воздухе, толпы народа, солнечный весенний день во всей своей славе. Стоя во время Литургии в "литургической суматохе" архиерейской - с детства до мелочей знакомой - службы, думал опять и опять о том, что я "дома" в Церкви и это - несмотря на столь частый мучительный разлад с "церковностью". Голубое окно и льющийся из него свет - и сразу прикосновение к "радости и миру в Духе Святом". Как бы ни была Церковь больна, как бы ни огрублялась, ни обмирщалась ее жизнь, сколько бы ни торжествовало в ней "человеческое, слишком человеческое", только через нее просвечивает этот свет Царства Божия. Однако видеть его, "наслаждаться" им можно только в ту меру, в какую внутренне отрешаешься, освобождаешься от "себя" в Церкви, и это значит - от "гордыни", от ее узости и тесноты...

Поездка по залитым солнцем пенсильванским просторам. Заезд к Анюше (сегодня маленькой Александре - три года. И это значит - три года с той памятной Литургии в солженицынском доме в Цюрихе). Вечером - мой сизифов труд: писание скриптов.

* Пятница, 3 июня 1977

До предела занятые дни: заседания и разговоры в семинарии - о.П. Лазор в среду, вчера Connie [Tarasar], "приведение в порядок" дел, подготовка будущего года. И всегда чувство чего-то спешного, но недоделанного, и это из всех чувств - самое мучительное, самое утомительное...

Письмо вчера от Солженицына: "...душевно хочу, чтобы в это лето Вы сумели бы найти время и для исследований по русской истории. Просто болен я от тех представлений и книг о нашей истории (еще новинка: Walter Sablinsky. The Road to Bloody Sunday. Princeton University Press [149]), какие формируют западное мировоззрение. А опровергать некому: велика русская эмиграция, а сил не видно..."

Тянет написать ему о том, что мне представляется ключевым:

1) О происхождении и значении этого отрицательного, западного русского мифа. О вине в возникновении этого мифа самих русских, вине хотя бы частичной. Наша историография сама "мифотворческая". История каждого народа - трагична. Нужно поэтому прежде всего эту трагедию, так сказать, "сформулировать". Наш трагизм в постоянной и чрезмерной поляризации, приводящей к манихейству. Словно у русских нет общего прошлого, общей судьбы, по отношению к которой нужна прежде всего правдивость, решимость посмотреть правде в глаза. У всех других народов их прошлое, так сказать, "отсеялось", стало "контекстом" размышления и оценок. У нас - нет. Все спорно, все предмет страстных разногласий.

2) О смысле неудержимого левого крена в мире, и это - несмотря на "ГУЛаги", на очевидный и кровавый крах левого эксперимента буквально повсюду. Причина: у "правого" нет мечты, он - пессимизм, недоверие, страсть к status quo, а на деле - логика власти и наживы.

* Понедельник, 6 июня 1977

Два дня в Торонто. Лекция в приходе, лекция в англиканском соборе. Общение с о.Н.Болдыревым, милейшим, неглупым и вполне здравомыслящим. Очень хорошая матушка. Радость всегда от "успеха" молодых священников, от сознания, что Бог не оставляет Церкви, острое желание, чтобы успех этот продолжался... Устал зато безмерно.

Ночевал у Г.Игнатьева в Trinity College.

Разговоры в Торонто: с Л.Фабрициусом, издателем "Современника": вечная просьба о сотрудничестве. С молодым греческим священником из Лондона, Онтарио. С "диссидентом" Ярошевским: решил креститься. С молодым англиканским священником, ставшим православным. И т.д. Обещания всем, которые, подозреваю, не исполню... Моя "планида"...

Летя в Торонто, в аэроплане читал роман Н.И.Ульянова "Сириус", при сланный мне автором с "милой" надписью. Читал и думал о том, почему люди пишут. То есть, вернее - почему они пишут, так сказать, "второсортные" или "третьесортные" вещи. И знают ли, пиша, что то, что они пишут, - "второсортно"? Мне кажется, что писать стоит только, если сознаешь, что - хорошо ли, плохо - этого никто другой не напишет и что, пиша, - вкладываешь хоть самый маленький, но абсолютно свой, тебе предназначенный камушек. И, таким образом, все дело, в конце концов, в "лица необщем выраженье" [150]. И, конечно, в ту меру, в какую это "необщее выражение" - подлинное, а не надуманное... Однако сказать это по отношению к 99 процентам того, что пишется, - невозможно.

Вчера, когда, около восьми часов вечера, спускались на Kennedy, - потрясающий закат над Нью-Йорком. Красота, "благостность", мир - летнего вечера "dans la lumiere de Fete..." [151].

Все эти недели непорядки с желудком. Завтра утром - иду на "тесты". Из-за этого два дня без еды. "Скучное" чувство от всего этого. Еще никогда, ни разу не чувствовал старости, не чувствовал, что "к вечеру приклонился день..." [152]. Чувствовал себя даже не средних лет, а молодым. Может быть, первый сигнал?

Еще по поводу Ульянова. Все это неплохо. Но это ничего не прибавляет к русской литературе и ничего не убавляет. Как и в тысяче других книг - романов, стихов, чего угодно, тут нет не только "frisson nouveau" [153], но и чего-то просто запоминающегося. Введение в портрет Государя - астрологии? Алданов со своим старым евреем в "Девятом термидора" и других романах употреблял эту таинственную нотку куда лучше.

"Обреченность" империи в 1914 году (тема, общая Ульянову и Солженицыну) - откуда, почему она? Надо ли, для истолкования ее, вводить нечто "таинственное" или достаточно фактов? Весь комплекс Государя (личная слабость, императрица, Распутин) - решающий ли это фактор? Если бы, скажем, вместо Николая II был царь типа Александра III, можно ли бы было избежать "обреченности"? Солженицын, думается мне, прав, видя корень этой обреченности в неизмеримо более глубоких "узлах" (хотя толкует он их - например, в том, что касается XVII века, - по-моему, неправильно). Обреченность, прежде всего, - во внутреннем распаде России, в том, что in the moment of truth [154], которым стал "проклятый" 14-й год, была не одна, а много России, и монархия их уже не соединяла, не претворяла в "единство". От любого толчка Россия неизбежно должна была распасться, и ее "единство" сейчас - только голой, тоталитарной властью, не случайно, а закономерно.

К началу XX века Россия, как это ни звучит риторически, потеряла душу, вот причина ее обреченности. И потому смерть вошла в нее. И единственный вопрос: может ли душа эта "возродиться"? Единственный замысел, единственный и по своей страстности, - Солженицына, как раз такое "возрождение души". Отсюда два следующих вопроса: возможно ли это вообще, по существу? Способен ли он на это? Ответ на оба вопроса - сомнителен, для меня во всяком случае.

* Среда, 8 июня 1977

Вчера все утро у доктора на омерзительных "тестах". В результате все оказывается благополучным, но вся процедура - когда вдруг оказываешься беспомощным, голым, как бы лишенным "зрака и образа" объектом всевозможных манипуляций - поучительна. Один шаг - и ты отделен от бодрого "человечества" на улице, становишься постыдным "отбросом". Настоящее memento mori [155]. Исчезает стыд, уже все равно, что какая-то девчонка с тем же выражением на лице, с каким готовят суп или подметают комнату, равнодушно возится с твоим телом. Каких-то "прав" ты уже лишен и только ждешь "приговора".

Вечером два часа у Литвиновых: отвозил им ответ о. Сергию Желудкову. Неизбежный разговор - о Солженицыне, о России, о "диссидентах" и т.д. С одной стороны - как бы согласие, а с другой - наличие в этом согласии какой-то неопределимой "червоточинки"... Разговор также о православных "неофитах" в России, о разрастающемся там фанатизме.

* Четверг, 9 июня 1977

Тучи, дождь, прохладно. Последняя "лавина" дел перед отъездом завтра вечером в Labelle. Вчера весь день в семинарии, в судорожных попытках "ликвидировать" завалы. Вечером ужин в честь о.Кирилла Ставревского в узкой "компании" - Верховские, Дриллоки, Бэзили, Рошаки, я. Очень дружески, очень уютно. Чувство спаянности, дружбы, принадлежности тому же делу...

Сегодня - на "Свободе", потом час в Biltmore с о. Кириллом Фотиевым.

Статья о "Прогулках с Пушкиным" Синявского в "Время и мы" - Натальи Рубинштейн, блестящая - в ответ всей заборной брани со стороны "благомыслящей" нашей эмиграции. В сущности, у русских нет чувства свободы - не в смысле свободы от "запрета" (за этим, слава Богу, следит гнилой Запад, которому куда уж там до нас...), а в смысле допущения другого мнения и, что еще печальнее, его понимания...

Милое письмо от Миши Меерсона.

* Labelle. Понедельник, 13 июня 1977

Выехали в пятницу 11-го поздно вечером. Ехали под проливным дождем. Ночевали [по дороге]. В субботу ехали под облачным, серым небом. Остановка у Вани и Маши [Ткачуков], в Монреале. В Labelle приехали около 5.30 вечера. И, как всегда, такое чувство, что только уехали, чувство, с каждым годом усиливающееся. Это мой "Malagar" [156], место, где одновременно осознаешь усиливающийся бег времени и из него как бы выпадаешь.

Вчера первая обедня. Дождь. Аперитив у Хрипуновых. Завтрак у Апраксиных. Начал читать Thierry Maulnier, "Les vaches sacrees" [157]. Хочется выписать почти каждую фразу...

Сегодня утром - изумительный "северный" день, прохладный, лучезарный. В Labelle - в банк, на почту. Сейчас сажусь за работу, пишу это, чтобы "разогнать перо"...

Сегодня - двадцать шесть лет со дня нашего приезда в Америку.

Со стены над столом смотрят о.Киприан, Карташев, Афанасьев, о.М.Осоргин, о.Сергий Булгаков, Карпович...

* Пятница, 17 июня 1977

Первые дни лабелльского блаженства. Мы совсем одни, и дни эти были солнечными, северными. Мучительное писанье скриптов: вчера послал последние.

Чтение одновременное Betty Friedan "La femme mystifiee" [158], "Les vaches sacrees".

* Суббота, 18 июня 1977

Первая неделя в Labelle. Вчера весь день дождь и тучи. Прогулка под дождем, по дороге, до церкви. Писание предисловия к "Church. World. Mission" [159], вечером у нас ужинают Мейендорфы и Ткачуки.

Книга В.Friedan о женщинах. Она начинает с анализа "malaise de la femme" [160]. Однако все, что я прочитал до сих пор, можно применить и к мужчинам. Вся эта теория: женщина, имеющая [цель] "догнать" мужчину, - мне кажется несерьезной. Ибо важно не "догнать", важно узнать - куда направлен этот "бег". Об этом "феминистки" думать не способны. Это как с "changer de vie" [161] у "левых": в чем оно состоит, объяснить не способны.

И объяснение это останется невозможным, пока человечество, сохранив "эсхатологию", будет отрицать Бога. Ибо тут, в этом парадоксе - весь абсурд современной цивилизации, ее внутренний тупик. Она говорит "религиозным языком" и в то же время ненавидит религию. Совершенно бессмысленному - без Бога - миру она возвещает "смысл". Но откуда же ему взяться, этому смыслу? Но настоящая, "демоническая" тайна нашей цивилизации не в искании смысла, а в том, почему она так страстно хочет смысла без Бога. Почему, иными словами, она так глупа метафизически. Эта глупость между тем является, по-моему, главным "доказательством" бытия Божия. Ибо имя этой глупости - "гордыня": "будете, как боги". Падение Адама и Евы совершается, продолжается, действует всегда, и locus [162] этого действия не какая-то отвлеченная "природа", которую-де мы "унаследовали" от Адама, "locus" этот - цивилизация. Она и есть "змей-искуситель". Она открывает человеку его возможности (неограниченные!) и скрывает от него тем самым его онтологическую ограниченность, она говорит ему: "будете, как боги". Удивительно: каждый подлинный "творец" - скромен, а созданная этими творцами "цивилизация" - горда. Маленький человечек, вылезая из туристического автобуса, смотрит на картину Микеланджело и говорит: вот на что мы, человечество, способны! Вот что мы создали! То, что смиряло художника (а каждый творец только в ту меру и творец, в какую он "смиряется" перед своим творческим даром), становится источником гордыни для "человечества".

* Среда, 22 июня 1977

Серые, прохладные, дождливые дни. Работа над предисловием к "Church, World, Mission", как всегда у меня, бесконечно трудная, как бы сама из себя рождающая все новые и новые трудности, так что от часов писания и переписывания остаются буквально строчки. Писанье это для меня - всегда мученье, и я просто не понимаю, как это другие пишут так быстро, сразу находят, как выразить свою мысль...

* Среда, 31 августа 1977

Пишу в Крествуде, после длинного лабелльского перерыва. Там, в Labelle, не то что не о чем писать, а неохота: само чувство жизни, ее глубины - достаточно. Что же? Чудное лето, особенно первая половина его. Те же прогулки, то же постоянное чувство восхищенной благодарности, чувство, с каждым годом усиливающееся. "Le doux royaume de la terre" [163].

Много работал, хотя сделал мало, так мучительно "давалось" - предисловие к книге статей и моя злополучная глава о "единстве веры".

Много читал: во-первых, "les nouveaux philosophies" [164]: Gliicksmann, B.H. Levy, M. Clavel и их врагов. Затем: A. Malraux, "L'homme precaire et la litterature"; C. Mauriac - очередной том "Le temps immobile", M. Foucault, "Surveiller et punir" [165] и т.д.

Поездки в Нью-Йорк. Лекция в школе русского языка Norwich - изумительная поездка туда и оттуда - в Labelle, через Вермонт.

Две недели в гостях у нас племянница Наташа.

Вернулся в воскресенье 28-го, прямо после успенской обедни и хиротонии Алеши Виноградова в Монреале. Льяна приехала раньше. Тут - жара. Суматоха, но в основном - радостная, в семинарии. Устройство нашей "роскошной" квартиры на Park Ave. [в Нью-Йорке] [166]: сегодня первый раз ночевал там.

Смерти М.М. Корякова, К.Г. Белоусова.

* Понедельник, 5 сентября 1977. Labor Day [167]

Только что вернулись из Easthampton'a, где провели long weekend [168] - с пятницы вечером. Изумительные солнечные дни. Синий океан, бесконечный пляж, все бесконечно празднично.

Читаю эти дни - Marina Werner "The Myth and the Cult of the Virgin Mary" [169]. Демонизм этого стремления "развенчать". И кого?..

* Суббота, 10 сентября 1977

Вчера - завтрак с Е.А.Вагиным, очередным "диссидентом", одним из основателей ВСХСОНа [170] (или что-то в этом роде...). "Неославянофильство", Леонтьев, Гумилев и т.д. Скука и от этого, как и от рассказов о съезде, устроенном о.А.Киселевым в связи с приближающейся годовщиной крещения Руси (! - 1988!). Все это "религиозное возрождение" России, оскомина от этой болтовни, в которой религия преподносится как лекарство, но на деле думают не о ней, а о России...

И, как всегда, - бешеная занятость...

* Понедельник, 12 сентября 1977

В субботу одним махом прочел книгу P.Lesourd, "Le jesuite clandestin" [171] - о Mgr. Michel d'Herbigny, зачинщике и исполнителе русского проекта папы Пия XI "Pro Russia", о его опале и двадцатилетнем "прижизненном погребении". Книга безалаберная и поверхностная, но если подумать, что все это происходило всего лишь тридцать - тридцать пять лет тому назад, - становится страшно.

Вчера свадьба Тины Т. и Денниса Р. В церкви хорошо, но затем - мучительная вульгарность "приема", с которого мы просто удрали!

Звонки, звонки, звонки... Письма, ненужные разговоры...

* Среда, 14 сентября 1977

Вчера - день рожденья, пятьдесят шесть лет... Весь день в семинарии, на заседаниях, на длинной и торжественной всенощной под Воздвиженье. Звонил Андрею, в Париж.

Начал лекции. И, как всегда, чувство, что в Православии (а значит, и в христианстве) сосуществуют как бы две религии, во многом - с обратными знаками. Религия Христа - так сказать, "исполняющаяся" в Церкви. И религия Церкви, или - проще - "религии". В первой все понимается и измеряется Христом. Во второй - Христос, так сказать, "создается", "определяется", "видится", "слышится" только в ту меру, в какую Он сам изнутри "подчинен" религиозному чувству, церковности и т.д. И люди, студенты например, разделяются по этому признаку. Человек "второго типа" - "религиозно-церковного" - может три года изучать богословие, но "сокровище сердца" его не в истине о Христе, а в чем-то другом. Он "непромокаем".

* Вторник, 20 сентября 1977

Дни, без какой бы то ни было передышки, бегут так быстро, что их просто не замечаешь. И все время эта невозможная, мокрая духота.

Живем на два дома - может быть, в будущем это [даст] возможность хотя бы два дня проводить в Нью-Йорке - в "творческом досуге".

В воскресенье в Passaic юбилей о.И.Негребецкого. Бесконечный банкет… Уныние от этого постоянного убийства времени.

* Пятница, 23 сентября 1977

В среду в Syosset на встрече недавно принятых англикан. Как вдохновительно их стопроцентное и однако же трезвое принятие Православия...

* Понедельник, 26 сентября 1977

Разрыв внутри "la gauche unie" во Франции! Воображаю себе печаль и слезы всевозможных Jean Daniel'eu, во все это веровавших с той глупой "искренностью", на которую, мне кажется, способны только западные "левые", верою действительно превращающие черное в белое и vice versa [172]...

"Солнце да не зайдет во гневе вашем..." [173]. Бессмысленная, но почти непреодолимая логика гнева...

День св. Иоанна Богослова. Ранняя Литургия. Апостол: "Совершенная любовь побеждает страх" [174]. Любви противополагается не ненависть, а страх. Как это глубоко и верно... Страх есть, прежде всего, отсутствие любви, или, вернее, то, что, как сорная трава, вырастает там, где нет любви. Поэтому Angst, angoisse, anxiety [175] - то, что хочет преодолеть всяческая "терапия", - на деле нормальны в "мире сем", суть подлинно его субстанция. Его падение - в отрыве от Бога, Который "любовь есть" [176], и потому - тень и сень смертная...

* Вторник, 27 сентября 1977

Никогда не знаешь, откуда приходит "утешение"... Вчера перед лекцией П.М., студент: "I almost called you late last night... Reading "Of Water and the Spirit," for the first time I understood what the Cross means..." [177]. Значит, что-то самое сокровенное дошло, доходит...

Курс о Божьей Матери в православном богослужении. Недостаточность слов, нищета и даже тщета нашего теперешнего, "научного" богословия нигде не вскрывается с такой очевидностью, как здесь, где все - тайна, все - знание изнутри, а не извне, от "evidence" и "data" [178]. "Да никакоже коснется рука скверных..."

Первое солнечное утро за много дней. Косой утренний луч в моем семинарском кабинете. Напоминание, призыв, радость.

Прием новых студентов, по очереди. Иногда очень сильное чувство, что - действительно - одним дано, а другим не дано. Но как, какими словами, на каком формальном основании сказать тем, кому не дано: "Вы зря здесь, это не для вас, уходите, пока еще есть время и вас не разложило еще это прикосновение к тому, погружение в то, к чему вы не призваны"?

Один из самых безнадежных религиозных типов - тип активиста, одержимого желанием "помогать" людям. Это почти всегда смесь гордыни и сентиментальности...

* Пятница, 30 сентября 1977

Вчера ночью, туша электрическую лампу и будучи очень близко от нее, был на секунду как бы ослеплен ею, так что в наступившей тьме ничего не видел - а на деле свет шел из соседних комнат... Подумал: так вот и человек. Он видел Бога, видел Его свет, и именно потому так черна для него тьма, наступившая после разрыва с Богом. И в этой тьме он ощупью ищет, учится понимать, разгадывать непонятный свет, все еще видимый, ощутимый... Это и есть "наука", "культура", "философия". Усилия впотьмах.

Вчера Сережа сказал нам, что его перевод в Южную Африку окончательно решен. Горе Л.

Разговор сегодня утром с Л. о том напряжении, в котором всем нам приходится жить - в школе, в семинарии, повсюду, об утомлении от этого напряжения. Мое убеждение в том, что коренная ошибка здесь - это вера современного человека, что благодаря "технологии" (телефон, xerox и т.д.) он может "уложить" во время гораздо больше, чем раньше, тогда как это невозможно. И вот - он раб собственной своей, в геометрической прогрессии растущей, "занятости". Необходимость ритма, отрешенности, "медленности"... Почему студенты не "воспринимают" то, что им "преподается"? Потому что они не имеют времени "осознать", то есть вернуться к тому, что слышали, дать ему по-настоящему войти. Современный студент "регистрирует" знание, но не принимает его. И потому оно в нем ничего не "производит". Подобно тому как сильный ливень неизмеримо бесполезнее в засуху, чем мелкий "обложной" дождичек... А мы все все время под грохочущим ливнем - "информации", "знаний", "обсуждений" и т.д. И все это обтекает нас, ничуть не задерживаясь, выпираемое сразу же следующей лавиной.

Завтра кошмар Education Day! Два дня, выпадающие из жизни!

* Понедельник, 3 октября 1977

Октябрь. Пушкинский месяц. Осень. Особое качество света, воздуха. В субботу - наша ежегодная ярмарка: Education Day. Увы, под конец дня - сильный дождь. Но настроение хорошее, чувство Церкви, особенно когда огромный сборный хор молодежи пел вечерню. Прощание с митрополитом Иринеем, уже, увы, мало что понимающим.

Вчера, после Литургии, еду на 71-ю улицу: панихида по М.М.Корякову и мой доклад о нем. Потом писание скриптов. И поздно - отвожу Льяну на Park Ave.[на нашу городскую квартиру], где и ночую...

* Вторник, 4 октября 1977

Письмо от Никиты. А.И. прислал, как он пишет, "гневное" письмо, обличая антирусские выступления в отдельных статьях "Вестника". Написал ему - Никите - в ответ, что "русизм" нарастает стихийной волной, "возвращается ветер на круги своя" [179]. Вся "град-Китежевщина", которой питали нас с детства в эмиграции, теперь повторяется там...

A propos, читаю новую биографию Charles Maurras'a. Если бы наши "руси-ты" знали, что уже в 90-х годах прошлого века, когда Maurras разрабатывал свою "традиционалистическую" идеологию, она была анахронизмом, реакцией, мертворожденной. "Но не хотят, чтобы Я исцелил их..." [180].

В связи со всем этим думал вчера, и с такой силой: как можно верить в Бога, говорить все то, что мы говорим в Церкви, и вот так легко отдавать себя преходящим кумирам.

* Среда, 5 октября 1977

В Нью-Йорке, на Park Ave., в моем "новом кабинете", в нашей подлинно "роскошной квартире". Как легко ко всему привыкаешь, как слаба в нас способность "дивиться" тому, что с нами происходит.

Прогулка сегодня по Lexington Ave. От 42-й до 59-й улицы, солнечным осенним полднем. Любовь к Нью-Йорку, к его единственной в своем роде vitality [181].

В Крествуде читаю биографию Ch. Maurras'a, здесь, в Нью-Йорке, - автобиографию Леонида Плюща. Для понимания духовной путаницы в России книга эта мне кажется важной.

В "Русской мысли" - призыв Солженицына присылать воспоминания в основанную им "Всероссийскую мемуарную библиотеку". Что-то есть в нем от "просвещенства", с его наивной верой в "документы", книгохранилища и т.д. Это же было у Федорова.

Думал - в связи с еврейскими протестами против политики Картера на Ближнем Востоке: всякому национализму обычно присущ антисемитизм. Между тем как еврей являет собою предел, саму сущность всякого национализма - то есть обожествление нации, идеи, что суть религии в служении народу. Наше служение Богу, служение Богу "нашему" - как легко, как незаметно первое переходит во второе, и при сохранении всей христианской "видимости" становится идолопоклонством. "Стойте в свободе, которую даровал нам Христос" [182] - эти слова для меня все больше, все сильнее становятся "ключевыми" для всего в жизни.

* Среда, 12 октября 1977

Суббота и воскресенье в Campbell, Ohio, на приходском юбилее. В промежутках между "торжествами" закончил чтение книги о Charles Maurras. Поражает сходство "национализмов". Читая о Maurras'e, думал о Солженицыне. То же обожествление совершенно отвлеченной родины: "la deesse France..." [183], та же непогрешимость, тот же "априоризм" во всем. Maurras безбожный фанатик католицизма, подчинения религии "национальному служению": "mon incredulite vous prouve та ferveur et garantit mon devouement" (77). 77: "notre metaphysique interieure determine notre vue d'histoire". 78: "...noble religion du sang des families et des peuples... c'est le fondemont vrai de 1'idee de patrie...". 85: "il existe... un grand systeme de mensonges conventionnels hors desquels il n'est point de vie sociale..." [184].

Понедельник и вторник - по горло в лекциях и в семинарской суете. И, как уже несколько недель теперь, - подлинное освобождение во вторник вечером: отъезд в наш нью-йоркский "fete a 1'ecart" [185].

Октябрьские дни, ясные и прохладные. Тишина залитой солнцем квартиры.

* Четверг, 13 октября 1977

Почти весь день за столом - "скрипты" наперед - из-за недельного отсутствия в связи с Собором, подготовка к печати моей "Church. World. Mission". После всех этих лет непрестанной трепки телефонами, свиданьями, разговорами эти пустые дни, этот рабочий досуг - непривычны и к ним надо привыкать.

Перечитывая, исправляя свои статьи, думал: "богословски" я человек одной мысли. Мысль эта - "эсхатологическое" содержание христианства и Церкви как присутствие в "мире сем" - "Царства будущего века", но присутствие это - как именно спасение мира, а не бегство от него. "Загробный мир" нельзя полюбить, его нельзя "чаять", им нельзя жить. Царство Божие, если только хоть немного "вкусить" его, нельзя не полюбить, а полюбя его, не полюбить всей твари, созданной, чтобы являть и предвосхищать его. Только любовь эта уже "отнесенная", и этого-то и не мог понять Розанов в своем "Темном лике". Без Царства Божия как своего и начала и конца мир - страшный и злой абсурд, но без "мира сего" непостижимо, отвлеченно и в каком-то смысле абсурдно Царство Божие. Как это Розанов проглядел главное: "Днесь весна благоухает и новая тварь ликует..." [186].

Какая, однако, нудная пытка - перечитывать самого себя. Как все написанное кажется ужасным, ненужным, никуда не годным. Может быть, Бог оказывает мне великую милость, не давая времени на писание. Да что говорить о себе... "Бывает такое небо, такая игра лучей" [187], когда ненужными, абсолютно ненужными кажутся и Пушкин, и Толстой и т.д., когда так ясно чувствуешь - зачем все это?

Сегодня, по дороге из "Свободы", заходил в [универмаги] Bloomingdale's и Gimbels купить рамку для папиной фотографии. Почти страшно становится от этого изобилия, вакханалии всевозможных товаров, от этой liturgie de la consummation [188]. Зеркала, огни, цветы и толпы женщин. И через пять минут чувство такое, что объелся чего-то тяжелого, и тянет на свежий воздух.

Расставил на полке перед моим столом фотографии: вл. Владимир и о.Киприан в саду кламарской церкви. Папа: наша последняя общая с ним фотография на кладбище Ste. Genevieve около могилы дедушки, в которой теперь лежит и он сам (снято летом 1957 года, мой последний приезд в Париж до его смерти); он же в макинтоше на avenue de Clichy. Мама - еще совсем молодая. "Семейный съезд": пять сестер папы вокруг него, снято было на [вокзале] Gare de Lyon в 1935-1937? Когда я умру, никто уже не будет знать, какие огромные пласты моей жизни "отражены" в этих фотографиях. Еще: я с Солженицыным на крыльце его цюрихского дома 31 мая 1974 года, в день его исповеди и причастия...

* Понедельник, 17 октября 1977

Вчера на четырехчасовом банкете (!) в New Britain: семидесятилетие прихода и проводы о.Павла Лазора. Двести миль за рулем: туда и обратно. И все это для получасового "main address" [189], и вот - уже два воскресенья подряд... "Свадебный генерал". Но наряду с мучительным чувством траты времени радость о "благостоянии" Церкви - ив Campbell неделю тому назад, и в New Britain.

Утром, за Литургией в семинарии, проповедь о Соборе как даре Божием, а не "правах" и т.д.

В пятницу вечером ужин у нас, на Park Ave., - Drillock'oe, Bazil'oв и Виноградовых. Умиление этими "в доску" своими.

В субботу почти весь день за подготовкой сегодняшней "мариологической" лекции - о Благовещении. Потом долго в душе - "светлый осадок". Иногда краешком души чувствуешь, что да, жизнь вечная - в знании и созерцании Истины и ни в чем другом, ибо знание Истины и есть общение с Богом и единство с Ним.

Среда, 19 октября 1977

Как всегда, два - до зарезу переполненных - семинарских дня, привычные проблемы: первокурсники хотят собираться, чтобы молиться, изучать Евангелие и т.д. Религиозное возбуждение, максимализм и т.д. Старшие студенты изобличают их в "ереси". Все это предельно несерьезно, но об этом нужно "серьезно" говорить, об этом нужно "совещаться"...

Ужин вчера в необыкновенно уютном "River Club" с двумя американскими парами. Адвокат, доктор, жены их - trustees [190] Льяниной школы. Некий образ Америки, специфически американской смеси добродушия, идеализма, материализма, активизма, психологического "keep smiling" [191]. С ними легко и приятно. Но чувствуешь все время, почему, как только некая поверхностная гармония этой смеси нарушается, происходит страшный обвал ("depression" [192]). Потому что нет в ней места, куда "уложить" подлинное горе, трагедию, а может быть, и настоящую радость. Американская одержимость психологической терапевтикой именно отсюда - от необходимости это равновесие поддерживать, от подсознательного страха, что оно нарушится, и тогда сразу - бездна... И суть, "функция" терапевтики в том, что она все объясняет, объясняет, в сущности, что нету, не может быть "горя", "трагедии" и т.д., а бывают только неполадки в механизме. Как гараж, все назначение которого в том, чтобы автомобиль двигался бесперебойно...

В поезде вчера читал "Русскую мысль" и почему-то вспомнилось заключение рассказа Тэффи о русских эмигрантах: "...и еще, - пишет Тэффи, - любили они творог, длинные разговоры по телефону и были страшно злые" [193]. Всегда от чтения этого такое впечатление, что у всех до предела натянуты нервы, что вот-вот разразится неприличный скандал, что каждый чувствует себя окруженным мерзавцами и жуликами...

Чтение новой книги Peter Berger'a о современном кризисе, о "делегитимизации" того согласия, на котором основано было западное общество. Страшно интересно.

Книга о "любовных аферах" J.P. Sartre'a и Simone de Beauvoir (Alex Madsen, "Hearts and Minds" [194]), о том, как "работало" их согласие жить вместе, но в полной свободе. Какое, в сущности, жалкое впечатление! Прав был Вышеславцев: "трагизм возвышенного и спекуляция на понижение". Сартр всю жизнь провел, стараясь "спекуляцию на понижение" представить как "возвышенное". Но это, в конце концов, формула современной цивилизации в целом и диагноз ее болезни. И это не от "низости душ", а от отсутствия Бога. Религия тоже может быть и часто, слишком часто бывает спекуляцией на понижение. Для цивилизации без Бога и без религии, однако, спекуляция на понижение становится не пороком, не дефектом, а нормой, сущностью. В ней "объяснение свыше" не может не быть заменено "объяснением снизу". В этом смысле прав был тот (кто?), кто определил Сартра как "contemporain capital" [195].

Гомосексуализм. Вопрос, в конце концов, совсем не о том, "естественен" он или "противоестественен", ибо вопрос этот, может быть, вообще неприменим к "падшему естеству", в котором - в том-то и все дело - все извращено, все в каком-то смысле стало "противоестественным". Естественно ли для человека всего себя отдавать - деньгам, или России, или чему угодно? Созданный для отдачи себя Богу, он извращает свою природу, свое "естество" тем, что отдает себя другому, превращает это "другое" в идола. Поэтому речь идет не о "нормализации" гомосексуалов и не об "освобождении" их признанием, что это просто другой "стиль жизни". Речь идет, должна идти, о принятии "гомосексуалом" целостного призыва и призыва к целостности, обращенного Богом к каждому человеку. Гомосексуализм только особенно трагическое проявление того "жала в плоть", которое мучит по-разному, но каждого человека. В падшем мире ничего нельзя "нормализовать", однако все можно спасти. Но нет спасения без огня ("спасется, но как бы из огня..." [196]).

* Четверг, 20 октября 1977

Освобождение немцами заложников в Сомали. Убийство террористами немецкого фабриканта. Убийство или самоубийство в немецкой тюрьме Баадера и его сообщников. Нападения на немецкие фирмы в Италии и в Париже Читаешь об этом с каким-то холодным бешенством: вот он, плод "радикализмов", идеологического преступного кретинизма нашего века, принципиальной, восторженной "левизны" всемирной интеллигенции. Бог знает, до какой степени я не выношу "правых" кретинов. Но вот живем в мире, "поляризованном" двумя этими преступными идолами - "правым" и "левым". И христиане "обожают" и того и другого...

Вчера "просмотр" нашего семинарского фильма в зале на 55-й улице. Потом очень уютный ужин с Аней, Сережей и Маней, на той же улице в [ресторане] "L'Escargot".

Завтрак в Biltmore с о. К. Ф[отиевым].

Сегодня от всего этого какое-то предельное изнеможение и полная неспособность работать

* Суббота, 22 октября 1977

Crestwood. Солнце. Золото деревьев. Тишина Только что телефонный разговор с Андреем. Мама в больнице, очень слабая. Книга P.Berger'a. Чудесная глава о Нью-Йорке, как sign of transcendence [197]. Приведение всего в порядок до отъезда на неделю в Монреаль, на Собор

* Понедельник, 24 октября 1977

Нью-Йорк - перед отъездом в Монреаль на Собор. Кончил вчера поздно вечером книгу о Sartre'e и Simone de Beauvoir. Впечатление чудовищной, трагической ошибки: столько ума, страсти, честности, "идеализма", буквально "сожженных" ложным выбором, вернее - выбором отрицания, протеста, а не утверждения. Это вечная demarche [198] дьявола, и в этом смысле и Сартр и Симона - "одержимые"... Однако горе тому, через кого соблазн приходит. Сколько соблазна! Сколько соблазненных! А остается от всего этого буквально ворох бумаги, неудобоваримой и которая скоро-скоро станет уже китайской азбукой: вечная расплата за желание быть во что бы то ни стало "современным". Заключительная характеристика Сартра автором книги - "...if social concord is to exist one day we must learn to exist entirely for each other..." [199]. И когда не узнать, не понять, не почувствовать - откуда это...

После Литургии вчера поездка с Л. "upstate" [200], до Bedford'a и обратно: такой красоты, такого пожара золотой листвы, такого почти мучительного по блаженству торжества как будто не видели никогда...

Наплыв исповедников. Одна женщина: "Я все это принимаю и верю, но как трудно, чтобы все это было живым..."

Теперь - погружение на неделю в суету и треволненья Собора. Только бы не раствориться в них без остатка, не оглохнуть в этом шуме к "гласу хлада тонка" - в нем же Бог [201].

Еще о Сартре. Думал вчера, кончив книгу, что все в мире - любая религия, любое самое жалкое и ограниченное чувство трансцендентного - лучше, чем этот страшный, пустой, тусклый мир выбранного свободно атеизма, мир, в котором действительно человек est une passion inutile [202]. А вместе с тем страшно думать, что к выбору этому так часто приводит сама "религия" или, лучше сказать, извращение ее людьми.

* Суббота. 29 октября 1977

Дома, в Крествуде, после пяти дней Собора в Монреале. Чувство, что с горы спускаешься обратно, в долину, до такой степени сильным было ощущение "присутствия" на Соборе. Церковь, насколько нам дано видеть и опытно переживать ее в "мире сем". Эти удивительные Литургии, каждое утро, с сотнями причастников; "преображение" мирян (только вспомнить Соборы 50-х годов!), чувство стихийной силы жизни. А в редкие минуты, что удавалось выскочить из отеля, лучезарный свет поздней осени, словно благословенье, льющееся свыше. Подробностей описывать не в силах. Но действие Святого Духа мне очевидно, больше всего, в избрании архиереями, вопреки Собору, массивно голосовавшему за еп. Димитрия, еп. Феодосия Мудрость Церкви, мудрость "охранительной", а не профетической [203] функции архиереев, мудрость "принятия" Церковью. Действительно - живой опыт Церкви... И трудно, поэтому, возвращаться, спускаться, приниматься за "текущие дела".

* Понедельник, 31 октября 1977

Back to normal [204]... Семинария, лекции, заботы. Но и продолжающееся чувство внутреннего "обновления". Чтение писем К.С.Льюиса - очень мне "созвучных". Вспоминаю, как мимолетно встретился с ним в Abingdon'e летом 1949 года, на съезде Fellowship'a [205].

"Longue suite dejournees radieuses" [206]. Тот же свет, то же золото. Вчера днем в Нью-Йорке, совсем особенном, праздничном в этом свете, под этим бездонно голубым небом.

* Среда, 2 ноября 1977

В Нью-Йорке после двух предельно переполненных дней в семинарии: девять часов лекций, три заседания, десятки писем, исповеди, прием студентов

Написал вчера Мортону, прося выключить мое имя из списка honorary canons [207] его собора. В этом списке - женщина, раввины и дзэн-буддисты, и мне там не место. Как это отразится на наших отношениях - не знаю, но, по совести, в этой компании быть не могу...

Вчера - собрание со студентами о Соборе. Радость от понимания, интереса, участия. Радость от группы наших "молодых" - Тома, Эриксона, Давида

Звонок в Париж: мама все еще в госпитале, очень слабая, ее на месяц-два перевозят в maison de convalescence [208]. Это, может быть, и не конец. Но так ясно - "жизнь кончилась, и начинается житие" [209]. Мысль о ней все время на глубине сознания...

* Четверг, 3 ноября 1977

Завтрак вчера в городе с о.К.Ф. Жалуется на сердце, артериосклероз, начинающийся диабет. Жаль его, жаль этой как бы "подгнивать" начинающей жизни. Думал опять об этом страшном бремени гомосексуализма: Пруст, Жид, Жюльен Грин и столько людей вокруг говорят: бремя это, травма, невроз - от "отверженности", от неприятия обществом, от необходимости скрываться, лгать и г.д. Отчасти это, наверное, так. Но только отчасти, само "отчасти" это, я уверен, не главное. Жид, например, эту отверженность преодолел и заставил себя "принять". Главное же, я думаю, в подсознательном знании, ощущении тупика, неутолимости, непретворимости тупика этого в жизнь. В конце всегда не только стена, а стена-зеркало... В падшем мире все "половое" - уродливо, искаженно, низменно. Но в "нормальном" человеке есть хотя бы возможность эту "уродливость" преобразить, претворить, подчинить высшему и тем самым "изжить". В гомосексуализме именно этой-то возможности, этого обещания, призыва, этой двери нет. В "нормальном" поле даже самое низменное, самое уродливое что-то отражает, о чем-то другом и свидетельствует, и к нему зовет. Тут - нет. И потому ломать нужно само мироздание, потому лгать нужно о мире (что и делает всю жизнь Жид).

Но если гомосексуализм - "девиация", "извращение", то откуда он берется, как возникает и почему, по-видимому, неизлечим? Я не знаю научных теорий на этот счет, предполагаю, что все они сводят вопрос либо к биологии, либо к обществу, то есть ищут внешней причинности. Мне же кажется, что корень тут все-таки духовный: это - коренная двусмысленность всего в падшем творении, "удобопревратность". Одна "ненормальность" порождает другую в этом мире кривых зеркал. В данном случае - ненормальность, падшесть семьи, падшесть самого образа пола, то есть отношений между мужским и женским. Падшесть далее - материнства, падшесть в конце концов самой любви в телесном и, следовательно, половом ее выражении. На одном уровне гомосексуализм есть смесь страха и гордыни, на другом - эроса и автоэротизма. Не случайно общим у всех гомосексуалистов является эгоцентризм (не обязательно эгоизм), невероятная занятость собою, даже если эгоцентризм совмещается с предельным "любопытством" и видимой открытостью к жизни. "Нормальный" человек может быть и часто бывает "развратником", "распущенным". Недавно появились книги о "половой жизни" Кеннеди, якобы не пропускавшего ни одной секретарши. И все же так очевидно, что не в этом, не в "грехах" - была жизнь Кеннеди. У гомосексуалистов, однако, их гомосексуализм, даже если он и не есть низменный "разврат", так или иначе окрашивает собою все в их жизни: творчество, "служение", решительно все. Окрашивает и, в каком-то смысле, определяет. Где-то, как-то, но несомненно ощущается эта болезненная одержимость - и у Пруста, и у Жида, и у Грина. Это всегда душный мир, из него всегда хочется как бы выйти на свежий воздух. И в нем никогда нет подлинного, несомненного величия, хотя есть подлинная и несомненная тонкость... Однако через нас, "нормальных", нас - "христиан" - не просвечивает Христос. Правые в своем отвержении тупиков, мы бессильны в утверждении и в свидетельстве. На тупик еврейства мы отвечаем антисемитизмом, на тупик гомосексуализма - животной, биологической ненавистью.

* Суббота, 5 ноября 1977

В связи с St. Vladimir's Women's Conference [210] разговор с Л. вчера обо всем этом женском вопросе в Церкви. Нет у меня в голове, в уме ясности и убедительности по этому вопросу, а то, что я чувствую, как-то не укладывается в слова, в ясную схему. Чувствую я, однако, что есть, и совсем близко, в Церкви - простая, светлая и поистине - духу, логосу и вере - самоочевидная истина обо всем этом... Но вот как увидеть и как выразить ее?

Кончил Jessica Mittford (автор "The American Way of Death") "The Fine Old Conflict" [211], ее воспоминания о членстве в американской коммунистической партии, уходе из нее и т.д. Никакой к ней симпатии не возникло. Все то же "левое" самодовольство: ух как же мы боремся!.. И какая-то во всем разлитая наглость. Скучный, душный, маленький мир. "Догматизм".

Начал Ann Douglas "The Feminization of American Culture" [212]. Поначалу очень интересно.

Только что вернулись от Куломзиных с party в честь Сережи и Мани по случаю их отъезда в Южную Африку. Все, все, все, и так мило и дружно... Однако особое удовольствие доставила поездка: темный, серый день, уже полуголые ветки, то пронзительное в осени, ее ржавчине, ее смирении, что так неотразимо на меня всегда действует. Как у Green'a: "il n'y a de vrai..." [213].

Пишу с утра "Иерархию ценностей" в "спецномер" "Вестника", посвященный России.

* Понедельник, 7 ноября 1977

Вчера почти все после-обеда (кроме короткой поездки взад-назад к Ане в Wappmgers, главным образом ради серого ноябрьскою дня, голых деревьев, ржавчины, тишины осенних просторов) и весь вечер за работой над очередной "мариологической" лекцией - в вднном случае над Успением. "Утешительность", духовная польза от этой работы, словно в тебя самого входит свет и сила этого праздника. "На безсмертное твое Успение..." Но, Боже мой, какая бедность богословских на эту тему рассуждений.

* Вторник, 8 ноября 1977

Второй день - проливной дождь... Сегодня Литургия: арх. Михаила по новому стилю. А по старому - Димитрия Солунского, папины именины. А также день смерти - в 33 или 34 году? - генерала В.В.Римского-Корсакова, директора нашего корпуса, человека, открывшего мне мир поэзии вообще, русской поэзии в частности. Как сейчас помню его рукописные, им самим составленные и написанные тетрадки-антологии русской поэзии. Не встреть я его, когда мне было девять лет, не будь я его "любимцем" (и именно из-за поэзии!) в решающие годы (девять - тринадцать), думаю, что все было бы другим в моей жизни. С поэзии началось "освобождение души", интуиция "иного"... И почему-то больше всего вспоминаю о нем, когда читаю лермонтовское "Когда волнуется желтеющая нива...". Это - одно из "решающих" в моей жизни стихотворений. Думаю, что и объективно оно - одна из вершин русской поэзии. Смерть генерала была также и первой встречей со смертью, ибо смерти сестры Елены почти не помню...

Годовщина Октября - шестьдесят лет! В "Русской мысли" - собрания "верности" и "непримиримости". Еще десять - пятнадцать лет, и "первой эмиграции" не останется. Не будет в "Хронике" оповещений о собраниях "гвардейской конницы" и "союза дворян". Останется и там, и за рубежом - только советская Россия, совсем другая прежде всего по своей тональности. Думаю об этом, и почему-то начинает звучать строчка из адамовического "Когда мы в Россию вернемся" - "...как будто Коль Славен играют в каком-то приморском саду...". Однако возвращаться будет некому и некуда. России эмигрантской - совсем особенной, той, что увидел Ходасевич в своих "Соррентинских фотографиях", - уже не будет. Поймет ли всю ее важность, единственность, незаменимость - для русской памяти - Россия советская? Не знаю. А, может быть, появятся "там" - "специалисты по эмиграции", "эмигрантоведы" с научными журналами и примечаниями. Возникнет, может быть, даже своего рода "культ" эмиграции, мода на нее. Но как поймут и разгадают они этот опыт: французская деревня и русский кадетский корпус; перспектива парижских бульваров как "фон" "Коль Славен" и "приморского сада..."? И т.д. Почему у меня чувство, что их мы понимаем, и даже очень хорошо, а они нас - никак? Может быть, потому, что эмиграция была прошлым в настоящем, и даже в нас, эмигрантских детях, на настоящее смотрела из живого прошлого, тогда как у них только настоящее, ибо никакого "прошлого", кроме этих пустых - хотя и кровавых и страшных - шестидесяти лет, нет...

* Четверг, 10 ноября 1977

Завтрак, вчера, с Сережей в ресторане Объединенных Наций. Разношерстная толпа делегатов, но все они как бы исполняют обряд и все - часть этого обряда: и огромные, как храмы, залы, залитые солнцем, и их манера прохаживаться друг с другом, вежливо беседуя, и их разодетость. И я подумал, что, какова бы ни была слабость, "дутость" Объединенных Наций, все это только и полезно, и нужно, и оправдано как именно обряд. Ибо обряд, нами совершаемый, нас в известном смысле определяет, к нам обращен. Обряд воплощает мечту, видение, идеал, все то, чего в "эмпирии", может быть, и нельзя воплотить полностью, он подобен словам, о которых сказано, что "от них оправдаешься и ими осудишься..." [214]. Мир без обряда - только игра голой силы.

У входа, на припеке, стояло четверо советчиков - не дипломатов, а, по-видимому, каких-то "нянек", держиморд, агентов. Не знаю. Но, глядя на них, мне стало страшно: страшные скуластые лица, наглые и одновременно мертвые глаза. Система, выращивающая таких "антропоидов", - дьявольская...

И "L'Express", и "Le Nouvel Observateur" этой недели посвящены шестидесятилетию Октября. И конечно, самое поразительное в этой жуткой истории - это то, как долго мир, вопреки всему, страстно и восторженно верил в нее. Я думаю, во всей истории мира не было ничего одновременно более трагического и более смешного, чем эта вера, это решение верить, это напряженное самоослепление. Тут доказательство тому, однако, что в мире сильна и "эффективна" только мечта. И если умирает в человеке мечта Божья, он бросается в мечту дьявольскую. Но поэтому и бороться с дьявольской мечтой, дьявольским обманом можно только мечтой Божьей, возвратом к ней, но именно она-то и выветрилась, обессолилась в историческом христианстве, обратилась в благочестие, быт, испуганное любопытство к "загробной жизни" и т.д. Вырождающийся коммунизм все же продолжает твердить о революции, о "changer de vie" [215]. Христианство же предало даже свой "язык", свою сущность как благовестие - приблизилось Царство Божие, ищите прежде всего Царства Божия... Все это банально, устаешь повторять, и, однако, тут, только тут, только в этой измене эсхатологии - причина исторического развала христианства. Мировой пожар, раздутый скучнейшим коммунизмом ("массы" и т.д.), - какой это, в сущности, страшный суд над христианством.

* Четверг, 17 ноября 1977

Вчера вечером ужин с митр. Феодосией, Губяком и Леней [Кишковским] в ресторане около Syosset. Чувство взаимного доверия - столь, увы, редкое в Церкви, братства, простоты. Дай Бог, чтобы митр. Ф[еодосий] не обманул надежд .

На ужин прилетел из Техаса, где утром читал лекцию chaplain'am [216] на Fort Hood. Прилетел туда во вторник вечером. Отмечаю это главным образом из-за особого впечатления, которое неизменно производит на меня Техас. Этот полет над ярким солнцем залитой, бесконечной равниной. Прикосновение к некоей потаенной Америке.

В аэроплане, туда и обратно, заканчивал книгу Ann Douglas, одну из тех книг, что важна не своим прямым содержанием, а способностью заставлять работать мысль. Но и содержание ее очень интересно: этот союз, в XIX веке, clergy [217] и женщин, создавший современную американскую массовую "потребительскую" культуру… Как говорят здесь - "what do you know…." [218]. Особенно интересна глава о "domestication of death" [219]

В воскресенье свадьба Миши Меерсона. Погружение - на два часа - в мир "диссидентов": Литвинов, Шрагин, их жены... После Собора, после этих напряженно церковных недель ощущение - буквально - другого воздуха, другой "длины волны"... Зато все, что обычно ощущаешь в чине венчания как чуждое присутствующим: Авраам и Сарра, Иаков и Рахиль, Моисей и Сепфора, - все это удивительное включение брака в историю спасения, в грандиозный и славы исполненный замысел Божий, - все то, что чуждо нашему благочестию, - все это поразительно звучало на этой поистине "иудео-христианской" свадьбе.

* Пятница, 18 ноября 1977

Получил сегодня 122-й номер "Вестника": "умеренный" выпад против меня Солженицына - о том, почему мой ответ на его "Письмо из Америки" его "не удовлетворил" и "огорчил". Не удовлетворил потому, что-де не объяснил автокефалию, огорчил потому, что был не ответом ему, а новым выпадом против старообрядцев. Читая это, не знаешь, что и думать Ведь он же никакого объяснения автокефалии не просил, а презрительно, с кондачка и поверхностно ее отвергал что же тут объяснять... Что же касается старообрядчества, то опять-таки не я, а он поднял эту тему, причем безоговорочно оправдывая старообрядцев и оплевывая "никониан"... Самое грустное то, что этот выпад меня даже не огорчил.

В том же письме - протесты против "клеветы" на Россию (цитаты из Мишле, Безансона, Леонтьева и т.д.). Что же это за жалкое национальное сознание, которое не может вынести ни слова критики. Толстой ругал и высмеивал французов и немцев, Достоевский тоже, у Тургенева где-то народ "хранцуза топит". Нет меры нашему бахвальству, самовлюбленности, самоумилению, но достаточно одного слова критики - и начинается священное гневное исступление.

Холодно. Ясно. Хорошо.

* Понедельник, 21 ноября 1977. Введение во Храм

Дома, после праздничной Литургии.

В субботу вечером по телевизору потрясающая передача из Иерусалима: приезд в Израиль Садата! Чувство, что происходит что-то великое, даже если это кончится неудачей и даже катастрофой. Садат, приветствующий Голду Меир, Моше Даяна! У меня мурашки по спине пробегали.

Вчера, в воскресенье, служил с новым митрополитом в соборе. Потом в подвале - "пельмени Детского общества", погружение на час в русскую эмиграцию, в ее единственный в своем роде дух и стиль. Смесь ностальгии, умиления, удивления и жалости.

Только что получил два номера "Русской мысли". И, как всегда, смешанное чувство. Ибо нигде с такой ясностью, как в эмигрантских изданиях, не вскрывается двусмысленность и, больше того, поверхностность "борьбы". Все объединены на "против" и, конечно, на "правозащитном" принципе. Но достаточно одного шага дальше - и начинается полная разноголосица, и при этом страстная, нетерпимая, узкая. И снова "more of the same" [220]: "правые", "левые" и т.д. Ни общей оценки прошлого, ни сколько-нибудь общего взгляда на будущее. Спокойны и слепо самоуверенны только "доживающие" - и уже без всякой связи с историей - РОВС, "белые воины", "донская конница", "гвардейское объединение" и т.д. Им, в каком-то смысле, "тепло на свете". "Кружатся в вальсе загробном на эмигрантском балу". А все остальные - безнадежно разделены и окапываются друг против друга и друг друга боятся.

Иногда такое острое чувство: "проходит образ мира сего" [221]. Может быть, это - старость?..

* Вторник, 6 декабря 1977

За спиной десять дней в Париже: со среды 23 ноября по субботу 3 декабря. Путешествие в Люксембург. Ночная остановка в Исландии... В Люксембурге нас встретил Андрей. Пять часов на автомобиле в Париж, под ливнями и грозами. Потом эти пять часов по полям и через деревушки милой Франции вспоминаешь как беспримесное счастье... Со мной все эти дни Аня (Льяна приехала отдельно и улетела в Нью-Йорк в среду утром), и это, пожалуй, главная радость этих парижских дней... Ходили с ней по всему Парижу, ездили в L'Etang la Ville. Ее ясность, скромность, целостность - умилительные: другого слова не сыщешь.

* Среда, 7 декабря 1977

В субботу 26-го и воскресенье 27-го свадебные торжества Елены - племянницы и крестницы. В субботу - гражданская свадьба, в воскресенье - [венчание в соборе] на rue Dam. Прием в Hotel Georges V. Сколько людей, знакомых и друзей, которых я не видел чуть ли не пятьдесят лет! Миша Арцимович, лучший друг лет русской гимназии, его жена, которую я не узнал. И конечно, "племя молодое, незнакомое"... В понедельник 28-го - утром у Андроникова, затем у Никиты [Струве]. Ежедневные посещения мамы и бесконечное flanerie [222] по Парижу. И все девять дней, как на заказ, сухие морозные дни, солнце и поразительное по синеве небо. Кажется, никогда не наслаждался Парижем, физическим общением с ним, как в этот приезд. В среду 30-го (преп. Никона Радонежского, годовщина моей хиротонии тридцать один год тому назад) служил на Подворье, потом - праздничная "трапеза" с о.Алексием Князевым, Ильей Мелиа, Николаем Осоргиным и др. Иногда чувство полного отрыва, а иногда - с необыкновенной силой - "le temps immobile" [223]... В субботу 3-го утром поездом в Люксембург: удовольствие этой поездки по сверкающей инеем равнине Шампани, а потом Арденны и Лотарингия.

В воскресенье и понедельник - визит Никиты, на пути домой, в Париж, из Вермонта. Рассказывал об А.И.[Солженицыне].

Эти два дня - инспекция в семинарии (штатных властей). Точно купаешься в бюрократической ванне. Статистики... Но зато кончились лекции и повсюду, все больше и больше, зажигаются разноцветные огни рождественских украшений. Любимое мною время года. "И на земле мир..."

* Пятница, 9 декабря 1977

Лекция вчера в Украинском институте Гарвардского университета. Своего рода поездка Садата в Израиль. Довольно напряженная атмосфера. Говорил об "иерархии ценностей"... Боюсь, однако, что говорил людям, свою иерархию ценностей выбравшим, и выбравшим, так сказать, с надрывом. Солженицын обижен за Россию, эти обижены за Украину и т.д. Но обида плохой советчик, еще худший, чем страх. И все же чувство, что, может быть, что-то сдвинулось. Прием у Шевченко, ужин в Faculty Club были вполне дружественными... Лишний раз убедился в абсолютной правоте слов: "Познаете Истину и Истина освободит вас..." [224]. Более пожилые - проф. Пристак - просто милые люди... Молодые, как Зимин или Маргоги, - труднее, ибо упиваются, кроме всего прочего, своим "американским статусом", - Украинский институт в Гарварде! Ах, если бы русские, так любящие говорить о величии России, знали или даже просто подозревали, в чем состоит подлинное величие! И грусть, даже трагизм всего этого - что "решение" так близко, так действительно рядом! И оно - как раз в "иерархии ценностей": в суматохе, в спорах, во всем этом мизерном research [225] и страстном самопревозношении - взглянуть, просто взглянуть на Христа. Но нет... Это невозможно. И вот мир наполняют злые православные, преисполненные гнева, страха, обиды, "узости и тесности". Греки, карловчане, украинцы...

* Суббота, 10 декабря 1977

"Бывает такое небо, такая игра лучей..." Сегодня небо - синее-синее, и на всем лучи морозного бледного солнца. И какая-то немощь в душе, ничего не хочется делать, все из рук валится. Может быть, потому, что только что был в Париже, где, как это бывает каждый раз, нахлынуло прошлое, и прошлое не в смысле "событий", а прошлое как еще детский взгляд на жизнь, то ее восприятие, из которого, я знаю, все во мне, но к которому как таковому не вернуться... Вот только что вспомнил наше с Аней посещение лицея Карно - первое с 1938 года! Тот же, абсолютно ни в чем не переменившийся внутренний крытый двор с двумя этажами классов... Сколько я в этом дворе, в этих классах мечтал, какой двойной жизнью жил, как именно тогда чувствовал с небывалой силой, что "tout est ailleurs"... Посещение с Аней, морозным вечером, Palais Royal, с застывшими деревьями, закатом озаренный Тюильри. Париж - это для меня всегда свет тех лет, когда действительно рождалась душа, то есть та последняя глубина моего "я", которой по-настоящему не выразишь, не расскажешь даже самому себе, которая во всем присутствует, но по отношению ко всему другая и другим живущая (чем?). Но только от нее, от ее присутствия и вся грусть (всегдашняя), и все счастье (всегдашнее) жизни... Париж - это, таким образом, первая пленка души и потому как бы первая ее "фотография" (как ходасевичевские "соррентинские фотографии"). И потому я не могу "наглядеться" на него, ибо он - встреча с душой, его запечатлевшей и им "явленной" или "проявленной". "Le Royaume et 1'exil" [226]...

А может быть - из-за напряженности, утомительности этой недели, из-за погруженности в "прозу жизни". Так или иначе, ничего не хочется, и усталость.

"Русская мысль" - когда это у русских появился этот тон, или это я впервые стал так мучительно переживать его? Тон, прежде всего, какой-то нескромности, словно у нас какие-то особые права, особенные заслуги. Что-то гоголевское.

Перечитал написанное. Все это выразил Ходасевич, выразил лучше всех - для меня во всяком случае:

В заботах каждого дня
Живу, - а душа под спудом
Каким-то пламенным чудом
Живет помимо меня.

И часто, спеша к трамваю
Иль над книгой лицо склоня,
Вдруг слышу ропот огня -
И глаза закрываю.

* Понедельник, 12 декабря 1977

Вся семинария больна: сплошной госпиталь. И. как это всегда бывает, особое чувство спайки, солидарности...

Все после-обеда в Syosset "внешние дела", малый синод. Суетливо, но хорошо.

Мороз, снежинки в воздухе. И уже всюду горят рождественские украшения.

Читал вчера Набокова. "Весна в Фиальте". И раздумывал о месте и значении этого удивительного писателя в русской литературе. Вспоминал давний ужин с ним в Нью-Йорке. "Моя жизнь - сплошное прощание с предметами и людьми, часто не обращающими никакого внимания на мой горький, безумный, мгновенный привет..." За такие-то вот строчки сразу все ему прощаешь: снобизм, иронию, какую-то "деланость" всего его мира.

* Вторник, 13 декабря 1977

Преп. Германа Аляскинского. Ранняя Литургия, которую служил "соборне" - с Ваней [Ткачуком] и Томом [Хопко] (а Алеша Виноградов, опоздавший к облачению, приобщался у престола). Чувство, нет - не гордости, а благодарной радости...

Раздвоение - в продолжение позавчерашнего ("а душа под спудом"). Я всегда чувствую его. То есть всегда, или почти всегда, вижу все и со стороны. Как, например, вчерашнее заседание. Я одновременно в нем и участник, и его созерцатель, почти зритель, причем в созерцании этом я и себя вижу со стороны, извне. И то во мне, что "созерцает", в заседании не участвует. А, например, все время видит окно и за ним голые деревья, зимние сумерки, тишину огромного парка.

* Четверг, 15 декабря 1977

Вчера вечером рождественский концерт в Spence. Глядя на этих поющих девочек, думал:

1) что нет некрасивых, когда они отдаются, как в хоре, чему-то высшему и лучшему в себе;

2) что прекрасно, в сущности, каждое человеческое лицо, и каждое "являет", "доказывает" существование Божье;

3) что есть в Америке, у американцев некое, им имманентное добро, желанье, чтобы все вышло хорошо, уменье отдавать себя.

Сегодня в семинарии телефон о.К.Ф[отиева] - о смерти в Париже Галича. Виделся с ним раз в Нью-Йорке вскоре после его выезда из России, в толпе "диссидентов".

После вчерашних бури и ливня сегодня снова солнце и голубое небо. Окончание семестра. А в воскресенье - отъезд в Южную Африку Сережи с семьей.

* Пятница, 16 декабря 1977

Какая путаница! Вчера - "на сон грядущий" - прочитал в "Вестнике" (122) старую статью З.Гиппиус о Розанове. Розанов-де остро чувствовал "еврейскую правду о земле", якобы отброшенную христианством ("в сладости Христовой мир прогорк"...). Да что они - никогда не читали Евангелия, не были в церкви, не почувствовали "космизма" христианства? И где же эта "еврейская правда о земле"? Нет народа более "городского", оторванного от земли... И все это выдается за "углубление" "проблемы иудаизма в христианстве". А сейчас в [журнале] Newsweek статья о поддержке Израиля, его "божественного права" на Святую Землю со стороны американских фундаменталистов. Все это предельно безответственно, а бумага все терпит. Отвращение от всего этого "богословия с изюминкой", воплей и преувеличений.

Собрание, вчера вечером, Board of Trustees. Как изменилась за эти годы Церковь! Атмосфера служения, доброжелательности, желания действительно помочь семинарии.

Христианство требует, абсолютно требует простоты, требует "светлого ока", "зрячей любви". Оно извращается всюду, где есть надрыв, где "естество на вопль понуждается". А все это, увы, в невозможной мере присуще нашей эпохе, пронизывает собою нашу цивилизацию. Человек потерял способность любованья, и все для него стало "проблемой". Надо уйти, выйти от и из "проблем", и это значит - очистить зрение, очистить душу от всего этого нездорового возбуждения.

* Понедельник, 19 декабря 1977

Проводы вчера Сережи и Мани в Южную Африку! Un moment difficile a passer [227], особенно для Л.

Поздно вечером звонок от о.Л.Кишковского: скончался Н.С.Арсеньев. Он звонил мне дня три-четыре тому назад, и я тогда же сказал себе: это в последний раз, так слаб был его голос.

В субботу днем прогулка, в одиночку, по Пятой авеню. Солнце, несусветная толпа, Christmas carols [228], льющиеся отовсюду, праздник, висящий в воздухе: все это доставляет мне огромную радость. И мне совсем не мешает "коммерциализация" Рождества, которую [многие] вечно изобличают. В Средние века торговали мощами. В [книжном магазине] Rizzoli, куда я захожу, гремит какой-то oratorio Баха.

Днем вчера bien au chaud [229] в Крествуде, вдвоем. Снегопад за окном. Серое небо. Черные ветки.

* Вторник, 20 декабря 1977

Панихида по Арсеньеву, вчера, в карловацкой церкви в Sea Cliff'e. Нас - "американских" священников - целая группа во главе с митр. Феодосием. Неожиданно для меня, о.Митрофан Зноско попросил меня сказать слово в конце панихиды. Подумать только - это тот же о.М[итрофан], который семь лет тому назад служил демонстративные панихиды по мученикам перед воротами резиденции Syosset! Чьи прихожане начертывали на этих воротах красные серпы и молоты... Вот уж поистине все проходит...

Потом - ужин с митр. Ф[еодосием] у Трубецких, уютный и дружеский.

* Суббота, 24 декабря 1977

Сочельник. Только что пришли с длинной службы. Чудный солнечный день. С нами эти дни Ткачуки.

Написал маме, Андрею, Солженицыну (получил от них сегодня поздравления).

Праздничная тишина. Завтра, после елки, уезжаем с Л. в Новый Орлеан на неделю.

* Пятница, 30 декабря 1977

Три дня в Новом Орлеане, в Hotel St. Louis, в самом центре Vieux Carre. Сколь бы ни была искусственна "туристическая" жизнь, овладевшая этим кварталом: jazz, кабаки, танцовщицы, - волнение от этих старых улиц с чугунными резными балконами, от прошлого, окрашивающего этот город. Собор, площадь. Поездка по Миссисипи на бывшие плантации. Поездка в Bay St. Louis. Старые кладбища с могилами поверх земли (из-за болота). Уезжая, оставляешь там часть души: словно к чему-то прикоснулся... Два противоречивых опыта в таких городах: бега времени, с одной стороны, le temps immobile - с другой. "Все, кружась, исчезает во мгле..." [230]. Но вот тот же переулок около собора, те же удивительные южные (зеленые в декабре) дубы, молчание, присутствие, победа над суетой.

Начал читать "The Meaning of Anxiety" Rollo May [231]. Желание понять весь этот мир "психотерапии", которым буквально все одержимы в наши дни. Хочу проверить мое инстинктивное к нему отвращение, убеждение в его несовместимости с христианством, с верой. Вспоминаю мой - единственный! - "кризис" 1935-1936 года. Была ли это "anxiety" [232]? И если была, то что ее разрешило? Во всяком случае, не "психотерапия", весь смысл которой в "высказывании", тогда как силой воли, напряжением я ничего тогда (месяцами!) не показывал никому, ни с кем словом не обмолвился. Все было внутри, абсолютно скрыто. И до сих пор чувствую так: Бог оставил, Бог вернулся. И иногда тоже чувствую, что молился я только тогда... А с тех пор не было "кризисов". Вот сегодня - страшный, непонятный "темный" сон: я ем, а за окном три виселицы, и с каждой, по очереди, падают повешенные, и один как-то страшно ползет... Что это? Откуда? Но вот просыпаюсь - и никакой "anxiety". Солнце на крышах, солнце в пустой квартире, и во всем "присутствие", и от него - радость жизни. Иногда (часто) думаю, что, может быть, я очень холодный, равнодушный и поверхностный человек, желающий только "спокойствия". Правильно ли это - "покоя сердце просит"? Правильно ли внутреннее отталкивание от "религиозных разговоров", от "религиозной суеты", от "организации" религиозной жизни? Но, одновременно, отталкиванье от всяческого "спиритуализма", буддизма, ухода из истории? Как хотелось бы честно, просто, ясно изложить, "в чем моя вера", и как это невозможно... Прежде всего потому, что это не ясно моему уму и сознанию. Одно, мне кажется, все-таки "ясно", а именно: что основными "координатами" этой веры являются, с одной стороны, острая любовь к миру во всей его "данности" (природа, город, история, культура), а с другой стороны - столь же острое, столь же очевидное убеждение (или "опыт"), что сама эта любовь направлена на то "другое", что этот мир "являет" и в явлении чего - его сущность, призвание, красота и т.д. Поэтому мне одинаково скучно и тоскливо там, где это "явление" отрицается, то есть и с теми, кто этот мир любит без "отнесенности" к "другому", и с теми, кто это "другое" (религию) просто противополагает миру. Скучно и с законченными "секуляристами", и с законченными "религиозниками". А именно эта поляризация и происходит в наши дни. Тоска "обмирщенности" и тоска "благочестия", ибо и то и другое прежде всего маленькое, унылое, само по себе именно скучное. Однако это именно "координаты", и остается главный и единственный вопрос: что же все-таки делать, как жить в мире - Богом, и в Боге - миром, то есть любовью? В чем присущее человеку творчество! Ибо вместе с Богом он творит свою жизнь и, следовательно, свое Царство Божие...

* Суббота, 31 декабря 1977

Paul Valery: "Toute vue des choses qui n'est pas etrange est fausse. Si quelque chose est reelle, elle ne peut que perdre de sa realite en devenant familiere. Mediter en philosophic, c'est revenir du familier a 1'etrange et dans 1'etrange affronter le reel" [233].

Цитировано Жюльеном Грином из "Les choses tues" [234]. Но тут, в этих словах, и мое понимание "богословия".

Вчера после обеда с детьми Хопко на крыше World Trade Center. Потрясающий вид на Нью-Йорк, сначала в свете заката, потом в ночных огнях. Очевидная для меня красота этого зрелища. Вспоминаю слова Р.Berger'a: не "деревня", а город - символ, реальность христианской веры ("Новый Иерусалим" - "Аще забуду тебе, Иерусалиме...") "Природой" без города занято язычество.

Отец Фома [Хопко] дает мне читать циркулярное рождественское письмо какого-то трапписта из Massachussets. В его монастыре "встречаются" все "традиции" (Запад, Восток, буддизм), все "обряды", все "experiences" [235]. Варварство всего этого. Словно "традиции" - какие-то одежды: оделся в буддиста - и уже "experience". Меня тошнит от этой дешевой, мутной волны "spirituality" [236], от этого мелкотравчатого синкретизма, от этих восклицательных знаков "La culture ne s'improvise pas" [237], - замечает Грин. Религию тоже. Невольно вспоминаешь: "...и на строгий Твой рай..." [238]. От всего этого возбуждения, в котором приходится жить, буквально опускаются руки. Хочется уйти. Чашка кофе и гамбургер в простом кафе подлиннее, реальнее всей этой религиозной болтовни. Как таинство невозможно без хлеба, вина, воды, так и религия требует "мира", реального и "будничного" Без него она становится неврозом, самообманом и самообольщением

Последний день года. Как быстро бежит время! Год тому назад сегодня мы завтракали с Сережей и Маней в Hotel Pierre И словно вчера!

В "Нью-Йорк тайме" рецензия на антологию С.S.Lewis'a "The Joyful Christian" [239] Цитаты: "...what is Anglicanism but a kind of Christianity adapted to the English temperament - cool gentlemanly, at its best in an Oxford College chapel9 Lewis is the ideal persuader for the half convinced, for the good man who would like to be a Christian but finds his intellect getting in the way Lewis will always steady the waverer, convert the soul ready for conversion Yet joy exists, and there has to be a source When we find the source, which is God, we may not need joy anymore Not, that is, till we get down to the serious business of Heaven..." [240]

[1] О. Иоанн Ткачук.

[2] башни Монпарнаса (фр.).

[3] традиционно посещаемом ресторане (фр.).

[4] Широкий обзор событий (фр.).

[5] баре (фр.).

[6] радушно принимает (фр.).

[7] Frustration (фр .) - фрустрация, разочарование, неверие в свои силы.

[8] "Дикое пиршество" (фр.).

[9] неизбежная (фр.).

[10] "...убежище, это ты..." (фр.).

[11] гризайль; пейзаж в серых тонах (фр.).

[12] "Бутылка в море" (фр.).

[13] Франсуазу Леви "Карл Маркс. История немецкого буржуа" (фр.).

[14] "левизны" (фр.).

[15] Солидаристы - члены Народно-трудовою союза российских солидаристов (НТС), антибольшевистской эмигрантской организации. Коммунистическим идеям НТС противопоставил идеи солидаризма, основанные на русской религиозной философии начала XX века, на наследии сборника "Вехи". Материализму он противопоставил идеализм, интернационализму - российский национализм (лишенный шовинизма, объединяющий все народы России), а обывательской апатии - активизм.

[16] "Греческий идеализм и христианский реализм" (фр.).

[17] мистическое чувство, таинство богочеловеческой жизни (фр.}.

[18] и тому подобное (ит.).

[19] Мк. 14:33.

[20] инаугурация, торжественное введение в должность (здесь: президента США) (англ.).

[21] Из стихотворения Ф.Тютчева "Умом Россию не понять".

[22] Converts (англ.) - новообращенные, перешедшие в Православие.

[23] университетском семинаре (англ.).

[24] Аффидевит, письменное показание, подтвержденное присягой ичи торжественным заявлением (англ.).

[25] время сего мира, "хронологическое" (греч )

[26] время Божественное (греч.).

[27] "Напрасному служению": "Кто вам сказал, что человек должен что-то сделать на этой земле?" (фр.).

[28] Комитета по студенческим стипендиям (англ.).

[29] "Духовность: православный подход" (англ.).

[30] Мишеля Фуко (...) "История сексуальности" (фр.)..

[31] "Слова и вещи" (фр.).

[32] Лк.16:10

[33] рассуждения, дискурсы (фр.).
1 "Такой, какой я есть " (aнгл.)

[34] отсутствием внешнего (фр.).

[35] Лозунг русских социал-революционеров (эсеров).

[36] Начало стихотворения М Лермонтова "Завещание", правильно "Наедине с тобою, брат..."

[37] официальном приеме (aнгл.).

[38] с некоторым несоответствием с тем, что (фр.).

[39] Св.-Владимирского богословского фонда.

[40] Мф.6:33.

[41] свободное предпринимательство и свободный рынок (англ.).

[42] отстраненность, отрешенность (англ.).

[43] "Все там .." (фр.).

[44] "Изобретай - и ты умрешь гонимый, как преступник; подражай - и ты будешь жить счастливо, как дурак" (фр.). (из пьесы "Надежды Кинолы").

[45] и другие (лат.).

[46] изматывающим беспокойством (англ.).

[47] здесь, на земле (фр.).

[48] Лк.21:19.

[49] Песн.5:2.

[50] Булонском лесу (фр.).

[51] "Взорванное христианство" (фр.).

[52] Мишелем де Серто и Ж.М.Домнаком

[53] вообще, просто (фр.).

[54] А.Бланше "Анри Бремон" (фр.).

[55] Ср.: Мф.26:56; Мк.14:50.

[56] "...все те, кого вижу и спрашиваю, уверенно заверяют меня, что в прекрасные моменты своей жизни они с Тобой встречались. Каждому Ты что-нибудь говорил. Каждый, в какой-то момент, был безусловно уверен в Твоем присутствии и в Твоей любви. А я - никогда, никогда!.." (фр.).

[57] сестры Эдиты (англ.)

[58] "...к тому ж совсем неплохо для того, чтобы победить свои искушения независимости или непреклонности, нет, совсем неплохо сознавать ответственность перед таким количеством близких нам по духу, заботиться о том, чтобы не подавать ни малейшего повода, не искать ни малейшего оправдания подозрениям, которые на нас падают Иногда мне удавалось с поразительной ясностью видеть, что наблюдение и переживание церковной несправедливости и официальных неприятностей были для нас расплатой за иную благодать и иной свет" (фр.).

[59] для себя, для домашнего употребления (лат.).

[60] "История церковного запрещения" (фр.).

[61] "Я поверил в утро" (Пьер Дэкс) (фр.).

[62] Мф.26-52

[63] Лк.22:30.

[64] "возрождение" (англ.).

[65] Рим.14:17.

[66] Так проходит слава земная (лат.).

[67] Innovator (англ.) - новатор.

[68] заранее назначенные ветречи (англ.).

[69] на сегодняшний день (ангп.).

[70] Андре Фроссара "Генеральская Франция" (фр.).

[71] "...он получил единственное вознаграждение, которое он мог заслужить и которое было достойно его: неблагодарность" (стр.251) (фр.).

[72] отсутствие общей мерки (фр.}.

[73] объединенные левые (фр.).

[74] "на самой глубине национального сознания... возникает - необъяснимым образом - единство и непоколебимое волевое ядро народа, которое он противопоставляет действующим против него разъединяющим силам..." (стр.13) (фр.).

[75] сомнительным (англ.).

[76] Puzzle (англ.) - картинка-загадка (собирается из отдельных кусочков).

[77] Все то же самое (англ.).

[78] Евр.11:1.

[79] Ин.2:19.

[80] Focus (aнгл.) - средоточие; центр.

[81] по своей природе, по своему характеру (лат.).

[82] способ, образ (лат.).

[83] о вкусах не спорят. Что и следовало доказать (лат.).

[84] левых (фр.).

[85] директором школы Спенс (ангт.).

[86] Мориса Дикстейна "Райские врата. Американская культура в шестидесятые годы" (англ.).

[87] пятидесятые, шестидесятые, семидесятые [годы] (англ.).

[88] изощренность (англ.).

[89] с известной долей скептицизма (букв.: с крупицей соли) (лат.).

[90] Trend (англ.) - общее направление, тенденция, мода.

[91] Джорджтаун - университетский район Вашингтона.

[92] памятник Джефферсону, Капитолий и Национальная галерея.

[93] высшая точка, кульминация (англ.).

[94] Арлингтонское кладбище, памятник Линкольну.

[95] Флп.4:4.

[96] "Освобождение" (фр.).

[97] Морис Клавель (стр.115): "Почему я так хорошо чувствую себя с атеистами, я имею в виду атеистов с непреклонными взглядами, и так плохо с христианами со слабой идеологией? Прошу прощения за то, что опять цитирую самого себя, но дело в том, что для подлинных атеистов Бог есть Бог. Атеисты мне говорят: "Если бы я верил, я б верил по-Вашему", и я их хорошо понимаю. Вера - это прожитый опыт, наличие которого они во мне уважают и отсутствие которого я уважаю в них. С другой стороны, вера - и здесь я возвращаюсь к Канту и апостолу Павлу -- отличается от разума до такой степени, что я мог бы сказать, что с онтологической точки зрения разум не мог обнаружить Бога, не мог даже начать Его искать, потому что сам он погряз в грехе, неприязни и бегстве от Бога. Следовательно, христиане, пытающиеся прийти к Богу через разум или соединить в одно Бога и разум, являются в некотором смысле ослами, нагруженными реликвиями" (фр.).

[98] Мф.9:36.

[99] Х.Ф. Петерса "Сестра Заратусгры" (англ.).

[100] Дикстейна "Райские врата" (англ.).

[101] "Великие западные идеи" (англ.).

[102] "Великих западных ошибках" (англ.).

[103] часть, выдающую себя за целое (лат.).

[104] здесь и сейчас (лат,).

[105] дискурс (фр.).

[106] Мф.6:33.

[107] Лк.17:21.

[108] Ин.4:23.

[109] "Как Вы можете это все выносить?"(англ.).

[110] "душа по природе христианка" (лат.). (Тертуллиан)

[111] см. выше (лат.).

[112] Quiz (англ.). - контрольная

[113] Holy Cross Seminary - греческая семинария Св. Креста в Бостоне.

[114] мало что понимают (фр. )

[115] Из стихотворения А. Блока "Девушка пела в церковном хоре...".

[116] Богословие прекрасно с этим справляется (англ..).

[117] Лк.2:32.

[118] См.: Мф.5:8.

[119] Флп.2:7.

[120] проректора (англ.).

[121] Мф.6:22; Лк.11:34.

[122] Леото: "Все может быть выражено ясно, и не уметь ясно выражаться - признак неполно ценности, а выражаться неясно намеренно или ставить это в заслугу - глупость" (фр.).

[123] "Великого Поста" (англ.).

[124] "...Ваши книги, емкие, "простые" в том прекрасном смысле, что написаны человеком, знающим свой предмет настолько хорошо, что может представить его так, чтобы он показался простым и не сложным, - Ваши книги заполнили бы тот пробел, который существует здесь..." (англ.).

[125] "простота" (англ.).

[126] "исследование" (англ.).

[127] День бабушек и дедушек (англ.).

[128] "победу левых" (фр.).

[129] комплекс неполноценности (англ.).

[130] руководства (англ.).

[131] речи при вступлении [в должность директора школы] радость жизни (благодарность), учения (открытие), пребывания вместе (единство)(англ.).

[132] Кого Бог хочет наказать... [того он лишает ума] (лат.).

[133] "уровнях сознания" (англ.).

[134] Что пошло не так? И где? (англ.).

[135] все, что витает в воздухе (фр.).

[136] дитяти этого века (фр.).

[137] без больших затрат, не затрудняясь (фр.).

[138] Очень просто (англ.).

[139] 1Ин.1:50

[140] "Православного института" (англ.). (краткосрочные курсы)

[141] Ин.12:37.

[142] Леото: "...я испытываю равный ужас и перед музеями, и перед библиотеками. Я больше люблю улицу, настоящее, реальное, живое..." (фр.).

[143] Мф.3:9; Лк.3:8.

[144] "Не надо ничего читать за исключением очень красивых вещей..."(фр.).

[145] Канадского литургического общества (англ.).

[146] Installation (англ.) - официальное введение в должность.

[147] Прием гостей в саду, на открытом воздухе (англ.).

[148] Православного богословского общества (англ.).

[149] Уолтер Саблинский "Путь к Кровавому Воскресению" Издательство Принстонского университета (англ.).

[150] Из стихотворения Е.Баратынского "Муза": "Но поражен бывает мельком свет / Ее лица необщим выраженьем..."

[151] "в свете лета…" (фр.).

[152] Лк.24:29.

[153] "новой дрожи" (фр.).

[154] в момент истины (англ.).

[155] помни о смерти (лат.)

[156] Малагар - семейное поместье Франс>а Мориака в Бордо, его "мирная гавань", где он написал основные свои произведения, в наст время - музей писателя

[157] Тьерри Молнье "Священные коровы" (фр.).

[158] Бэтти Фридан "Мистифицированная женщина" (фр.).

[159] "Церковь, мир, миссия" (англ.).

[160] "обеспокоенности женщины" (фр.).

[161] "изменением жизни" (фр.).

[162] место, центр (лат.)

[163] "Сладостное царство земли" (фр.).

[164] "новых философов" (фр.).

[165] Андре Мальро "Ненадежный человек и литература"; К.Мориак ..."Неподвижное время"; М.Фуко "Следить и наказывать" (фр.).

[166] Квартира, предоставленная У.С.Шмеман как директору школы Спенс.

[167] День труда (первый понедельник сентября) (англ.).

[168] длинные выходные (англ.).

[169] Марина Вернер "Миф и культ Богородицы" (англ.).

[170] ВСХСОН - Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа, подпольная антисоветская организация, существовала в 1962-1967 годах, члены ее были арестованы и приговорены к различным срокам заключения.

[171] П.Лесура "Тайный иезуит" (фр.).

[172] наоборот (лат.).

[173] Еф. 4:26.

[174] 1 Ин. 4:18.

[175] страх, тревога (нем., фр., англ.).

[176] 1 Ин. 4:8.

[177] "Я чуть не позвонил Вам вчера поздно вечером... Читая "Водою и Духом", я впервые понял, что значит Крест..." (англ.).

[178] "доказательства" и "фактов" (англ.).

[179] Еккл.1:6

[180] Ср. Ин.12:40

[181] энергии, жизненной силе (англ.).

[182] См. Гал.5:1.

[183] "Богиня Франция..." (фр.).

[184] "моя недоверчивость доказывает вам мой пыл и гарантирует мою самоотверженность"(77) (77): "наша внутренняя метафизика определяет наш взгляд на историю" 78 "...благородная религия происхождения семей и народов... это истинное основание идеи родины". 85: "существует огромная система условной лжи, вне которой не существует никакая общественная жизнь" (фр.).

[185] "праздничное убежище" (фр.).

[186] Эксапостиларии канона утрени в неделю Антипасхи ("Днесь весна благоухает, и новая тварь ликует. Днесь взимаются ключи дверей, и неверия Фомы друга вопиюща: Господь и Бог мой")

[187] Из стихотворения И.Анненского "То было на Валлен-Коски".

[188] литургии потребления (фр.).

[189] "выступления" (англ.).

[190] попечители (англ.).

[191] "постоянная улыбка" (англ.).

[192] "депрессия" (анл )

[193] См рассказ-хронику Н.А.Тэффи "Городок": "Еще любили они творог и долгие разговоры по телефону. Они никогда не смеялись и были очень злы"

[194] Алекс Мэдсен "Сердца и умы" (англ.)

[195] "главного современника" (фр.).

[196] 1Кор.3:15

[197] знаке трансцендентности (англ.).

[198] работа (фр.)

[199] "…чтобы общественное согласие когда-нибудь возникло, мы должны научиться существовать полностью друг для друга…" (aнгл.).

[200] на север штата Нью-Йорк (англ )

[201] См.: 3Цар.19:12

[202] напрасная страсть (фр.).

[203] Prophetic (англ.) - пророческий.

[204] Возврат к нормальной жизни (англ.).

[205] Anglican/Orthodox Fellowship of St Alban and St Sergius - Англикано-Православное содружество св. Албания и преп. Сергия

[206] Один за другим - лучезарные дни (фр.)

[207] почетного клира (англ.).

[208] санаторий (фр.).

[209] Слова протопопа Савелия Туберозова, героя романа Н.С.Лескова "Соборяне".

[210] конференцией женщин в Св.-Владимирской семинарии (aнгл.).

[211] Джессику Митфорд ( "Американский подход к смерти") "Старый добрый конфликт" (англ.).

[212] Энн Дуглас "Феминизация американской культуры" (англ.).

[213] "Il n'y a de vrai que le balancement des branches mis dans le ciel" - "Правда только в качании веток на фоне неба" (Жюльен Грин) (фр.).

[214] См. Мф.12:37.

[215] "перемене жизни" (фр.)

[216] капелланам, военным священникам (англ.).

[217] священников (англ.).

[218] "кто бы мог подумать " (aнгл.).

[219] "приручении смерти" (англ.).

[220] "опять то же самое" (англ.).

[221] 1Кор.7:31

[222] фланирование, гулянье (фр.).

[223] неподвижного времени (фр.).

[224] Ин.8:32.

[225] исследовании (англ.).

[226] "Царство и изгнание" (фр.).

[227] Момент, который трудно пережить (фр.).

[228] рождественские колядки (англ.).

[229] тепло и уютно (фр.).

[230] Из стихотворения В.Соловьева "Бедный друг, истомил тебя путь...".

[231] "Смысл тревоги" Ролло Мэя (англ.).

[232] Anxiety (англ.) - тревога, беспокойство; мед. патологическое состояние тревоги, беспричинного страха.

[233] Поль Валери: "Любой взгляд на вещи, который не странен, неверен. Если что-либо реально, оно может только потерять свою реальность, превратившись в нечто знакомое и обычное. Размышлять в философии - значит возвращаться из обычного к странному и в странном встречать реальное" (фр.).

[234] "Убитые вещи" (фр.).

[235] "опыты" (англ.).

[236] "духовности" (англ.).

[237] "Культуру нельзя выдумать" (фр.).

[238] Из стихотворения Е.Баратынского "Молитва".

[239] К.С.Льюиса "Радостный христианин".

[240] "…что такое анликанство, как не приспособленное к английскому темпераменту христианство - невозмутимое, благовоспитанное, прекрасно себя ведущее в часовне Оксфордского колледжа? Льюис - мастер уговаривать не до конца уверенных хорошего человека, который хотел бы быть христианином, но спотыкается о свой разум… Льюис всегда укрепит сомневающегося, обратит душу, готовую обратиться… И все же радость существует, и должен же существовать ее источник. Когда мы найдем источник, который есть Бог, нам, возможно, уже не нужна будет радость. То есть до тех пор, пока мы не перейдем к "серьезному бизнесу" Рая…" (англ.).