Прот Александр Шмеман

ДНЕВНИКИ

1973-1983

(Москва: Русский путь, 2005)

1978

* Вторник, 3 января 1978

Новый год встретил нас морозом, снегом, солнцем. Все эти дни дома, в лености и безделии, которые начинают мучить мою совесть.

Читаю книгу покойного М.Н.Эндена "Raspoutme ou la fascination" [1], книгу умную, спокойную, доброжелательную, но потому и особенно рельефно являющую весь ужас последних лет Империи. И опять меня больше всего поражает и "сражает" сила этой темной религиозности, власть, так легко получаемая всякими псевдомистиками, шарлатанами, самозванцами, этот якобы "религиозный" подход к миру. Впечатление такое, что ни от чего не отрекается человек так легко, как от ума, рассуждения, подвига проверки, трезвости, "различения духов" [2].

До этого перечитывал (попались под руку) "Опавшие листья" Розанова. В чем-то он меня отталкивает, но как часто и восхищает (страницы о Леонтьеве, Гоголе, Толстом, об "интеллигенции" и т.д.) Чуждо мне в нем все, что касается пола: тут какая-то одержимость.

Также письма С.S.Lewis. Но тут нужны выписки (книга осталась в Крествуде).

* Среда 4 января 1978

С.S.Lewis "Letters of С.S.Lewis" [3] (Harvest Book, Harcourt Brace lovanovich, 1975)
P.176: "Mark my words you will presently see both a Leftist and a Rightist pseudo-theology developing - the abomination will stand where it ought not..."
P.179: "Lord! How I loathe great issues. How I wish they were all adjourned sine die. "Dynamic" I think is one of the words invented for this age which sums up what it likes and I abominate..."
P.181: "...I think that the sweetly-attractive-human Jesus is a product of 19^th-century skepticism, produced by people who were ceasing to believe m His divinity but wanted to keep as much Christianity as they could..." P 195: "...what really worries me is the feeling (often on waking in the morning) that there is really nothing I dislike so much as religion - that it's all against the gram, and I wonder if I can really outgrow it?.. If our faith is true, then this is just what it ought to feel like until the new man is full grown..."
P.228: "...the subordination of Nature is demanded if only in the interests of Nature itself All the beauty withers when we try to make it an absolute Put first things first, and we get second things thrown in, put second things first and we lose both first and second things..."
P.268: "Well, let's go on disagreeing but don't let us judge. What does not suit us may suit possible converts of a different type. My model here is the behavior of the congregation at a Russian Orthodox service, where some sit, some he on their faces, some stand, some kneel, some walk about, and no one take\ the slightest notice of what anyone else is doing. That is good sense, good manners, and good Christianity. "Mind one's own business" is a good rale in religion as in other things..." [4].

Номер "Русской мысли" со статьями о Галиче и Набокове. Об этом последнем: Вейдле, Каннак, Бахрах. Но все как-то случайно, "marginal" [5]... Нет сейчас "за рубежом" кого-то, кто сказал бы то, что нужно, на глубине и "с властью"... Что касается статей о Галиче (Максимов, Плющ...), то в них та "тональность", присущая всему, что пишут "третьи", которая все-таки всегда отдает пропагандой, нажатой педалью Между тем как ясно, что Набоков - явление исключительное во всех смыслах этого слова и что именно исключительность его следовало бы попытаться понять и объяснить - себе в первую очередь.

Кончил Распутина. Благородство, подлинная "порядочность" Эндена. Та доброжелательность ума, соединение ума, совести и правдивости, которые все больше и больше кажутся мне единственным мерилом, и условием, и сущностью "христианского подхода" к чему бы то ни было... С необычайной силой пережил снова ужас обреченности России, ужас "искренней" слепоты Государя, болезни императрицы, мелкотравчатости интеллигенции и т.д. Все это давно известно, но Энден показывает все это необычайно убедительно, ибо изнутри видит правду и неправду каждой из действовавших тогда сил. Один из самых убедительных его выводов, правда русской монархии, неправда "абсолютизма", навязанного ей Петром и ее погубившая. Вот уж действительно - tout se paye [6]...

* Четверг, 5 января 1978

Первым делом новоизбранного нью-йоркского мэра Коча был "указ", запрещающий городскому управлению какую бы то ни было дискриминацию против гомосексуалистов. Восторг "Нью-Йорк тайме": "a new climate!" [7]. Сейчас, по дороге из Нью-Йорка, слушал радио. Тоже восторг, с придыханием, с похвалами мужеству (!) мэра и с громогласной риторикой о свободе, правах и т.д. Терминология выкристаллизовалась: речь идет о "sexual orientation", "sexual preferences" [8] - и все... Точно о праве предпочитать кофе или чай... Страшно более всего за ту самую "свободу" и "права", во имя которых все это говорится и делается. Мужество! Наоборот: "свободный" мир все больше и больше пропитан страхом, конформизмом, почти террором. Самое страшное то, что уже сейчас каждый, кто выступает против, автоматически воспринимается как идиот, фашист, ихтиозавр... Мне всегда казались скучными преувеличениями все вопли о "закате Запада". Увы, я и сам начинаю думать, что этот закат, это гниение действительно налицо и ускоряются в своих темпах. Когда защита неправды звучит как защита правды, как возвышенная проповедь, когда, иными словами, черное провозглашается белым и наоборот, - совершается грех. И это значит - в саму ткань жизни входит и воцаряется смерть.

Первое письмо от Сережи и Мани из Иоганнесбурга, счастливое и "благополучное".

* Среда, 11 января 1978

Кончил книгу вл. Иоанна Шаховского "Биография юности". Удивительная книга, удивительный человек, всю жизнь проживший в каком-то безоблачном, счастливом романе с самим собою, в никогда не дрогнувшем убеждении, что он обо всем судит "духовно". Нестерпимая для меня "литературность" этой духовности. Это почувствовал и хорошо выразил К.В.Мочульский, письмо которого приводит Шаховской (стр.250):

"...Вы скажете, что о некоторых вещах нельзя говорить просто и ясно, - и я Вам отвечу, что в таком случае я предпочту об этом вслух совсем не говорить. Намек и недоговоренность мне не по душе. Усложненность мне всегда кажется произволом, ибо простота - величайшая трудность - и недостаток ее - неудача или ошибка...

Чем больше я вчитываюсь в Ваши письма, тем больше недоумеваю. Откуда у Вас эта сложная, запутанная фразеология, почему Вы с ней не боретесь? Почему Вы как будто любите Ваше, как Вы выражаетесь, "косноязычие"? Символизм необходим как ступень, но останавливаться на ней нельзя. Подлинный мистический опыт никаких символов не знает - ибо он чистейший и полнейший реализм. Двух миров не существует для верующего человека - есть только один мир - в Боге, и это просто и реально. Зачем же говорить загадками, да еще в стиле германской идеалистической философии?"

Милый Константин Васильевич! За эти строчки хочется руки ему целовать. Но его давно нет, и вот, только прочтя это письмо, так ясно вспомнил его - в Богословском институте, в "кружке" матери Марии, маленького, хрупкого, радостного... Где-то у меня должно храниться письмо, написанное им - из больницы уже - к моей свадьбе. Читаешь эти слова - еще неверующего человека - и стыдно становится не только за Шаховского, а за весь поток той мутной, горделивой "духовности", что замутняет собою это "реально и просто".

В прошлое воскресенье у Л.Д.Ржевского. Андрей Седых, художники Голлербах и Шаталов, поэтесса Валентина Синкевич, П.А.Муравьев, жены и какие-то еще "литературные" дамы - среди них сильно постаревшая С.М.Гринберг. Давно-давно не был в этом мире, который тоже живет, суетится, "творит", обсуждает... Мир, в основном, "второй" эмиграции. Чтенье стихов, рассказов. Ржевский - "мэтр", Седых - "генерал". Сидел, разговаривал, думал: так, в сущности, было всегда: "салоны", уют мягкого света, тепла, маленького "микрокосма". И в скольких таких "микрокосмах" я чувствую себя одинаково "своим" и "чужим". Радость от того, что пришел, но и радость от того, что уйду.

Только что звонил во Францию B.C.Варшавскому. Ему 19-го предстоит open heart surgery [9], и, по словам Тани Терентьевой, положение серьезное. Кто знает - может быть, последний мой разговор с одним из самых светлых людей, встреченных мною в жизни... И сразу о - для него - главном: о Буковском, о Максимове, о новом журнале, от участия в котором Варшавский отказался, об испанском короле... Кругом смерти и смерти, а вот так не хочется, чтобы он умер...

Новый "Континент" (14). Скучно, барабанно, митингово. И все кого-то журнал "приветствует" (кардинала Слипого на этот раз!), и что-то все "декларирует", и раздает медали. Примечательны: статья некоего Алексея Лосева о Бродском и, конечно, сам Бродский... Но и то и другое все больше идет в какую-то "заумь", в ту "усложненность", о которой говорит Мочульский. Ни сердце, ни ум не вспыхивают той радостью, что дает чистая поэзия.

Страшный мороз, солнце и ветер.

* Четверг, 12 января 1978

Завтрак, вчера в Biltmore, с Виктором Соколовым, "диссидентом", которого я встретил в прошлом году в Калифорнии у о.Г.Бенигсена. Умный, живой, тоже стремится к богословию, к Церкви.

В "Le Monde" интервью Simone de Beauvoir: главная трагедия женщины - ей не дают работать. В этом отношении в СССР лучше - там ей дают работать... Ну что после этого думать об интеллигенции вообще, левой и французской в частности?

* Воскресенье, 15 января 1978

Чтение во время week-end'а книги 3.Гиппиус "Живые лица" (I-II). Больше всего поразило, что на протяжении всех этих страниц ни разу не употребила она женской глагольной формы: я "видела" или "думала" и т.д. Что это - manie'risme [10] или что-то другое9 Книга эта мне не кажется замечательной, но иногда отдельные мысли или фразы хочется запомнить, особенно о Вырубовой ("Маленький Анин домик").

"При дворе" (стр.126):

"...своя среда... Мещанская? Не знаю, во всяком случае, потрясающе некультурная, невежественная".

* Понедельник, 16 января 1978

Кончил "Живые лица" Гиппиус. Нет, все-таки по-своему замечательная книга. Чтобы остаться в той же, так всегда меня интересующей, атмосфере, перелистывал "Неизданные письма" Цветаевой. Всегда страшная к ней, к ее беззащитности жалость. А вместе с тем сильное отталкивание от всего ее стиля и тона. Мне не по душе вечный ее напролом. А также постоянная игра словами, ее, хотя и действительно потрясающий, но мне как бы подозрительный, "словесный дар", чуть ли не какая-то поэтическая "глоссолалия". Я понимаю теперь, что это же самое меня отталкивает в раннем (да и не только раннем) Пастернаке. Ее искусство не имело в себе смирения, настоящего, Божественного смирения. Она словом "владела", над ним "владычествовала", как именно владычества хочет она и над своими корреспондентами. Она им целиком, без остатка отдается, но с тем, чтобы они не только так же отдались ей, а изнутри ей, ее любви, ее "напролом" подчинились. И, однако, какая во всем этом жалость, как ее бесконечно, безмерно жалко.

Искусство самоутвержденья, искусство - власть над словом, искусство без смирения. В другом "регистре" - это также Набоков. И потому искусство таланта (который все может), а не гения (который "не может не..."). В Набокове, может быть, и был гений, но он предпочел талант, предпочел власть (над словами), предпочел "творчество" - служению. Кривая таланта - от удачи к неудаче ("Ада", поздний Набоков, которому так очевидно нечего больше сказать, ибо все возможные - в его таланте - удачи исчерпаны). Гений, даже самый маленький, ибо гений совсем не обязательно "огромен", - от неудачи к удаче (по-настоящему чаще всего - посмертной, ибо требующей отдаления или даже, по "закону" или "пути зерна", - смерти и воскресения...). В Цветаевой гения, пожалуй, и не было. Но был огромный талант, и отсюда - психология всесилия, вызова, требования, самоутверждения (не как человека, а как поэта), бескомпромиссности (утверждения несомненной правды своего искусства при слепоте к "искусству правды"). Цветаева любила в себе свою "стопроцентность", "жертвенность", "безмерность" и, в сущности, не признавала за собою - поскольку абсолютно отождествляла себя, и, наверное, справедливо, с поэтом в себе - никаких недостатков. И потому виноваты (в ее тяжелой жизни, в невозможности из-за этого творить и т.д.) всегда были Другие. В отличие от Блока, от Ахматовой, она - человек без чувства вины или ответственности (кроме как за правду своего искусства, его подлинности, а не "подделки"). Те берут на себя - Россию, мир, революцию, грехи и т.д., Цветаева - нет. Поэтому Блок, Ахматова, даже погибая, побеждают, преображают своим творчеством тьму и хаос. Цветаева гибнет пораженная. В трагедии Блока, Ахматовой, Мандельштама - есть торжество. В гибели Цветаевой - только ужас, только жалость, победа бессмысленной "Елабуги". А Набоков, тот даже не "гибнет". Его гибель - это тот мертвый свет, который навсегда излучает его искусство.

* Среда, 18 января 1978

Продолжаю читать письма Цветаевой. И отказываюсь от позавчерашних "рассуждений". Только жалость, только ужас от этой замученной жизни...

Два дня бешеной работы в семинарии: в понедельник 23-го начинается новый семестр. Мелочи, заботы, но тут же и несчастные любви и т.д. Одно расписание лекций стоило нескольких часов... Вчера днем и вечером - снежная буря. Ночевал в Крествуде, "богословствовали" с Томом [Хопко].

* Пятница, 20 января 1978

Ужин вчера с Григоренко, генералом, и его женой Зинаидой Михайловной, у сына Андрея. Впечатление: очень хорошие русские люди, светлые, честные, мужественные. Если таких много в России - должна быть надежда. Негодуют на свары среди эмигрантов, но сами бранят "Континент"... Так и не понял за что..

Снежная буря, настоящая вьюга. Вчера поздно вечером ждали с о.К.[Фотиевым] поезда на [надземной] станции метро в Квинсе. И вдруг такое странное чувство, своего рода bliss [11] - от этого заснеженного города, фонарей, скрипа лопат, очищающих с тротуаров снег.

Все эти дни - работа: "Таинство возношения". И, как всегда, - другое самочувствие, постоянная внутренняя работа мысли.

* Суббота, 21 января 1978

Дома, в Нью-Йорке. Город занесен снегом. Вчера не было никакого движения автомобилей, и масса детей на лыжах и в салазках посередине улиц. Праздник в воздухе.

Только что ходил выкапывать нашу машину. Возвращаясь, почти прямо напротив нашего дома вижу полицейские машины, ambulance [12], толпу. Оказывается hold-up [13]. Выносят старика-владельца всего в крови, с простреленным лицом. И праздник солнечного снежного дня меркнет в этом ужасе бессмыслицы, жестокости, зверства.

Эти два - неожиданных - дня затвора, тишины - провожу в работе ("Таинство возношения"). Пишу, как всегда, мучительно, переписывая по десяти раз. Но вот что всегда меня удивляет: сажусь, как будто зная, что я хочу сказать; говорю, однако, всегда другое, не то или, во всяком случае, совсем по-другому. Точно только в писании, в выражении открывается мне то, что я хочу сказать. Так же, но в меньшей мере, и с лекциями.

Разговор с Иоганнесбургом, с Манюшей. Все хорошо.

В письмах Цветаевой. О крестинах ее сына Мура, в Духов день 1925 года о.С.Булгаковым.

Стр. 182: "Чин крещения долгий, весь из заклинания бесов, чувствуется их страшный напор, борьба за власть. И вот церковь, упираясь обеими руками в толщу, в гущу, в живую стену бесовства и колдовства: "Запрещаю - отойди - изыди". - Ратоборство. Замечательно. В одном месте, когда особенно изгоняли, навек запрещали (вроде: "отрекаюсь от ветхия его прелести"), у меня выкатились две огромные слезы - не сахарные! Точно это мне вход заступали, в Мура. Одно Алино замечательное слово накануне крестин: "Мама, а вдруг, когда он скажет 'дунь и сплюнь'. Вы... исчезнете?" Робко, точно прося не исчезать. Я потом рассказывала о.Сергию, слушал взволнованно, может быть, того же боялся? (На то же, втайне, надеялся?)".

Цветаева отождествляла себя с Романтикой (большая буква - ее, в письме на стр.187: "...от всей Романтики и последнего (в этой стране все - последнее!) глашатая, нет, солдата ее - меня". Но Романтика - это одна сплошная душа, но без Духа, и потому беззащитность души - при всем ее свете - от тьмы и бесовщины. Может быть, именно это она и почувствовала во время крестин сына. Тоже в письмах где-то пишет, что 16-ти лет заставляла икону Николая Чудотворца - портретом Наполеона (!!!). Тяга на дерзание, на пересечение черты: верный признак "тьмы".

* Понедельник, 23 января 1978

Сегодня - прием и молебен в Syosset. Во время молебна вдруг поразил солнечным лучом светящийся, горящий позолотой подсвечник. Словно - вещи молча говорят нам, напоминают о чем-то, показывают. И так как время тут ни при чем - всегда это явление - мимолетное - вечности.

Письма Цветаевой к Пастернаку. Как можно так писать и как "стыдно", должно быть, такие письма получать? Сплошной вопль, до предела нажатая педаль. Бедная женщина... При чтении этой книги все время вопрос: почему на долю одних выпадает столько трудностей, такая беспросветно тяжелая жизнь, а другим - нет? Ведь, в сущности, ей так мало нужно было, но вот даже этого мало никогда, ни на день ей не было дано. В чем здесь доля - не "вины" ее - а отсутствия в ней чего-то и, одновременно, присутствия! Отсутствия чувства меры, того приятия жизни - то есть повседневности, которое необходимо для победы над ней, присутствия пафоса, требования, "бескомпромиссности" и потому своего рода мании преследования. Одно дело говорить правду и, если нужно, "страдать" за нее. Другое - "лезть на рожон", "резать правду-матку" (или то, что - в данную минуту - ею считаешь) и видеть в каждом несогласном - врага. А М.Ц. вся во втором варианте. Все так преувеличенно, так громко, так "нарочно", что люди - так мне кажется - поневоле от нее бежали, а она переживала это как одиночество и травлю.

Сегодня в Times постановление какой-то study group [14] Пресвитерианской Церкви - рекомендация рукоположения гомосексуалов.

Суматоха в семинарии - регистрация на весенний семестр.

* Вторник, 24 января 1978

Цветаева:

Стр.450: "...замечаю, что ненавижу все, что - любие: самолюбие, честолюбие, властолюбие, сластолюбие, человеколюбие - всякое по-иному, но все равно. Люблю любовь... а не любие. (Даже боголюбия не выношу: сразу религиозно-философские собрания, где все что угодно, кроме Бога и любви)".

Кончил эти письма, и чувство, что редко приходилось читать такую трагическую книгу. История утопающей на глазах у всех... И второе чувство: письма эти устанавливают живую личную связь. Уже в воскресенье - как-то естественно, ненарочито - помянул рабу Божию Марину на проскомидии. Вот уж действительно к ней можно отнести слова молитвы: "покоя, тишины...".

"Мания величия" не у нее, а у ее искусства. Сама говорит - "le divin orgueil" [15]. В том-то все и дело, однако, что у Бога нет orgueil... И потому и в поэзии ее - самое слабое, как раз, все большое - поэмы: "Перекоп", "Крысолов". А подлинное и хорошее - стихи (лирика), проза и вот письма.

* Среда, 25 января 1978

Снег. Дождь. Оттепель. Невероятные лужи, вроде потопа. Ездить по улицам почти невозможно. Всегда удивительно, как просто вот такая погода "ни во что вменяет" наше хрупкое благополучие, всю ту "полированную", по видимости - без сучка и задоринки, жизнь, которую устроили себе люди.

* Пятница, 27 января 1978

Хожу смотрю на людей и удивляюсь тому, как много из них не имеют никакого "выражения лица", потому что лицу их абсолютно нечего выражать.

Отец П.Лазор докладывает мне сегодня о катастрофе с С., которой следовало ожидать. Все та же "проблема" гомосексуализма. Выбрасывать на улицу? Пихать в тьму и отчаянье? Длинный разговор с ним сегодня. Решение нужно будет принять в понедельник.

Первая лекция, и сразу чувство, что вернулся к своему делу, к моему "devoir d'etat".

Анализ в [журнале] "Nouvel Observateur" итальянских террористических банд, которым "ничего не остается, кроме ненависти и убийства". Но почему эго всеми абсолютно на веру принимается - "ничего не остается"? Что, над ними - солнце не светит, трава не растет, не живут люди, нельзя любить, радоваться, печалиться? Вот плоды преступного кретинизма нашего века - сначала создали этот культ "молодых", потом из них же монстров.

В том же номере большая анкета о Католической Церкви во Франции, то есть на деле - о ее распаде и "выветривании". И не знаешь, что хуже - священник-коммунист или священник-интегрист?

Только что сопровождал митр. Феодосия к [греческому] архиепископу Иакову. В Константинополе, по словам этого последнего, осталось пять-семь тысяч греков! Но и эти постепенно уезжают. Неужели нам суждено быть свидетелями конца "Константинополя"? А православные все [говорят]: "древние восточные патриархии..." Все Православие точно зачаровано поистине вселенским "градом Китежем". Вдруг стало ясно: все ставят на "духовность", но умирает-то то, что для христианства главное: Церковь. Удивительно: именно "духовные" начали расшатывать Церковь. Они отвергли Евхаристию как таинство Церкви ("недостойны!"). Они свели Церковь к религии, а религию к себе... И мир остался без Церкви, или, вернее, - с разными ее остатками: "национальными", "этническими", "обрядовыми" и т.д.

Письмо от мамы. Она переезжает в [старческий дом] Cormeille en Parisis.

* Каир. Пятница, 10 февраля 1978

Первое утро в Каире. Еще ничего не видел, кроме отеля, о котором ниже... Зато вчера - между аэропланами - пять часов в Риме. После нью-йоркских сугробов - мягкий, прохладный, солнечный, словно в дымке, день... Все подлинно "лучезарно". Приехал около одиннадцати утра на San Pietro и оттуда начал свое бродяжничество. Через Тибр по мосту Am ела на любимейшую piazza Navona, затем по маленьким уличкам на piazza di Spagna... Завтрак в полутемной харчевне. И дальше, все пешком, через весь город, обратно на станцию. Постоял у пустого Foro Trojano. Авентин... Как в сказке: вдруг - из ничего - пять часов в Риме...

Страшное уродство предместий по дороге с аэродрома. Уродство всего, что не прошлое: как это, в конце концов, - страшно. Словно безудержный рост некоего рака, чего-то смертельного. И вдруг среди этого уродства (особенно ужасны "кладбища" старых автомобилей) старая огромная церковь, и она кажется "заплаканной", безнадежно ненужной в своей истлевающей красоте... Так же и люди. На лицах старых или пожилых - печать человечности, присущей человеку печали, заботы. И рядом кошмарная молодежь... На piazza Navona двое таких гомункулов требуют (именно требуют, не просят) сто лир. Не дал.

В десять часов вечера прилет в Каир. Повсюду - полуоборванные, неряшливые солдаты с ручными пулеметами. Смесь тревоги и беспечности в воздухе. Впечатление такое, что, если бы кого-нибудь в толпе вдруг схватили и расстреляли, это было бы "в порядке вещей". В темноте из автомобиля мало что видно. Но то, что видно, напоминает Дамаск. Беспорядок, грязь, какие-то одновременно как будто и новые, и рассыпающиеся здания. Все полунищее, после Америки с ее сплошной тратой... Отель, мебель, простыни... Но арабы, подающие завтрак (в своих арабских костюмах), по-детски приветливы и дружелюбны.

Только что (в девять часов утра), в ожидании моих коптских хозяев, прошелся по кварталу. Как это описать? Прежде всего, снова бросается в глаза чудовищное уродство бесформенных бетонных желто-грязных домов, которыми застроен весь город. Удручающая грязь, пыль, беднота. Половина людей (бегущих куда-то непрерывной волной) - в "бурнусах", другая - в бедном и дешевом "западном" обличье... И как все бедно! Торжество - в витринах - ужасающего "консюмеризма". Жалкий, бездушный, безвкусный "Запад" на нищем "Востоке". Несутся расхлябанные автобусы с грудами людей. Какой-то гигантский Бронкс, но залитый солнцем... В Каире - говорит мне вчера коптский епископ Самуил, встречавший меня, - восемь миллионов жителей. Ясно, что прокормить их может только "западное" (техника и т.п.). Но, кормя, убивает душу, превращает вот в эту бесформенную, кишащую толпу и вдобавок хочет, чтобы была "демократия". Это, пожалуй, мое первое соприкосновение с damnes de la terre [16]. И страшное чувство, что все это не может, рано или поздно, не броситься крушить "Запад", то есть - обманувшую мечту. Старый "неподвижный" Восток умирает - просто от количества. И заменить его в сознании людей способна только утопия. А она - обман... Страшно...

Что обо всем этом, что всему этому должно было бы сказать христианство?

И какими смешными, после этой всего лишь десятиминутной прогулки по Каиру, кажутся рассуждения американских либералов о "the poor" [17] и "the minorities" [18] в Америке, а французских левых о невыносимости жизни и необходимости "changer la vie" [19]...

Быть может, если бы социализм не был верой в самого себя как в Царство Божие, он мог бы быть ответом. Мне кажется, что именно недолжная в нем вера в самого себя, самоуверенность превращает его неизбежно в тоталитаризм. Правда социализма в его ненависти к "наживе" как основному двигателю жизни. Неправда - в идее коллективной наживы, то есть в "материальности" конечной цели, в подчинении ей человека, в отрыве его от вечности...

* Суббота, 11 февраля 1978

Погружение - вчера и сегодня - в совсем незнакомый мне мир коптского христианства. И я должен сразу же выразить свое главное впечатление: c'est edifiant и c'est vivant [20]...

Я помню свое ужасное впечатление от посещения в 1971 году Антиохийской Патриархии в Дамаске, а до этого - в 1966 - Иерусалима, Стамбула. Афин... Всегда это унылое чувство пережитка, номинализма, угасания, скованности прошлым, всей этой "церковности" как existence of a non-existent world [21]. Безжизненные иерархи. Страх. Ложь, коррупция. "Византинизм".

И вот встреча в прошлом году в Лос-Анджелесе с папой Шенуди III, патриархом Коптской Церкви. Впечатление сразу же подлинности, жизненности, духовности, открытости. А теперь в Каире - встреча с самой коптской peaльностью. Их, коптов, в Египте около семи миллионов! И эта Церковь, несмотря на века гонений (византийских, арабских, турецких), несмотря на окружающее ее море Ислама, на одиночество, на весь духовно-политический хаос Ближнего Востока, - жива и возрождается! Какой урок тоскливым византийцам, всему "греческому раку" на теле Православия!

Утром - длинный прием у Шенуди. Сразу о главном - о Церкви, о путях к единству, о миссии, об Африке, о молодежи... Осмотр грандиозного нового собора, семинарии, типографии, недостроенного "папского дворца". Много безвкусия, но это от веков гетто, которое стихийно преодолевается изнутри...

Вечером нечто поразительное. В битком набитом соборе семь тысяч человек слушают - как и каждую пятницу - патриарха. Перед ним на маленьком столике сотни бумажек с вопросами. Он выбирает пять-шесть и отвечает, поразительно по простоте и вместе с тем глубине (о смысле молитвы "Господи помилуй"; о смерти матери - где она теперь; пятнадцатилетней девочке: можно ли ей идти в монастырь; кому-то, кто обещал, если выдержит экзамен, работать в церковной школе и не исполнил своего обещания, и т.д.). Затем читает лекцию - об искушениях Христа в пустыне, и опять - подлинно, живо, пастырски, питательно... Где в Православии можно увидеть, испытать это: патриарха с народом, в живой беседе?

Днем до этого - пирамиды. Я рад, что поехал, - нельзя побывать в Каире и их не посмотреть. Но внутренне они на меня "не действуют". Умом понимаю их интерес, грандиозность, своеобразную красоту. Но для души - все это мертвое, не мое, прошлое, оторванное, туристическое. Жива, подлинна только пустыня. А пирамиды и сфинкс - мертвый памятник мертвой гордыни.

Сегодня зато день необыкновенный: посещение трех монастырей в этой самой пустыне, с фактически непрерванной традицией от Антония Великого, Макария Великого и т.д. Гробница Ефрема Сирина! Но самое поразительное, конечно, это то, что все это живет. Настоящие монахи! Да я отродясь только и видел, что подражание, игру в монашество, побрякушки, подделку, стилизацию и, главное, безудержную болтовню о монашестве и "духовности". Но вот они - в настоящей пустыне! В настоящем подвиге... И сколько молодых. И никакой рекламы, никаких брошюр о духовности. О них никто ничего не знает, и им это все равно. Все это просто ошеломляет. Тысячи вопросов в голове, но в них придется разбираться постепенно. А сейчас эта поездка в пустыню остается чем-то лучезарным...

* Воскресенье, 12 февраля 1978

Утром - старый Каир. Литургия в коптской церкви. Впечатление как бы мутное. С одной стороны - это несомненное "александрийство". Все "под покровом", сквозь покровы... Маленькие Царские врата и там, у престола, священник совершает нечто "потустороннее". Совершает необычайно медленно, под один длинный-длинный, совершенно неподражаемый напев молитвы... А с другой стороны - освежительное отсутствие "византинизма".

Коптский квартал в старом Каире: гетто - почти скрытые входы в храм. За этим - тысячелетняя отверженность, привычка "скрываться", жить в себе; тут, пожалуй, влияние и "пустыни", монашества. Все запущено.

Женский монастырь зато - тихий, солнечный, радостный.

Вокруг - старый Каир, описать который невозможно. Он одновременно и кишащий, бесконечно оживленный, но и как бы в этом кишении застывший, ибо неизменный.

После обеда длинная прогулка по Каиру под почти летним солнцем. Грязь, шум, "нагроможденность" этого города совершенно поразительны. И бедность, страшная бедность. Все чем-то торгуют, но как-то безнадежно, безучастно. Купят так купят, не купят так не купят. Чувство такое, что ни у кого нет никакой "проекции" в будущее (улучшение жизни и т.д.), ибо нет веры в него. Фатализм: привычной бедности? Ислама? Прожить день, посидеть, покурить, побеседовать. Бедность одежды. Повсюду сидят - даже просто на корточках - старые арабы как бы в каком-то столбняке. Но когда спрашиваешь, как пройти, - очень дружественны...

Другой, абсолютно другой мир. И не знаешь, правильно ли, нужно ли тянуть его в западную цивилизацию. Однако ясно, что без нее он просто помрет с голоду...

Все как бы без будущего - и арабы, и копты. Настоящее состоит в том. чтобы выжить. Понятно, почему лучшее уходит в монастырь. Мир - это "выживание". Какой уж тут "космизм", "эсхатология", "действие", "миссия"... В связи с этим - размышления об исламе, о роковом значении его в истории вообще, в истории христианства в частности.

* Понедельник, 13 февраля 1978

Вот и последний вечер, последний закат в Каире. И, как всегда, в душе - дымка грусти... Когда приезжаешь - считаешь дни до отъезда. А потом - как если бы все это - город с его непередаваемой атмосферой, люди, освещение - "пропитывает" собою душу... Я не хотел бы здесь жить. Я не люблю "Востока". Здесь с особенной силой чувствую, до какой степени Запад - моя родина, мой воздух. Рим, не говоря уже о Париже, мне духовно ближе, чем Афины, Стамбул, Палестина и, вот теперь, Каир и Египет. Я не верю в "восточную" мудрость, якобы недоступную Западу. И все-таки чувствую здесь прикосновение к чему-то важному и глубокому. Все-таки какая-то "мудрость" есть. Может быть, это сочетание бесконечной древности с детским восприятием сейчас, которого больше совсем нет у западного человека. Здесь есть время, на Западе его, пожалуй, больше нет. Здесь человек порабощен извне - но свободнее изнутри. На Западе он свободен извне, но порабощен всегда давящей его заботой. Здесь - "страшно" политически, но не страшно с людьми. На Западе - политическая security [22], но люди раздроблены, одиноки и им страшно друг с другом. Все это, возможно, поспешные обобщения. Не знаю, может быть... Но чувство такое, что нищая старуха в черных лохмотьях, просящая на тротуаре милостыню, не отрезана, как на Западе, от других людей. Она остается членом, частью общества. На Западе, где общество не органично (особенно в Америке), каждый все время делает нечеловеческие усилия, чтобы "держаться на поверхности", не утонугь, и это и есть забота. Там нужны деньги или успех. Или вернее - деньги как успех...

Но что будет с этим "Востоком", уже сдающимся, уже сдавшимся - изнутри - Западу? Был в гостях сегодня у "буржуазии" - доктора, профессора... И в них уже неудержимо проглядывает карикатура...

* Четверг, 23 февраля 1978

Вернулся в Нью-Йорк в прошлую пятницу - 17-го, после двух с половиной дней в Париже. Мама - в старческом доме. Пронзительная грусть и жалость, хотя "объективно" ей там хорошо...

Общение с Андреем. Наташей. Завтрак с Н.Струве и Машей в Латинском квартале. Прогулка по Парижу. Тюильри под снегом... Привычный, необходимый для меня выход из моей жизни, погружение в некое "инобытие".

Погружение здесь в вечно кипящую "деятельность".

Известие вчера о смерти B.C.Варшавского. См. запись 11 января - мой последний, "предсмертный" разговор с ним по телефону.

Хочу хотя бы только перечислить книги, прочитанные за эти недели: Э.Голлербах о Розанове; J.Lacouture о Leon Blum; J.Guehenno, Maurice Clavel -"Deux siecles chez Lucifer" [23], очень замечательная, по-моему; "Самоубийство" Алданова.

* Понедельник, 27 февраля 1978

Все эти дни - то есть с прошлой среды - "живу" с Варшавским. Перечел целиком его "Ожидание" и "Незамеченное поколение". Вот и видались мы с ним, после его отъезда в Европу, раз в два года, и почти не переписывались, а смерть его я ощущаю как действительно утрату... Думал вчера, в связи с этим: у меня, в сущности, очень мало друзей, a B.C. был несомненно другом, то есть кем-то, кто действительно стал частью моей жизни... Все обдумываю статью о нем для "Вестника". Перечитывая "Ожидание", думал: это удивительно хорошая книга и "с лица необщим выраженьем" [24], но как это показать и доказать? Полная и совершенно беззащитная правдивость, "сила, в слабости совершающаяся" [25]. Никакой подделки, никакого вопля, никакого самопревозношения.

Льяна уехала на три дня в Charleston, и сразу чувство одиночества, почти уныния. Весь вечер вчера не мог работать...

Уныние опять и от "мелочности" дел, которыми приходится безостановочно заниматься в семинарии, - ссор, интрижек, жалоб. Вот пели в субботу "На реках Вавилонских" - но кто слышит этот вздох? Всюду "инквизитор", только не великий, как у Достоевского, а маленький, самолюбивый, нервный, завистливый. Какое море недоверия, окапыванье в "своем".

И отсюда постоянный вопрос в душе: мое желанье уйти - что оно? Бегство с "поля брани" или же, напротив, шаг, от которого меня удерживает малодушие?

И вот как хорошо в эти дни мне было с Варшавским.

* Пятница, 3 марта 1978

Панихида вчера в храме Христа Спасителя по B.C.Варшавскому. Почти никого в темном храме. Седых с женой, Яновский с Изабеллой, Т.Г.Терентьева, Кондратьева, о.А.Киселев и милый Н.Н.Сусанин. Сказал слово. Потом о.К.Ф[отиев] и Таня Т[ерентьева] у нас на Парк-авеню на блинах. Грустное впечатление от о.К.

Сегодня "Новый журнал". Статья Вейдле о Набокове, правильная, но с "приседаниями".

Опять снегопад. Обычно в конце февраля - начале марта уже чувствуется что-то предвесеннее. В этом году - ничего. Все сковано морозом, грязной белизной многонедельного снега и вот этим снегопадом. И, как сказал бы Андре Жид, "absence de ferveur" [26].

* Воскресенье, 5 марта 1978

Крещение сегодня восьмилетней Лары Литвиновой, дочки Павла и Майи (дочери "Рубина" [27]), внучки наркоминдела Максима Литвинова, в ненависти к которому я был воспитан и который мне в восемь-девять лет представлялся чуть ли не рогатым животным. Лара сама захотела креститься...

Читаю толщенную книгу J.Lacouture о Le'on Blum. Все то же стремление - понять, почувствовать квинтэссенцию этой религии левого. Мне было тринадцать лет в год "6 fe'vrier" (1934), развития [во Франции] "Народного фронта" и т.д. Я был в корпусе, где мы со смехом пели песенку русского "шансонье" Павла Троицкого: "И зачем Леона Блюма родила мамаша Блюм?.." "Правизна" была в крови как нечто самоочевидное. Теперь она мне невыносима, но так же невыносима и "левизна". Между тем деление это, поляризация эта не умирает. Почему? В чем тут дело?

Одно мне ясно: прекрасна в мире только "неудача", только бедность, жалость, сострадание, уязвимость. "Доля бедных, превратность судьбы". И еще беззащитность - дети... Все жирное, самоуверенное, громкое и преуспевающее - ужасно... Думал об этом в связи с рассказом (странным) Вейдле в "Новом журнале" ("Белое платье"). Гениальный символ Достоевского: "слезинка ребенка". Это никогда не входит в "музыку правого" и, может быть, породило "музыку левого"... "Правое" несовместимо с сегодняшним Евангелием: "В темнице бех..." [28]. Левое несовместимо с молитвой благодарения: "Велий еси, Господи...".

* Вторник, 7 марта 1978

Прочел "залпом" присланную мне на отзыв диссертацию некоего Young о Федорове. Я продолжаю думать, что в его "проекте" воскресения или, может быть, лучше сказать, его захваченности воскресением (которое историческая Церковь действительно как-то "забыла") есть что-то бесконечно важное. Что-то тут было явлено, сказано Церкви, от чего нельзя отделаться иронией и сарказмом (Флоровский). "Мертвых воскрешайте" [29] - это все-таки что-нибудь да значит! Поэтому дефект и больше чем дефект Федорова не тут, а в его слепоте к эсхатологии, то есть в отсутствии в его видении Царства Божия: "И будет Бог всяческая во всем" [30], "Восстает тело духовное" [31]: весь вопрос, вся "проблема" (!) в том, что означает тут слово "духовное".

* Среда, 8 марта 1978

Федоров. "Воскрешение"... Всегда тот же вопрос: во что мы, собственно, верим, чего "хотением восхотели"? У Федорова так очевидно именно "хотение", чтобы вера двигала горами и воскрешала мертвых. Но почему всякое такое стопроцентное "хотение" как бы разрушает само себя, приводит к reductio ad absurdum? [32]

* Четверг, 9 марта 1978

Все эти дни недовольство собой - на глубине. Что я, собственно, "делаю" в жизни? В сущности - саркастически ворчу на всех "непонимающих", всех "делающих" не то. Однако никакого то я сам не делаю. Живу в какой-то постоянной "мечтательности", но пассивной, не активной. Ни молитвы, ни подвига. Искание "покоя". Лень... И когда все это чувствую, как вот в эти дни, и писать не хочется, столь очевидной становится ложь моей жизни. "Восстани, что спиши?.." И ведь действительно - "конец приближается" [33].

Продолжаю книгу о Блюме. 1936 год - который я так хорошо помню. Тот солнечный июнь, когда я ходил в [лицей] Carnot по гае Legendre мимо маленькой фабрики, а там шла gre`ve sur le tas [34] и висели красные флаги. И как все кругом меня и, следовательно, я сам животной ненавистью ненавидели Блюма и с восторгом повторяли слова Xavier Vallat: "...се vieux pays gallo-romain gouverne' par un juif..." [35]. А вот теперь читаю и сравниваю: Maurras (о нем я тоже недавно читал), радикалы, социалисты. И вся щедрость и сострадание были у Блюма, у ему подобных... Conge's paye's [36], сорокачасовая неделя казались концом мира. Но больше всего ужасает меня - ретроспективно - ненависть, казавшаяся не только оправданной, но и необходимой. И потом те же люди с восторгом приняли Гитлера. Но уже тогда - в сороковых годах - я стал что-то различать. И первое, что возникло в душе, в сознании, - это отвращение к ненависти, ко всяческим "непримиримостям". Я не стал ни на йоту "левым", но почувствовал непреодолимое отталкивание от всего "правого", от правой "ментальности", в сущности пронизанной ненавистью. И так оно продолжается и по сей день.

Как будто какие-то, почти незаметные, намеки на весну. Вчера ехал из Syosset (прием сербского епископа Cattor, заседание с Митрополитом, "дела"...) и смотрел на этот - уже весенний, уже с "обещанием" - закат за голыми, все еще заснеженными деревьями.

Пишу все это, чтобы оттянуть работу: писание скриптов...

* Вторник, 14 марта 1978

Второй день Поста и второй день некурения, и, Боже мой, как это мучительно, бесконечно мучительно. Странно сказать, но именно тут ощущаешь со всей силой смысл всего того в молитве, вере, христианстве, что выражено этим непрестанным "Господи, помилуй" в ответ на Христово "без Меня не можете творити ничегоже..." [37]. В каком-то смысле, хотя я никогда об этом не писал, курение уже давно составляет своеобразный "фокус" моей жизни, средоточие вопроса, как жить и т.д. Только курящие, и курящие, как я, на протяжении сорока лет, а в последние двадцать лет - по два пакета в день, повторяю - только вот такие курящие поймут, какая эта огромная и мучительная и решающая - нет, не "проблема", а тяжесть и как, на глубине, в подсознании, все с ней так или иначе связано

Закончил Блюма и все в тех же раздумьях начал Н.Guillemin "L'arrie`re-pense'e de Jaure`s" [38].

Письмо от Н.Струве. Копия письма к нему О.Клемана. Его - то есть Клемана - отказ выступать со мной на съезде РСХД в мае (из-за моего интервью в "Le Messager") и т.д. Очередная буря в стакане воды (парижском...). Но все же буря знаменательная. Засел за ответ Клеману. А тут надвигается синод - наш - и м[итрополит] Ф[еодосий] хочет "доклада"... И юбилей семинарии, и создание комитета помощи гонимым за веру. И мелкие, но липкие и неотлипающие "проблемки" в семинарии. И потому отчаяние... Зато службы, особенно псалмы! Вот уж действительно - из глубины!

* Четверг, 16 марта 1978

Вчера первая Преждеосвященная, до этого три дня исповедей и служб. Но все идет хорошо, и несколько раз подступала к сердцу та вот "полнота", объяснить, изложить которую невозможно, но которая одна только и убеждает...

Сравнительная неудача "левых" во Франции.

Израильское нашествие на Ливан.

Каким безумным все это кажется из глубины молитв, читаемых на Преждеосвященной Литургии! Но вот почему-то "не действуют" эти молитвы, и не действуют прежде всего на тех, кто их "охраняет" в мире. Я особенно сильно чувствую в эти дни, что евангельские выражения - "мир сей", "не от мира сего" - предельно конкретны. Вот я пишу - "не действуют". Но не действуют буквально в ту меру, в какую сама Церковь или христиане живут и действуют по логике "мира сего". Тогда все, сказанное ими в логике "не от мира сего", не действует, совершенно нейтрализовано. И это и в личной жизни, и в истории Церкви. Поскольку Церковь становится одним из "факторов", одной из составных частей "мира сего" (политики, национализма, игры "правого" и "левого", даже "религии") - ее подлинная message [39] не звучит, в лучшем случае, а в худшем - звучит как обман. Что такое "мир сей": это прежде всего расчет, вера в расчет, и это всегда "логика силы".

* Четверг, 23 марта 1978

Целая неделя - и абсолютное отсутствие времени. В воскресенье в Торонто (две проповеди, два доклада, вопросы и ответы...). Затем три дня - поездки в Syosset, на заседания синода. В промежутках лекции, и безнадежный, удручающий завал "дел" в семинарии.

Однако - урывками - чтение. В Торонто (в аэроплане, в кровати): Claude Mauriac "Introduction a une mystique de "enfer", затем H. Guillemm "L'arriere-pensee de Jaures"; наконец Cioran "Utopie et histoire" [40] - все три очень интересные. Записываю, чтобы не забыть...

* Понедельник, 10 апреля 1978

"Записываю, чтобы не забыть..." А вот теперь даже не записываю, хотя, казалось бы, и есть что записать. Но - раздробленность времени, в котором живешь, суета, безостановочно накатывающие маленькие дела и делишки, разговоры, заседания, телефоны... Это своего рода Кафка, только без жестокости, без таинственного обвинителя. Но то же чувство без вины виноватого (не успел, не сделал, не поговорил), и потому в промежутках - даже длинных - между этими "делами" бросаешься в какую-то нирвану, и прежде всего в чтение...

Все-таки - для памяти - запишу (записываю только то, что, по-моему, ложится на душу светом и благодарностью).

Два дня с Л. в Палм-Спрингс (29-30 марта). Удивленье, восхищенье цветущей (буквально!) пустыней.

Week-end затем в Калифорнии.

Прошлая суббота - в Вашингтоне, где все расцветает! 150-летие со дня рожденья Толстого, симпозиум в George Washington University.

Чтенье, в связи с Толстым, сборника статей 1912 года "О религии Льва Толстого" (Булгаков, Бердяев, Эрн и т.д.). Замечательно. Пожалуй, лучше не скажешь. Удивительно, однако, что сказанное и доказанное не действуют. Разговоры, обсуждения опять начинаются с азов. Внучка Толстого Вера Ильинична, крайне обиженная моим докладом: "Ведь он же проповедовал добро, верил в Бога, любил... а Вы..." Все просто: чудный, добрый старик, которого не понял "гадкий" Синод.

Горести [оо.] Вани [Ткачука] в Монреале, Алеши [Виноградова] - на 71-й улице, Лени [Кишковского] - в Sea Cliff. Всюду то же самое: животная, иррациональная ненависть русских не только, скажем, к английскому языку, к одному слову по-английски, но буквально к самому факту, что их куда-то зовут, к чему-то призывают, просят осознать... Эта жуткая, демоническая самовлюбленность. Отрицание всякого рассуждения, логоса, анализа.

Дима Григорьев, в Вашингтоне, рассказывает о России, куда он часто ездит. То же самое, животный национализм, животный антисемитизм. Всегда - мы, наше... Или же уж тогда - хула и самооплевание. Но вот и каемся мы "лучше всех". "Духовное возрождение", "очищенье страданием" и т.д. А на деле то, что ползет "оттуда", - непомерно жутко. И иногда, признаюсь, слушая рассказы Вани, Алеши, Лени об их "приходских собраниях", о воплях вроде: "Там, где дело касается национализма, касается нашей русскости, кончаются любовь и терпение..." (verbatim), хочется проститься со всем этим "вечным расставанием".

"А вы терпеньем, любовью, постепенно" (советы владык Ване, Алеше, Лене)

И никакой охоты со всем этим бороться (в "Новом русском слове"?!). Охота подальше уйти. И, мне кажется, не от малодушия, а от сознания невозможности - на этом уровне - даже намекнуть на то, "во имя чего" стоило бы бороться. Намекнуть на тайную, никогда не шумную радость, на тайную, никогда не показную красоту, на смирение, никогда не самовосхваляющее себя, добро. "Приидите ко Мне... и Аз упокою вы..." [41]. Как это совместить с безостановочно громыхающим: "Мы заявляем, мы требуем, мы протестуем..."

И как результат - слабость, лень, распущенность (во мне) и потому сознанье, что не мне говорить... Что-то "чеховское". Просто какой-то испуг перед "активизмом" (молодых в семинарии), от их жажды "пастырствовать", "руководить". У меня всегда чувство, что все это не нужно. Ибо если увидит человек то, что я называю радостью, или, проще, хоть чуть-чуть полюбит Христа (придет к Нему), то все это действительно ему уже не нужно. Если же нет - то все это ему и не поможет. Все начинается с чуда, не с разговоров Усталость от той возни, в которую превратилась Церковь, от отсутствия в ней воздуха, тишины, ритма, всего того, что есть в Евангелии. Может быть, именно поэтому я так люблю пустую церковь, когда она говорит самим своим молчаньем. Люблю ее "до" службы и "после" службы. Люблю все то, что людям кажется промежуточным (идти солнечным утром на работу, посмотреть на закат, "посидеть спокойно"...) и потому неважным, но которое одно, мне кажется, и есть та щель, через которую светит таинственный луч. Только в эти промежутки и чувствую себя живым, обращенным к Богу, только в них биение "совсем иного бытия" [42]... Чувствовал это особенно сильно на днях, стоя в гараже (мне чинили шину) и "созерцая" людей, которые, озаренные закатом, шли домой с работы с покупками в руках. Или еще раньше: мать с двумя мальчиками на Пятой авеню, все трое бедно, но "празднично" одетые. Вывезла показать им Нью-Йорк. Почему это так на меня действует, что мне, самому несентиментальному и равнодушному (Л. dixit [43]) человеку, хочется плакать? Почему я так твердо знаю, что тут я прикасаюсь к "последнему", к тому, о чем - вся радость, вся вера и обо что разбиваются все проблемы!

* Вторник, 11 апреля 1978

Семь часов вечера. Пишу после убийственно суетного дня в семинарии и перед - из последних сил - двухчасовой лекцией. "Проблемы", "ссоры" - и все в нашей маленькой, якобы христианской community [44]. Что всего сильнее в человеке? Замечаю это только сейчас, почти на старости, а так просто: самоутверждение, вот по Бобчинскому и Добчинскому: "Скажите, дескать, что есть Бобчинский..." А между "самоутвержденьями" - услада великопостных служб с "поклонами"...

* Среда, 12 апреля 1978

Начинаю писать, думаю о Варшавском. О "литературных влияниях" и сравнениях. Влияние: два имени сразу же приходят на ум - Толстой и Пруст. От Толстого: нравственная забота о правдивости, "интроспекция". От Пруста: острое чувство времени, поиски его "воскресения". Сравнение: Набоков. У Набокова литература - это как бы защита от пустоты, "наполняющей" мир и грозящей, нарастающей, наползающей отовсюду. Так что есть по-настоящему только то, что создает перо, хотя больше всего являет оно ту пустоту, на фоне которой создается, "есть" создаваемое пером. Кроме этой ослепительно отвлеченной точки, на которую направлено творческое fiat [45] писателя, ничего нет, "безвоздушное пространство". И созидание потому только подчеркивает, усиливает пустоту... У Толстого (и Варшавского) - наоборот. Все описываемое, творимое, напротив, проявляет - хотя бы и в одной точке - жизнь, мир. Набоков "подчеркивает" пустоту. Толстой - в одной "точке" всегда являет связанность всего жизнью...

Толстой, Пруст: творить можно потому, что все есть.

Набоков: творить можно потому, что ничего нет.

Там - любованье, тут - в конце концов - клевета.

Варшавский - это Толстой, "воспринявший" Достоевского (его "вертикаль") и Пруста (его "время", не космическое, как у Толстого, а антикосмическое, ибо - опыт умирания).

Тема - у Варшавского - рассеянности. Рассеянность - в "мире сем" - это ощущение другого присутствия, от занятости этим присутствием, от ожидания, что оно "прольется" в реальность.

У Варшавского - "аристократизм" демократии (отождествляемой псевдоаристократами с "плебейством" и потому "лижущими задницу" у любого диктатора). Варшавский - "рыцарь демократии", потому что для него она прежде всего утверждение личности. По Варшавскому - демократия совсем не однозначна с верой в "народ", не есть продукт "народничества". Она, напротив, от веры в дух и личность. "Формальные свободы" имеют смысл, как и их защита, только при вере в личность. Именно "коллективу" и "соборным личностям" они и не нужны.

* Понедельник, 17 апреля 1978

В пятницу вечером - Похвала Богородицы. В субботу - службы, а между службами ежегодный кошмар: налоги... Вчера после Литургии проехались с Л. в Wappingers Falls [к Ане]. Завтракали по дороге в каком-то family restaurant [46]. Пожилые пары. Воскресная тишина. За окном - весной светящиеся холмы, деревья. Всегдашняя радость от прикосновения к самой жизни. Может быть, усиленная тем, что в субботу провел некоторое время со студентами других православных семинарий - греческой, украинской, тихоновской. Эти подрясники, бороды, поклоны, вся эта игра в религию чем дальше, тем больше меня отвращают. Подделка, фальшь, да еще пронизанные страхом, неуверенностью... Бедные мальчики. Не в том трагедия христианства, что Христос проповедовал Царство Божие, а явилась Церковь, нет - ибо она для того и "явилась", чтобы возвещать и являть Царство Божие "дондеже приидет", а в том, что она стала самоцелью, перестала быть "явлением", то есть оторвалась от Царства Божия, и сакральность ее перестала быть эсхатологической. Спорят о "штепселях" и "подводке", "проводах", но не о том свете, для которого они только и существуют...

Перечел в эти дни "Жизнь Тургенева" Б.Зайцева. Неискоренимая любовь к XIX веку, как русскому, так и западному. Это эпоха, мне кажется, когда, с одной стороны, в первый раз забрезжил опыт, идея, желанье полноты (плод христианства) и когда, с другой стороны, полнота эта стала трещать по всем швам и распадаться. Наш век живет уже отказом от полноты, бегством каждого в свое - маленькое, ограниченное и потому "негативное", живет, иными словами, редукциями.

Пафос нашей эпохи - борьба со злом - при полном отсутствии идеи или видения того добра, во имя которого борьба эта ведется. Борьба, таким образом, становится самоцелью. А борьба как самоцель неизбежно сама становится злом. Мир полон злых борцов со злом! И какая же это дьявольская карикатура. Неверующие - Тургенев, Чехов - еще знали добро, его свет и силу. Теперь даже верующие, и, может быть, больше всего именно верующие, знают только зло. И не понимают, что террористы всех мастей, о которых каждый день пишут газеты, - это продукт вот такой именно веры, это от провозглашения борьбы - целью и содержанием жизни, от полного отсутствия сколько бы убедительного опыта добра. Террористы с этой точки зрения последовательны. Если все зло, то все и нужно разрушить... Допрыгались.

Пишу это (восемь часов утра), а за окном масса маленьких чистеньких, светловолосых детей идут в школу. В каком мире им придется жить? Если бы еще их заставляли читать Тургенева и Чехова. Но нет, восторженные монахини научат их "бороться со злом" и укажут врага, которого нужно ненавидеть. Но никто не приобщит их к знанию добра, не даст услышать "звуков небес" лермонтовского Ангела. Того звука, про который Лермонтов сказал, что он "остался без слов, но живой". Звук, который один, в сущности, и дает "глубину" нашим "классикам"...

* Четверг, 20 апреля 1978

Неожиданная, уже почти непривычная тишина и одиночество в нью-йоркской квартире... Во вторник вечером поездка в Bethlehem, Pa. Лекция, очень уютный вечер в семье профессора, у которого я ночую. А вместе с тем все разговоры вскрывают глубочайший "malaise" [47] школы, университетов как таковых. Точно перестало быть ясным, для чего они существуют, в чем их цель. Школа была, должна быть, с одной стороны, - включением новых поколений в живое преемство культуры, а с другой, конечно, и одновременно и включением их в свободу, в критическое искание истины. Но, мне кажется, именно этих двух функций теперешняя школа и не выполняет. Она перестала быть "бескорыстной" - бескорыстным вхождением в культуру, бескорыстным исканием истины. В ней все подчинено либо профессии, к которой она якобы готовит, либо же идеологии, которую она насаждает. Она требует очень мало знания и вместе с тем - со стороны студента - постоянного обсуждения того, чего он не знает. Небольшое знание, увенчанное дипломами, делает его претенциозным, обсуждение - самоуверенным, а увлечения и разочарования его неглубокими и фрагментированными. Школа без измерения глубины, готовящая людей, которые убеждены, что они могут взяться за что угодно.

Ужин вчера у Штейнов с милейшим Наумом Коржавиным. Опять раскаленная атмосфера горячих споров, обсуждение "Континента", Синявского и т.д. Слушая их, а до того читая "Русскую мысль", все больше убеждаюсь в "разнородности" России, к которым обращены - "первая" и "третья" эмиграции, а поэтому и в их чуждости друг другу. "Первая" эмиграция как будто ничего другого не делала, как помнила Россию. А вот "к расчету стройся" выходит, что это совсем не та Россия, к которой обращена "третья". И тут ничего не поделать, если только не перерасти всего лишь "обращенности" или "памяти", не отойти от своей России ради более глубокого спора, отнесения ее к тому, что выше, важнее, глубже всякой "России" и даже всех их вместе. Этого, однако, никто не хочет, ибо каждый в своей России и видит "абсолют". Пока люди считают, что можно и должно служить России или Украине или вообще чему угодно в мире сем, они все равно служат идолам, и служенье это - тупик...

* Великий понедельник, 24 апреля 1978

Лазарева суббота. Вербное воскресенье. Подъем, радость, чувство прикосновения, причастия к "единому на потребу". И, как особая милость, совсем исключительная лучезарность, солнечность, легкость этих двух дней, цветущих деревьев, пасхально радостных желтых форситий... В субботу после Литургии ездили на кладбище. Лазарева суббота - это больше чем какой-либо другой день, больше чем Пасха, - день для кладбища, потому что это день "общего воскресения уверения...". Вчера, между службами, весь день дома (хотя и с прогулкой вдоль Bronx River). Писал о Варшавском, как всегда, мучительно "рожая" тон, звучанье, ту невыразимую "суть", "выражением невыразимости" которой должна эта статья, или хотя бы я так надеюсь, быть... Вечером первая Страстная утреня. Единственное, что мешает "отдаться", - это чувство ответственности за все мелочи... В эти дни хочется полной безбытности или хотя бы облегчения груза жизни, а вот это-то и невозможно. Понимаю нутром чеховского архиерея, ставшего в предсмертном сне опять Павлушей, свободным ребенком. Но, конечно, соблазн этот не христианский - ибо настоящее христианство состояло бы в "одухотворении" груза, а не в раздраженном желании бегства от него...

Много исповедей в эти дни. Почему люди так неудержимо, так почти систематически, хотя почти всегда подсознательно, портят жизнь друг другу! Между тем это именно так, это - суть "зла", и это так потому, должно быть, что "порча" эта есть изнанка той любви, для которой создан человек. Именно потому, что он создан для любви, человек, выпадая из нее, продолжает быть "связанным" этой неразрушимой связью, только теперь уже не с ближними, а с врагами. Сущность падшего мира: вражда всех ко всем, питаемая жаждой, неизбывностью любви, обреченностью человека на любовь.

* Великий вторник, 25 апреля 1978

Пишу это, "отлынивая" от горы неотвеченных писем, на которые решил ответить, да вот - все никак не могу начать. Поехал для этого в семинарию. Не дали: два часа телефонов, разговоров, бесконечных "можно к вам зайти на минуту?"... Перелистал, ища в столе эту тетрадку, записи 1974 и следующих годов. Все те же жалобы на заедающую, уничтожающую меня жизнь, суету. Но это действительно страшное бремя моей жизни, и не знаю - как от него освободиться и нужно ли?..

Все эти дни тяжесть от исповедей, от невольного прикосновения к маленьким, но нудным "драмам", которыми, увы, изобилует семинарская жизнь. Есть, действительно есть в Америке какая-то подспудная, но все время прорывающаяся violence [48] наряду с детскостью, простотой и т.д. Страх? Самозащита в соревновании? Не дается тут тишина: "да тихое и безмолвное житие поживем...". Если человек гуляет, то потому, что ему это прописал доктор или он вычитал об этом в газете. В сущности - полное неумение наслаждаться жизнью бескорыстно, останавливать время, чувствовать присутствие в нем вечности... Американец, по-моему, боится довериться жизни: солнцу, небу, покою: он все время должен все это иметь under control [49]. Отсюда - эта нервность в воздухе... И тоже эта постоянная направленность внимания на других, какая-то слежка всех за всеми.

* Великая среда, 26 апреля 1978

Последняя Преждеосвященная, последние постные поклоны. Трехчасовая служба, но вот, только что, как будто начало "расплавляться" сердце, конец службы и... кабинет и одни за другими - Негребецкий и обсуждение деталей "юбилейного" банкета, коптский священник с женой (хлопочет о коптском студенте), телефоны: от Amnesty International [50]: просьба подписать что-то в связи с Аргентиной, от Bill Coffm'a (по тому же делу), Митрополит, канцелярия. И уже почти ничего не осталось от ритма, от света службы. В перерывах все пишу письма, а гора неотвеченных как будто не уменьшается... И вот уже четыре часа дня! Так, изнемогая, убегает время.

Письмо от Максимова, в ответ на мое с предложением статьи о Варшавском. Очень дружественное. Моя статья - пишет - привлечет к "Континенту" новых читателей, которых-де у меня в России великое множество...

* Великая пятница, 28 апреля 1978

Ожидание и исполнение. Кажется, никогда не кончится пост, не сдвинутся с места эти бесконечные сорок дней... Затем в Лазареву субботу - "несбыточной" кажется Пасха... Но вот всегда приходит и всегда застает врасплох. Вот уж действительно: "Се жених грядет в полунощи...". Чувство такое, что совсем и не ждал и не готовился, что все равно безнадежно вне чертога...

Великий четверг вчера - и всегдашнее чувство, что времени нет. Что это тот же самый Великий четверг, в который в детстве мы с Андреем шли по rue Legendre, а затем под распустившимися платанами Boulevard de Courcelles - на "Dam", или, может быть, еще более ранний... Что это не он к нам приходит, а мы возвращаемся к нему, снова в него погружаемся, что он снова дается, даруется нам. "И Я завещаю вам, как завещал мне Отец, Царство..." [51]. Что вся сила "литургии" Церкви именно в том и состоит, что она дает нам возможность этого возвращения, этого погружения... И, наконец, что "духовная" жизнь в том, чтобы там быть, а не только к "там" иногда, и притом символически, прикасаться... "На горнем месте высокими умы..."

Разговоры, в эти дни, с несчастными. В среду - с Д.Т., которую бросил жених, или, вернее, тот, о котором она думала как о женихе. Вчера с Г.Т. - в острой, страшной депрессии. Чувство полного бессилия, маловерия, невозможности помочь. Слова, теряющие всякий смысл и силу.

Смотрел сегодня на объявление о новом "высотном" здании, нарисованном Дали и воздвигнутом в Париже. Все из каких-то кубов и т.д. И в голову пришла простая мысль. В чем ужас нового искусства, архитектуры, живописи, литературы? Всякое, самое пошлое, самое "викторианское", сусальное, разукрашенное колоннами и амурами здание прошлого - все-таки "символично". Ибо даже пошлость относит к чему-то другому, карикатурой на что она является. Все все-таки, так или иначе, о другом. "Новое" искусство по-настоящему хочет только одного: эту "отнесенность", этот символизм разрушить или, точнее, - разоблачить. Оно как бы говорит: смотрите - за этим ничего нет. Это начал уже сюрреализм, который, хотя он очень много болтал о re^ve [52], на деле являл этот re^ve либо как абсурд, либо как грязь и бессмыслицу, как какой-то тусклый "зуд". Самый пошленький, самый слащавый романс таит в себе какую-то возможность. От него можно куда-то подняться, он все-таки "человеческий мир". От того, что порождает эти кубические дома, хода нет никуда. И я потому вспомнил об этом в связи с вчерашними разговорами, что тут все связано. Тупик такого рода несчастия - это то, что жертва его в наши дни сама себе все может объяснить, проанализировать при помощи "психотерапевтической" терминологии. Однако именно этот анализ, это мертвое знание о живом страдании и о реальном зле и делает исцеление невозможным. Ибо исцеляться-то "некуда...". А к старым, на самом деле вечным, живым и целительным символам доступ закрыла сама "религия". Страстная неделя стала "дискурсивным рассказом" о том, что две тысячи лет назад произошло со Христом, а не явлением того, что совершается сегодня с нами. Это византийское, риторическое "сведение" счетов с Иудой, с иудеями, наш праведный, "благочестивый" гнев, направленный на них... Как все это звучит жалко после первого Евангелия [53]. Великая пятница, день явления зла как зла, но потому и разрушения его и победы над ним, стал днем нашего маленького человеческого смакования собственной порядочности и торжества благочестивой сентиментальности. И мы даже не знаем, что мы, в конце концов, "упраздняем крест Христов".

* Светлый понедельник, 1 мая 1978

Пасха. Вчера, после пасхальной вечерни, в Нью-Йорке - у Трубецких и затем у Хлебниковых (из-за Ксаны). Там встречаю о. А. Киселева, который преподносит мне первый номер "Русского возрождения". Читал вечером в пасхальной усталости. Еще хуже, чем я думал. Хуже потому, что журнал пронизан некоей "подлинкой", так сказать, "инсинуацией". Это "анти-Вестник" прежде всего. Не говоря уже об убожестве своего собственного "религиозно-национального" идеала. Подумать только, что все эти "клише" я слышал с десятилетнего возраста и что с тех пор в этом направлении не сделано ни шага вперед.

Такого пасхального дня - по солнечности, прохладе, легкости воздуха - как будто никогда не было...

Разговор с Сережей по телефону.

"Далекое" Б. Зайцева. Перелистывал, читал в Великую субботу.

* Светлый четверг, 4 мая 1978

Думал в эти дни о творчестве Набокова - в связи с предложением выступить на симпозиуме, ему посвященном, в июле в Nоorwich'e - у Первушина. В каком-то смысле все его творчество - карикатура на русскую литературу (Гоголь, Достоевский, Толстой, Чехов). Будучи частью ее, он ее не принял. Наибольшее притягивание - к Гоголю, тоже "карикатурному", наибольшее отталкивание - от Достоевского, самого из всех "метафизического". И все же он ими всеми, в том числе, конечно, Достоевским, определен, из мира русской литературы выйти не может. Только там, где у Гоголя - трагедия, у Набокова - сарказм и презрение.

Пятнадцать дней до окончания учебного года: кажутся они вечностью...

* Фомино воскресенье, 7 мая 1978

За спиной - юбилей и суета, напряжение, с ним связанные. Слава Богу, не только прошло, но прошло хорошо... Присутствие Флоровского, но тоже "благополучное". Даже молча похристосовались. Хотя бы внешне, для семинарии, эта древняя (в смысле "древнегреческая") трагедия разрешилась, нашла свой "катарсис". "История" запомнит и зарегистрирует только это... Но уже с головой тону в ожидающей меня трагедии в Париже, куда еду послезавтра. Вчера длиннейшее письмо от Игоря Верника, а затем и телефонный с ним разговор. Трагедия по двум линиям: кризис в [издательстве] "YMCA-Press" и кризис с Fraternite' [54]. И во все это я попадаю как кур во щи, и Никита, втянувший меня во все это, пишет мне, что именно я "bete noire" [55]. Удивительная судьба, всегда втягивающая меня "амо-же не хощу", не дающая покоя и de'tachment [56], которых одних "хощу".

Большое удовольствие, радость от общения с Kallistos Ware, от его "здоровья", отсутствия фанатизма, серьезности и юмора.

Пишу это, оторвавшись на несколько минут от самого ненавистного занятия - писания писем...

Смерть, в Париже, Пети Ковалевского. Сколько с ним связано в моей церковной жизни. В сущности, большинство людей не знает, наверно, как часто, неведомо для себя, они оказываются решительным толчком в жизни других людей. В моей жизни это, в хронологическом порядке, - генерал Римский-Корсаков, о. Зосима, Петя Ковалевский, о. Савва, о. Киприан, о. Флоровский. Я мог бы, я думаю, довольно точно определить взнос каждого из них в то, что в совокупности стало моим "мироощущением". Между тем между собой они не имели почти ничего общего. Надо еще прибавить Вейдле. В какой-то момент, однако, эти "влияния" прекратились, то есть совершилось их претворение в некий внутренний "синтез", после чего я мог уже в свою очередь "объективно" увидеть и границу и ограниченность каждого из этих влияний. И еще важно то, что каждое из них состояло гораздо больше в некоей "тональности", чем в определенных "идеях". И вот каждый оказался проводником, явлением, даром чего-то бесконечно для меня важного, того, чем я на глубине живу (когда живу). И как странно: я встречался с людьми, пожалуй, более значительными, чем эти, но "дар" именно этих на глубине неизмеримо более "решающий". Быть может, тут есть тайна; один послан к тебе, к другому послан ты, и ни он, ни ты этого не знаете, а Бог именно так "влияет" на нашу духовную судьбу. Одно мне тоже ясно: на меня никогда не "действовали", наоборот - сразу же вызывали во мне сопротивление и отвержение все фанатики, носители "целостных" и "органических" мировоззрений, вожди, духоносцы, старцы, любители интимных духовных "бесед" и "раскрытия" душ и помыслов. Тут сразу же возникало чувство прежде всего какой-то ужасающей неловкости. Пожалуй, "общим" у моих "влиятелен" было то, что все они были людьми "прохладными" в личных отношениях, то есть любители говорить не друг о друге, а о том, что они любили и чем интересовались. У меня до сих пор испуг, когда я слышу: "Мне бы хотелось с вами поговорить наедине..." Я твердо знаю, что этих разговоров или "бесед" я вести не умею и что к ним не "призван". Тут я чувствую правду соловьевской строчки о том, что "сердце к сердцу говорит в немом привете..." [57].

* Понедельник, 8 мая 1978

Скоропостижная смерть, вчера, О.С.Верховской. Когда я приехал, два городских санитара на полу пытались оживить ее искусственным дыханием. Уродство, безобразие смерти. Это тело, распластанное на полу, и комната со всеми пожитками, неубранными постелями, тряпками, всем, что нужно для жизни и что становится страшным по своей ненужности, бессмысленности при смерти... И затем медленное, победное претворение этого уродства молитвой - ее ритмом, ее силой именно претворять, преображать, так очевидно являть, что последнее слово за Богом, а не за этим злым и бессмысленным прорывом в мир небытия, шеола, зла. Вечером, на панихиде в церкви - переполненная церковь.

* Вторник, 16 мая 1978

Вернулся вчера из Парижа, после четырех довольно-таки мучительных дней, посвященных кризису "ИМКА-Пресс". Внешне все окончилось благополучно, но именно внешне. Боюсь, что внутренне, на глубине - все эти ссоры уже не случайны, а проявление начавшегося распада, разложения. Отсутствие не только людей, "лидеров", но и замысла, "проекта", направления. То же и в расхождении Движения и Fraternite' по поводу поместной Церкви...

Длинный разговор в кафе с [епископом] Ходром о Ближнем Востоке, о Православии там. Чувство тупика, поиски выходов, "романтика".

Парижа как такового в этот раз вообще не видел, все ушло на встречи, разговоры, уговоры.

Два раза - у мамы в Cormeilles [58]. "La vieillesse est un naufrage..." [59]. И все время дождь, серость, холод...

* Воскресенье, 21 мая 1978

Окончание, вчера, учебного года. Commencement: день, к которому направлена вся жизнь, вся надежда. Только когда он наконец наступает, понимаешь, сколько энергии, сколько душевных сил съедает семинария. Суета последней недели - заседания, чтенье сочинений и экзаменов, прием у нас дома, с ужином, выпускного класса. И, как это всегда бывает в Америке, после мокрых, дождливых и прохладных дней сразу наступила жара.

Дружеское письмо от Солженицына с просьбой прочитать текст речи ("Расколотые миры"), которую он где-то (секрет!) должен произнести. Речь мне нравится. Зовет приехать в Вермонт, послужить...

Сегодня чудная служба, наплыв радости.

* Вторник, 23 мая 1978

Изумительные дни. Радость от поездки вчера сначала за Томом в Wappingers, потом с ним в Бостон.

Желанье, острое желанье покончить с никогда не кончающимися делами, засесть за "Варшавского", "Набокова", "Литургию" и т.д.

* Четверг, 25 мая 1978

Безнадежный дождь, туман, серость. Суматоха. Все какие-то заседания, письма, совещания. И от всего этого как-то тускло на душе, точно она спит и действует "сомнамбулически". И все "завалы", всюду на совести что-то обещанное и несделанное...

Письмо от Ирины Альберти (которая работает у Солженицыных и приезжала в семинарию вместе с Алей) - "...хотелось сказать Вам, что встреча и знакомство с Вами были большой радостью и подарком Господним... Творение Ваших рук - семинария - потрясла и растрогала меня до глубины души... Это такая жемчужина духа человеческого и христианского и такой блестящий пример того, что может дать русская мысль и русская культура, когда она перестает...".

* Labelle. Четверг, 6 июля 1978

Не писал ничего почти полтора месяца. Сначала был слишком занят, потом забыл тетрадку в Нью-Йорке.

В Labelle с 10-го по 23 июня. 23 и 24 у Солженицыных в Вермонте. С 25 по 29: в семинарии. С 30-го опять в Labelle. 3 июля - приезд Андрея. Все эти недели - с 28 мая нездоровье Льяны, бесконечно усложняющее нашу жизнь. Вот канва.

После "горной встречи" в мае 1974 года - теперь - встреча в Вермонте (хотя и виделся с Солженицыным] между двумя этими встречами несколько раз).

Выехали из Labelle, вдвоем, утром в пятницу 23-го июня. Солнечный день. Красота гористого Вермонта. Приехали часам к шести вечера. Узкая грунтовая дорога через заросли. И вдруг направо - спрятанные кустами железные ворота с целой системой аппаратов: телевизия, что-то вроде телефона и т.д.

Нажали кнопки. Показали свои лица в телевизор. Ворота растворились...

* Crestwood. Среда, 13 сентября 1978

Пятьдесят семь лет! И как некое memento mori - утром в больнице кардиограмма, просвечиванье легких, и все это на фоне сентябрьского хрустального и лучезарного дня...

Лето кончено. Уже всецело в суете. Но так как тетрадка пролежала во все время Лабеля - в Нью-Йорке, то хотелось бы постепенно вернуться хотя бы к главному, к тому, что стоит отметить. Сейчас - перед крестовоздвиженской всенощной - составлю только "оглавление":

1. Поездка к Солженицыным в Вермонт (продолжить оборванное выше описание) - и с тех пор переписка с ним.
2. Болезнь Л.
3. Приезд в Нью-Йорк Никиты и Маши Струве.
4. Конференция православных богословов в Бостоне.
5. Поездка с митрополитом Феодосием в Рим, на интронизацию Папы - и смерть митр. Никодима почти на наших глазах.
6. Контакты с Россией - самиздатовский перевод "Водою и Духом" и письма.

* Четверг, 5 октября 1978
1088 Park Ave. [нью-йоркская квартира]

С записями этими дело совсем schwach [60]... Сначала все хотел закончить начатое, а между тем накапливалось новое, и все не удавалось. Потом поездки: Рим, Финляндия, Париж, забывал тетрадку. А записать хочется не для "рассказа", а, как всегда, - для души, то есть только то, что она, душа, ощутила как дар и что годно, следовательно, для "тела духовного" [61].

Рим. Странно писать и грустно теперь, что этот "папа улыбки" (le pape du sourire) умер. И эти три дня в Риме, с 2-го по 5-е сентября, остаются в памяти особенно пронзительными. Главное - это совсем особый свет того вечера, 3 сентября, когда мы (с митр. Феодосием) были на интронизации. Золотой и такой мягкий свет. Как сон (из-за смерти Папы) вспоминаю это бесконечное шествие кардиналов к Папе, пение - удивительное - латинских гимнов (и как часто Tu es Petrus! [62]), затем простоту Литургии. Особенно момент, когда Папа начал причащать свою "деревню", а двести (?), триста (?) священников двинулись с чашами вниз к толпе. И все это уже тогда казалось таким хрупким, несмотря на громаду Св. Петра, на присутствие во всем - веков.

В понедельник 4-го завтрак с митр. Никодимом в Russicum. Ему оставалось жить семнадцать-восемнадцать часов. Но никакого "предчувствия". Хрупкость... Особенно же сильно я почувствовал ее во вторник утром в папском дворце. Сначала - гроза и ливень, темнота этого утра. Никодим, садясь в свой автомобиль: "Ну, увидимся у Папы". А сквозь ливень ничего не видно, нету Рима. И во дворце, несмотря на множество люстр, темно. Ничего от того - позавчерашнего - света. Ждем в огромной зале. Вот пришли за Никодимом. И через пять-десять минут выбегает "оттуда" - о.Лев, молодой спутник Никодима, и бежит по залам куда-то. И сразу екнуло сердце: тут так не бегают. Кто-то говорит мне: "Наверное, митр. Никодим забыл подарок Папе". Я: "Я знаю митр. Никодима. Он ничего никогда не забыл..." Монах бежит обратно с черной сумкой - лекарства. И через пять минут - Mgr. Arrighi: "Il est mort" [63]... Придворные монсиньоры, руководящие нами, чуть-чуть напряжены. Все должно продолжаться по чину. И вот нас вводят в комнату, где нас ждет Папа. Митр. Феодосии читает приветствие. Я смотрю на Папу и с особой силой чувствую его хрупкость. Гораздо старше, чем на фотографиях... Льется из него мягкость, почти нежность. Отвечая Феодосию, он держит мою руку. Три-четыре минуты. Щелканье фотоаппарата. Общая фотография. И мы уезжаем на аэродром - в Нью-Йорк.

В Нью-Йорке суматоха начала учебного года. Собрания, службы. Праздники: Рождества Богородицы, Воздвиженья.

А 22-го вечером - отлет в Гельсингфорс. Пять дней в Финляндии. В воскресенье 23-го - служба с арх. Павлом на Новом Валааме. Поездка туда и обратно (из Куопио) сквозь уже совсем "багряные" леса. Затем два дня в Куопио, на заседаниях, торжествах. О тамошнем "церковном кризисе" писать не стоит, хотя по-своему он и знаменателен, и важен. Из-за забастовки Air France пришлось всю среду и ночь на четверг 28-го остаться в Гельсингфорсе. Меня отвез на свою "дачу" милый о. Тапани Репо, который "пронзил" меня уже в 1975 году. И это оказалось удивительно радостным. Завтрак с ним и его сыном в старомодном - еще русских времен - ресторане в центре старого - тоже еще русского (желтые здания empire) - Гельсингфорса. Le temps immobile. За окном - серый осенний день. Потом на дачу - озера, сосны, березы. Тишина, благостность. Чудный вечер втроем. Финская баня. Погружение в дружбу, доверие, подлинность. Нежность сына к отцу, у которого рак... Прикосновение к подлинной жизни.

В четверг утром - полет в Париж. Завтрак с Андреем на [аэродроме] Orly. Поездка к маме. У нее за три дня был три раза. Из-за этого и из-за деловых встреч и собраний "встречи с Парижем" на этот раз не было.

Вернулся в Нью-Йорк 1 октября, и с тех пор - засасывающая суматоха моей жизни, "рванье ее на части".

И - last but not least [64] -- все эти месяцы болезнь Л. Непрекращающийся шум в голове, припадки отчаяния. Болезненная жалость. И такой простой урок о смысле страдания в нашей жизни: например, готовность самому заболеть, страдать, лишь бы ей было лучше. Освобождение - пускай и временное, и частичное - от эгоизма...

Странный, судьбоносный год.

* Вторник, 10 октября 1978

Книга J.P.Jossua "Attente et ecoute" [65]. Своего рода "богословский дневник". Доминиканец, богослов, священник, из кожи лезущий, чтобы доказать, что он хотя и "все это", но "по-другому", ибо "по-старому", конечно, быть нельзя.

Не знаю, кому такая книга может в чем бы то ни было помочь, на что-либо ответить.

Телевизия: разгром христиан в Ливане. И никто не пикнет. Как можно защищать христиан! Защищать можно только сильных. А какие-то марониты!.. [66]

Начал вчера принимать по очереди новых студентов. Написал письма. Проверил присланные мне страницы перевода "Великого Поста". И т.д. И сразу - от этого ритма? от выполнения "devoir d'e'tat"? - чувствую себя лучше и бодрее. И этому помогают холодные, ясные, солнечные осенние дни.

Радость: все учащающиеся "свидетельства" о том, что мои книги "доходят", оказываются кому-то нужными. Пример: полученный мною из России полный русский перевод "Водою и Духом" и письмо переводчицы-киевлянки. На Orthodox Education Day - какие-то незнакомые люди. Одна молодая женщина-доктор: "Я столько жила с Вашими книгами, что мне трудно поверить, что я Вас вижу живьем". Да, конечно, "приятно". Но не только. Ибо свидетельства эти приходят, я заметил, всегда в минуты или периоды сомнений, ужаса от того, что жизнь почти прошла и ничего не сделано, растрачено время...

* Среда, 11 октября 1978

Прием - по очереди - новых студентов. Пришли до сих пор пятнадцать из тридцати. Впечатление хорошее за одним-двумя исключениями.

Завтрак сегодня с некоей Carla Rogers, занимающейся тем, чтобы свести Солженицына с каким-то вождем американских индейцев. Меня не перестает удивлять эта страсть американцев к служению, к утопии. Она твердо верит, что мир спасут Солженицын с индейцами.

* "The Breakers" [67]. Палм-Бич. Пятница, 13 октября 1978

Огромная, залитая солнцем зала с огромными окнами, выходящими на океан. Флорида, Палм-Бич. Лучший отель. Что я тут делаю? На "grand assembly" [68](!) "Ордена св. Игнатия Антиохийского", созданного, насколько я могу понять, чтобы "качать деньги" в антиохийскую юрисдикцию. Несколько десятков левантинцев и левантинок, жирные сигары, неслыханное "нуворишество". Днем я должен каким-то образом создать более "духовное измерение" для этого сборища. Боюсь, что это так же трудно, как проповедовать "прекрасную даму Бедность" на собрании акционеров Standard Oil [69]...

И это тем более страшно ("это": благополучие, жир и т.д.), что в эти дни совершается, при полном молчании всего мира, истребление христиан в Ливане. Вчера, летя из Нью-Йорка, читал купленные утром "Le Monde", "Le Nouvel Observateur", "L'Express" и ужасался размером этой кровавой трагедии. Но вот православные арабы предпочитают быть с мусульманами, и их жалкий патриарх, сидящий в Дамаске, заверяет сирийское правительство, что христиане на Ближнем Востоке, если бы не Израиль, были бы вполне счастливы своей судьбой. Вспоминаю длинный разговор в мае этого года в Париже с [епископом] Жоржем Ходром, его разглагольствования об "арабском" выражении христианства в союзе с исламом...

* Пятница, 20 октября 1978

Как это так всегда случается со мною, что я, как бы неведомо для себя, оказываюсь "разорванным на части"... Richmond, Burlington, Wichita, Chicago, Parma, Cornell... И это только октябрь и ноябрь... Вчера глупейшая ссора из-за этого с Л., и жизнь кажется "невозможной", ужасной... "Ты не умеешь говорить "нет"". Я это слышу вот уже тридцать лет, и, пожалуй, это правда.

За спиной поездка с Л. в прошлый понедельник в Балтимор: целый день в больнице, где Л. делают tests [70]. Утром, однако, прогулка по "старому" городу.

Вторник и среда: синод в Syosset.

Избрание "польского Папы".

И не заметил, как прошла неделя.

* Понедельник, 23 октября 1978

Звонок в пятницу от Андрея: мама в больнице, воспаление легких, уремия... Плохо узнает, бредит. Начало конца.

В субботу в Ричмонде (Виргиния), у милейших Де Трана. Retreat.

Вчера, в воскресенье, два часа у телевизора: интронизация "польского Папы". Восемь недель тому назад я все это - буквально повторяемое теперь - видел своими глазами. Опять это удивительное, всегда на меня так действующее латинское пение - "Adoro te, devote, latens Deitas...", медленное шествие кардиналов и площадь Св. Петра, сплошь забитая людьми. Лица монахинь... Речь Папы мне, в общем, понравилась. "Ты - Христос, Сын Бога живаго..." Без "дружбы народов" и "мира всего мира". Вера. Бог. Христос. Человек. И все же остается неясным, почему избрали именно его и куда двинется теперь Рим. Две-три фразы по-украински! Среди обычного "восточного" сброда - видел вл. Сильвестра и о.Л.Кишковского.

Удивительные золотые дни. Медленно падающие листья.

Только что звонок от Андрея: "Маме лучше..."

Студент, интересующийся Достоевским, Солженицыным, русской историей... Как это редко в нашем "поповском", "клерикальном" мирке, как бесконечно душно в этом "православизме". Нет воздуха. И я не перестаю удивляться: почему православные так упорно не слышат "мелодии" Православия, как раз не душной, радостной, светлой, свободной? "Но люди больше возлюбили тьму" - даже в религии...

* Вторник, 24 октября 1978

Семь часов утра. Только что приехал с Park Ave. Перед уходом в семинарию. Как сказал бы Андре Жид, pas de ferveur [71], особенно в ожидании целого утра лекций. И не от лени, нет, а от внутренних сомнений в "преподавании", да еще научном и академическом того, что ему не поддается, в нем не передается. Как важно было бы все передумать с начала, то есть сам принцип... Жизнь проходит, и как быстро! в какой-то безостановочной суматохе, которую несу со все большим и большим трудом... Разговор с Л. на днях о наших молодых священниках, одержимых приходским "активизмом". Что вообще надо? Иногда такое чувство, что в современной цивилизации все перестает быть серьезным, "для души", все растворяется в каких-то мелочах... Но как трудно поставить правильный диагноз этой страшной болезни - "дешевке"...

* Вторник, 31 октября 1978

Поездка в прошлый четверг (26-го) к Солженицыну в Вермонт. Три часа разговора, очень дружеского: чувствую с его стороны и интерес, и любовь и т.д. И все же не могу отделаться и от другого чувства - отчужденности. Мне чуждо то, чем он так страстно занят, во что так целиком погружен, - эта "защита" России от ее хулителей, это сведение счетов с Февралем - Керенским, Милюковым, эсерами, евреями, интеллигенцией... Со многим, да, пожалуй со всем этим, я, в сущности, согласен - и умом, и размышлением и т.д. Но страсти этой во мне нет, и нет потому, должно быть, что я действительно не люблю Россию "больше всего на свете", не в ней мое "сокровище сердца", как у него - так очевидно, так безраздельно.

Вечером в тот же день лекция в St. Michael's College в Burlington. Длинное путешествие в одиночестве туда и обратно, в солнечном пожаре осени.

Вчера - поездка с Томом в New Skete, монахи которого собираются переходить в Православие. Снова целый день солнца, лесов, полей, "индейского лета".

* Среда, 1 ноября 1978

Ранняя обедня. Лекции. И - первое ноября. Месяц, который я особенно люблю. Но пока что все тот же солнечный свет, все то же лучезарное торжество осени. Вчера - шесть часов лекций! И исповеди, и общая исповедь, и разговоры со студентами.

* Пятница, 3 ноября 1978

Заседание-завтрак вчера в Harvard Club [72], "Freedom of Faith" [73], представление новой организации журналистам. И всегда то же самое: "Вы говорите о преследованиях за веру в Советском Союзе! А у нас? А в Америке - вы будете защищать педерастов, аборт и т.д.? И вы уверены в том, что ваша деятельность не пахнет американским империализмом?" Этот парализующий американцев "guilt complex" [74].

До этого зашел к Веронике Штейн на ее службу, посочувствовать ее "горестям". Разговор о Солженицыне, о ненависти к нему "третьих"...

В радио "Свобода" мне дают какой-то монархический журнальчик "Нива", где перед яростно-антисолженицынской статьей (агент КГБ!) напечатана фотография его, крестящего лежащего в гробу Сталина (то есть "трюкаж" известной фотографии похорон Твардовского).

Жду, жду свободного времени. А вот когда, как вчера, выдается полдня и вечер полной свободы в полном одиночестве (Л. на конференции) - ничего не выходит. Читал французские журналы, смотрел новости по телевизии...

* Понедельник, 6 ноября 1978

Читаю - медленно - "Зияющие высоты" Александра Зиновьева. Книга замечательная, бесконечно умная, граничащая с каким-то ясновидением. Что-то от свифтовского "Гулливера" - беспощадность, неумолимость, логичность...

Три дня медленной, мучительной в своей медленности, работы над "Таинством благодарения". И все же сразу чувствуешь себя иначе.

Сегодня - прогулка по Бродвею от 96-й до 120-й улицы. Сколько воспоминаний!

Мучительная жалость к Л. как теперь уже постоянный фон нашей жизни. Но зато как болезнь очищает все, мне иногда кажется, что я никогда не был с нею счастливее, чем в эти четыре месяца.

* Вторник 7 ноября 1978

Служил утреню. После вчерашнего дня в солнечном одиночестве Park Ave., после вдумывания, вживания в "благодарение" особенно чувствовал сегодня именно благодарственный характер нашего богослужения.

Книга Зиновьева. Скрытая, но все же очевидная полемика с Солженицыным. Солженицын для него все-таки порождение "Ибанска", остающееся потому как бы внутри "ибанской" системы, "менталитета". Прочел только половину (кошмарный микроскопический шрифт, 500 страниц!). Когда читаешь, точно тебя засасывает какая-то безнадежная, и все же fascinant [75], трясина...

Исповеди, телефоны, разговоры. Как ясно, что в Церкви безостановочно работает дьявол. И как ясно для меня, что эта столь ощутимая работа дьявола есть лучшее доказательство Божественности Церкви. И вот почему так опасна "психологизация" всего, заливающая и Церковь. Она скрывает дьявола, мешает распознать его, назвать его и тем успешнее делает его работу.

* Среда, 8 ноября 1978

Михаила Архангела. Ранняя Литургия. Сегодня - 45 лет тому назад! - смерть [в корпусе] ген. Римского-Корсакова, первая "осознанная" мною смерть, впервые пережитое мною чувство непоправимого, необъяснимого отсутствия, пустоты и, следовательно, разрушения, ею производимого.

* Четверг, 9 ноября 1978

Вчера в лавке, куда мы зашли с Л., оглушительные звуки радио. Какой-то мужской голос на непонятном языке - греческом? испанском? - повторяет все одну и ту же фразу под ритм, бешено-настойчивый, оркестра. Я спрашиваю Л., входит ли этот повторный вопль и этот ритм в область и понятие музыки. И мы долго говорим об этом. Мне думается так. Входит, если под музыкой разуметь всякий звук, исполняемый ритмически, и не входит, если разобраться в природе и ритма, и музыки, и, шире, искусства. Вот эта современная музыка, вся сведенная к ритму - в вопле, в оркестре и т.д., мне кажется, [стремится] (и это мечта современного искусства) выразить, выкричать, "вы - что угодно" - тот животный ритм, ту "пульсацию", которая "пульсирует" - животно, бессознательно - в мире и во всей жизни, все то, что внизу и снизу и что темно, не в моральном, а в "биологическом" смысле слова. Мы с братом Андреем когда-то, на Сеняке, под Белградом, в жаркий день палками перевернули дохлую собаку, лежавшую, самоочевидно, неподвижной. Но с "той" стороны она вся оказалась кишеньем миллионов червей. И я на всю жизнь запомнил эту страшную "пульсацию" разложения, это червивое гниение, к тому же ослепительно сверкавшее под солнцем... Пульсация разложения, пульсация пола, пульсация - безостановочная - всего "органического". И мне кажется, что именно эту пульсацию, не зная, что она - тление, думая, напротив, что она-то и есть "жизнь", хочет выразить эта "современная музыка", этот страшный ритмический крик и вопль в микрофон... Тогда как делом искусства всегда, изначала была победа над ним - тем, что в человеке сверху, а не снизу. И это относится, по-моему, не только к музыке, но и ко всему современному искусству.

* Понедельник, 13 ноября 1978

Только что раскрыл "Русскую мысль": умер Ваня Морозов! Целый кусок жизни. Подворье в голодные и холодные немецкие годы, Движение и под конец все собою отравившая, несчастная склока в "ИМКА-Пресс"...

Три дня странствий: в субботу 11-го в Чикаго на хиротонии о.Бориса Гижа в епископы. Очень подлинное, очень полное и светлое торжество. Своя паства, свой собор. Это громогласное народное "Аксиос". Жива Церковь... Вчера, в воскресенье 12-го, на юбилее прихода в Парме, у о. В.Берзонского. И снова радость о росте, о подлинности...

Ранняя обедня (св. Иоанна Златоуста), которую служил соборне с восемью священниками!

По дороге в Sea Cliff: последние листья, все прозрачно, за всем далекое серое небо. Как я люблю это время года, таинственное "свидетельство" этих "сквозящих" деревьев, этого медленного погружения всего в холод и темноту, в которых вот-вот зажгутся рождественские огни...

* Воскресенье, 19 ноября 1978

Только что с [аэропорта] La Guardia после трех дней в Wichita (Канзас). Retreat, интервью, службы, лекции - устал бесконечно, но и радость от внимания, интереса, с которым слушали, от этого погружения в "народ Божий". Всегда глубокое впечатление от американской равнины, от огромности этой страны, от "душераздирающих" закатов, от этого огромного неба. И странное, радостное чувство - это моя страна... America the Beautiful...

Все эти дни под темным грузом страшной новости о В.Морозове. Он повесился! Ваня Морозов повесился! Эти слова до того невозможны в этом сочетании, что - каждый раз - ударяют своей бессмыслицей, своим ужасом... Прикосновение к самому "князю мира сего".

Кончил в аэроплане - наконец! - "Зияющие высоты". Какая безнадежно грустная книга и какая талантливая! Солженицын в "Архипелаге" пишет ужасы, вводит в страшный мир - но мир все-таки, по сравнению с зиновьевским, человеческий. Эта книга о полном расчеловечении, действительно - о крысах. У Платонова в "Чевенгуре" есть хотя бы "гротеск", это кошмар, который должен, не может не кончиться. Здесь - одна дурная бесконечность, бесконечное, неизбежное превращение всего мира, всей жизни, всей действительности в ад.

Длинный разговор вчера с [друзьями] о Церкви, о национализме. И вот - бурное рожденье, толкотня, суматоха идей в голове.

* Понедельник, 27 ноября 1978

Всю неделю под впечатлением страшной трагедии в Джонстауне (Гайана): "религиозное" самоубийство 900 человек по приказу главы секты Джима Джонса. Как тонка, как хрупка наша рациональная, "комфортабельная", потребительская и т.д. цивилизация. Смотрю на лица спасшихся от этой добровольной бойни - такие же лица, как на улице - у каждого. Те же чистые рубашки, blue jeans, тот же стиль. Почему же тысяча человек бросает все и следует в джунгли за человеком, утверждающим, что он "воплощение", одновременно, Христа и Ленина! И когда он приказывает им стать в очередь и пить яд - становятся и пьют? А "охранники" с ружьями убивают сопротивлявшихся, прежде чем убить себя? Ужас в том, что все это не вне нашей цивилизации, а внутри ее, хотя и протест против нее. Это она изнутри живет утопией, верой в рецепты окончательного счастья, отрицанием, игнорированьем страдания, смерти, всякого "discomfort" [76]. И потому - изнутри порождает страх, insecurity [77], жажду еще более "тотальной" утопии. Это, таким образом, не выпадение из нее, а ее порождение, договариванье до конца того, что в ней заложено, чем она живет. И это также плод разложения христианства, поляризации его между "социальным утопизмом" и "филантропией", с одной стороны, черным апокалиптизмом, с другой... Иными словами, все та же трагическая двусмыслица "религии", плата за ликвидацию "богословия" в глубоком смысле этого слова. Люди, не спрашивающие больше, "кто Иисус и что?", а называющие "Иисусом" то, во что они верят. И чувство такое, что все это цветочки, а ягоды еще впереди...

В субботу и вчера - в Монреале на первом храмовом празднике "миссии". Страшный мороз и солнце. Заснеженные улицы. В субботу, по приезде, прошелся по центру города, уже елочному, праздничному, все-таки, несмотря на все, - живому и жаждущему радости.

"Се que je crois" Frangoise Giroud [78]. Умственная нищета атеизма, особенно поразительная у несомненно умной, несомненно широкой и щедрой женщины. И страшная ответственность за эту нищету самой Католической Церкви, то есть той схоластики, юридизма и культизма, к которому официальное христианство было "сведено" на протяжении веков...

* Четверг, 30 ноября 1978

Тридцать два года со дня рукоположения в священники.

В связи с книгой F.Giroud, в связи с тем, что пишут о трагедии в Гайане (вчера - "Нью-Йорк тайме" - выдержки из писем членов секты к Джиму Джонсу, а в "Nouvel Observateur" - всяческие "выводы"), думаю, в чем роковая ошибка христианской истории: не в том ли, что "логически", "методологически" - христианство выводят из религии, как "частное" из "общего", и это значит - сводят его к религии даже тогда, когда утверждают его как "исполнение", "завершение" и т.д. религии. Тогда как, по существу и на глубине, оно есть не столько "исполнение", сколько отрицание и разрушение "религии", откровение о ней как о падении, как о результате и, должно быть, главном проявлении "первородного греха". Наше время есть время возвращения к религии, но никак не к христианству - и вот уже "цветочки": Гайана, Мун и т.д. Мне могут сказать: не есть ли это отрицание религии, то есть, прежде всего, "священности" и "медиации", - квинтэссенция Реформации - от Лютера и Кальвина до Карла Барта? Нет - и доказательством этого "нет" служит то, что радикальные секты, вроде джонсовской, рождаются неизменно внутри и из недр как раз протестантизма. Почему? Потому, думается мне, что протестантизм, думая, что он очищает христианство от языческой заразы, на деле был уничтожением эсхатологии христианства. Как смерть и страдание Христос не уничтожил, а "попрал", то есть изнутри радикально изменил, из поражения сделал победой, претворил, так и религию он "претворил", а не разрушил. Претворил, не только наполнив ее эсхатологическим содержанием, но и саму ее явив, сделав таинством Царства Божьего. Ибо грех религии, точнее, религия как грех не в чувстве и опыте "священного", а в имманентизации этого священного, в отождествлении священного с тварным. Мир сотворен как общение с Богом, как восхождение к Богу, сотворен для одухотворения, но он не есть "бог" и потому и одухотворение есть всегда также и преодоление мира, освобождение от него. Мир, таким образом, есть "таинство". Роковая ошибка протестантизма в том, что, справедливо восстав против "имманентизации" христианства в средневековом католичестве, он отверг "таинство", не только религию как грех и падение, но и "религиозность" самого творения. Церковь есть совокупность "спасенных", но спасенных "индивидуально" (я спасен!), так что их спасение ничего не означает для мира, ничего в нем не "творит", не есть спасение мира, совершающееся в спасении каждого человека. Церковь, иными словами, становится сектой. Сектой одержимых "спасением", спасением, так сказать, "в себе", без отнесенности как к "миру", так и к "Царству Божьему". Отрекшись от космологии, протестантство отрекается тем самым и от эсхатологии, ибо у человека нет иного "символа", иного "таинства", то есть знания Царства Божьего, кроме "мира", так что спасение его есть всегда и спасение мира, знание Церкви как присутствие "новой твари". Но этот опыт "спасенности", поскольку он, в сущности, не имеет никакого содержания кроме этой "спасенности", неизбежно начинает наполняться, можно сказать, почти любым содержанием. "Спасенный" должен "спасать". Секта всегда активна и всегда максималистична, она живет надрывом спасенности и спасания. Поскольку у спасения и спасания этого нет никакого ни космического, ни эсхатологического горизонта, нет духовной глубины, нет духовного знания ни мира, ни Царства Божьего, объектом его становится прежде всего то зло или тот грех, от которого нужно спасать, в "уничтожении" которого состоит спасенность. Это может быть алкоголь и табак, это может быть капитализм и коммунизм, это может быть буквально что угодно. На этом уровне секта приводит к морализму, "социальному евангелию", к устройству "prayer breakfast" [79] для банкиров, которые, если они ощутят себя "спасенными", будут лучшими банкирами, лучшими капиталистами и т.д. "The Cause!" [80]. В пределе - на этом уровне - секта превращается в "agency" [81] (the churches, the synagogues and other agencies [82]) - филантропическую, гуманитарную, антирасистскую и т.д. Но даже и на этом уровне в секте обязательно заложен микроб радикализма. Заложен потому, что, отождествляя зло с чем-то конкретным, ощутимым и обычно действительно злом, абсолютизируя это конкретное зло, секта легко мобилизует, ибо мобилизует против, а не за. Уже сам опыт спасенности, проводя ясную черту между спасенными, то есть хорошими, и не спасенными, то есть злыми, делает жизнь секты, так сказать, "негативной", направленной на осуждение и обличение. Даже безостановочное "биение себя в грудь", характерное для современного протестантизма, безостановочное и публичное покаяние, приносимое "третьему миру", minorities [83], "бедным" и т.д., порождается, в сущности, потребностью иметь "чистую совесть", то есть основной признак "спасенности". Обличая - не себя, а "Церковь", или "белое общество", или что другое, - "спасенный" чувствует себя "хорошим".

Но вот на "низком" уровне этот радикализм и пробивается наружу и оказывается логическим завершением секты. Ибо если протестантизм, с одной стороны, спасенностъ индивидуализирует, в том смысле, что делает ее "личным" спасением, он, с другой стороны, опустошая спасенность от всякого "космического" и "эсхатологического" содержания, делает человека предельно одиноким, оторванным, отъединенным от мира, от истории, от Царства Божия. И вот секта оказывается, парадоксальным образом, спасением от одиночества, но ценой полного растворения личности в "секте", в "культе". Секта объединяется вокруг спасителя, вокруг лидера, его сила укоренена в ее слабости. Он определяет the Cause, он руководит борьбой, он знает, отдайте свою волю ему. И вот в до конца "секуляризованном", это значит - до конца "десакраментализированном", до конца "деэсхатологизированном", мире являются спасители: Мун, Джонс, кто угодно. И девятьсот человек послушно выстраиваются у бочки с цианистым калием, чтобы умереть... Все связано, все ведет ко всему. "Блюдите, како опасно ходите..." [84].

* Балтимор. Четверг, 14 декабря 1978

Канун Льяниной операции. Вот уже почти десять дней, что мы здесь - она в [больнице] John Hopkins Hospital, я - напротив, через улицу, в [гостинице] Sheraton Inn. Тьму и свет этих дней нельзя описывать. Знаю только, что равных или даже подобных им у меня не было в жизни.

* Балтимор. Понедельник, 18 декабря 1978

Третий день после операции [85]. Не забыть, как мы сидели с Аней, думая, что нам предстоит просидеть в этом напряжении четыре-пять часов, и вдруг появление [хирурга] Dr. Nager'a и радостное известие. И как сразу меняется тон жизни, восприятие синего неба, сверкающих вдали на солнце небоскребов, человеческих лиц на улице... И вместе с тем, по мере того как отдаляется, уходит это время ожидания, постоянного внутреннего усилия к sursum corda [86], как бы "банализируется" жизнь. Как будто постигаешь, почему, зачем посылает Бог такие испытания...

Чтение биографии Менкена (Charles A. Fecher "Mencken. A Study of His Thought" [87], 1978). Как нужно нам, христианам, читать таких врагов. То есть не Марксов и К°, а людей, бичующих не христианство, а христиан за то, что они сделали из христианства. В моей жизни: Леого, Менкен, а "выше" - Ницше.

"Признание" Америкой Китая. Специальный номер "Le Point" о стихийном росте ислама в мире. Статья в "L'Express" о катастрофическом падении рождаемости в "белом" мире, особенно в Европе. Кошмар Джонстауна и идиотские объяснения... Чувство надвигающегося кризиса... И ничтожество во всем этом христианского "писка" (два номера иезуитской "America", в которых авторы из кожи лезут, чтобы доказать, что они, в сущности, совсем не религиозны, а все дело в social concern [88]). Я знаю, что "упрощаю", но не могу отрешиться от убеждения, созревшего во мне, в сущности, очень рано, почти в детстве, что суть христианства - эсхатологическая и что всякое отступление от нее, а оно началось очень рано, изнутри подменяет христианство, есть "апостазия". Эсхатологическое значит, что христианство направлено одновременно и целиком на сейчас и на Царство будущего века, причем "знание" и опыт второго всецело зависят от первого. Это с особой силой чувствуешь в госпитале, по которому я брожу вот уже две недели, воздух, ритм которого стал на время моей жизнью. Наше расхождение с "миром сим": он занят завтра, занят со страстью, и это значит, занят тем как раз, чего нет. Христианство же занято или, вернее, должно быть занято сегодня, через которое одно дается нам опыт Царства... Означает ли это "выход из истории", равнодушие к "деланию" (праксис!), к ответственности, к involvement? [89] Нет, поскольку для каждого из нас все это входит в наше "сегодня", в наш devoir d'etat. Но это дело христиан, не Церкви как таковой. Церковь же для того, чтобы ни одно из дел "мира сего", ни одно "завтра" не стало идолом и самоцелью.

Письмо от Никиты [Струве] с его объяснением смерти Вани Морозова. Письмо умное и, мне кажется, верное. Надо будет переписать его здесь.

Волна любви, внимания, молитвы, которую с такой силой ощущали мы эти дни. Все то же Царство...

Еще о госпитале: это "микрокосм", в тысячу раз более реальный, чем "нормальный" и здоровый мир, окружающий его. Тут все заняты "главным", и это главное - сейчас, и это главное - в свете конца, вечности. И потому что все - каждая мелочь - так важно, нет ни дешевых эмоций, ни риторики, ни болтовни. Каждое слово "важно". Нет места для фасада, рекламы, демагогии. И, идя по улице, знаешь, что "грозит" каждому из улыбающихся профессиональной, оптимистической, казенной улыбкой здоровяков...

* Балтимор. Вторник, 19 декабря 1978

Чтение газет... Помню, Эммануэль Мунье когда-то где-то писал, что газет читать не нужно. Но это неверно. Для меня чтение газет (особенно тут, в вынужденном безделье) всегда источник размышлений, "контакт" с реальностью, в которой мы живем, та необходимая "поправка на реальность", вне которой все "идеи" и "решения проблем" отвлеченны, беспочвенны. Чем живет человек сейчас, сегодня? И "как дошел он до жизни такой"? И почему? Для размышлений над этими вопросами газета - сущий клад, хотя и страшный...

Ужин вчера у местного священника. Чудный, чистый молодой человек, прелестная матушка. Но вот что меня поражает: он уже пять лет в Балтиморе и ничего не знает об этом городе. Я знаю, знал о нем еще до приезда сюда в сто раз больше. Никакого интереса к прошлому, откуда, как все это возникло. Его интересует только его приход, и больше ничего. Беспочвенность подавляющего большинства американцев меня всегда удивляет.

* Балтимор. Среда, 20 декабря 1978

Читал вчера вечером в "Нью-Йорк тайме", в научном отделе, статьи (двух женщин) о состоянии в современной науке вопроса о различиях мужчины и женщины. Все довольно сбивчиво, неясно и с "поспешными обобщениями". Но главное - это предвзятое желание доказать, что разница случайна "биологически" и детерминирована "социально". Чудовищная глупость и одержимость всякого "эгалитаризма". Под каким "прессом" такого рода мы живем! Одно утешение - что этого беснования небольшого числа женщин подавляющее большинство их просто не замечает.

Сегодня уезжаю из Балтимора. Эти две недели, я знаю, одни из самых решительных в нашей с Л. жизни.

* Крествуд. Пятница, 22 декабря 1978

В среду вечером вернулся из Балтимора, сегодня съездил туда и обратно на автомобиле. По госпиталю иду, как по своему дому, но уже этот мир, такой особый, мучительный, тяжелый, но и светлый, мир, в котором провели мы эти недели, отрывается и уплывает, хотя Л. еще и там. Но вот "все позади", и так быстро привыкаешь к тому, что на деле - чудо и милость Божия. И, однако, все еще "нормальный" и "здоровый" мир кажется нереальным, и все еще ясно - что настоящая борьба, настоящие победы и поражения только вот в этом - необъяснимом, но таком реальном - страдании.

Жизнь за эти недели вышла из колеи, не знаю, за что взяться. В среду вечером служил первое повечерие предпразднества с трипеснцем. Вчера - в городе, в квартире, в банке. Днем - пытался хотя бы разобрать хаос и кипы писем на столе у себя в семинарии. Но такое чувство, что сил нет, что нужно снова "привыкать" жить.

* Суббота, 23 декабря 1978

Один дома. Солнце. Холодно. Пишу, чтобы "втянуться". Утром Литургия "субботы перед Рождеством": с этой службой и с повечериями начинаю чувствовать нарастание праздника.

* Понедельник, 25 декабря 1978. Рождество

Службы прошли чудно, чувство такое - что лучше, чем когда бы то ни было. Три дня исповедей. Все время в контакте с Л. Но под боком - Анюша, и это очень уютно.

[1] "Распутин или гипнотическое очарование" (фр.).

[2] См. 1Кор.12:10.

[3] К.С.Льюис "Письма К.С.Льюиса" (англ.).

[4] С.176: "Попомните мои слова вы скоро увидите развитие как левого, так и правого псевдобогословия - гнусность появится там, где ей нельзя быть..."
С.17: "Господи, как я ненавижу "великие проблемы". Как бы мне хотелось, чтобы они все были отложены на неопределенный срок. Я думаю, "динамика" - одно из слов, придуманных для этого века, которое резюмирует то, что нравится ему, но к чему я питаю отвращение..."
С.181: " я думаю, что слащаво-красивый, человечный Иисус - продукт скептицизма XIX века, выдуманный людьми, которые уже переставали верить в Его божественность, но хотели сохранить по возможности побольше христианства..."
С.195: "...что меня действительно беспокоит, так это чувство (часто при пробуждении утром), что мало что мне так не нравится, как религия, - что она мне не по душе Интересно смогу ли я когда-нибудь это преодолеть? Если наша вера истинна, то именно так должна она ощущаться, пока не возрастет новый человек..."
С.228: "...подчинение Природы необходимо хотя бы т. Поставь на первое место самое важное, и все второстепенное приложится, поставь на первое место второстепенное - и мы потеряем и то, и другое".
С.268: "Давайте будем и дальше не соглашаться, но не будем судить. Что не подходит нам, может подойти потенциальным новообращенным другого типа. Я беру здесь за образец поведение прихожан во время русского православного богостужения, где одни сидят, другие лежат лицом вниз, некоторые стоят, или опускаются на колени, или ходят, и никто не обращает никакого внимания на то, что делают другие. Вот пример здравого смысла, хорошего воспитания и хорошего христианства. "Не вмешивайся в чужие дела" - хорошее правило как в религии, так и во всем другом..." (aнгл.)

[5] второстепенно, незначительно (aнгл.).

[6] за все надо платить (фр.).

[7] "новая атмосфера!" (англ.).

[8] "сексуальной ориентации", "сексуальных предпочтениях" (англ.).

[9] операция на открытом сердце (англ.).

[10] манерность (фр.).

[11] блаженство (англ.).

[12] машину скорой помощи (англ.).

[13] вооруженное ограбление (англ.).

[14] группы, созданной для изучения конкретного вопроса (англ.).

[15] "божественная гордость" (фр.).

[16] проклятыми на этой земле (фр.).

[17] "бедных" (англ.).

[18] "меньшинствах" (англ.).

[19] "изменить образ жизни" (фр.).

[20] оно поучительно и оно - живое (фр.).

[21] существования несуществующего мира (англ.).

[22] безопасность (англ.).

[23] Ж.Лакутюр о Леоне Блюме; Ж.Генно. Морис Клавель - "Два века у Люцифера" (фр.).

[24] Из стихотворения Е.Баратынского "Муза": "Но поражен бывает мельком свет / Ее лица необщим выраженьем...".

[25] Ср.: 2Кор.12:9: "...сила Моя совершается в немощи".

[26] "отсутствие рвения" (фр).

[27] Рубин - персонаж романа А.И.Солженицына "В круге первом", прототипом которого был отец Майи Литвиновой, Лев Копелев.

[28] Мф.25:43.

[29] Мф.10:8.

[30] 1Кор.15:28.

[31] 1Кор.15:44.

[32] доведению до абсурда (лат.).

[33] Кондак Великого канона Андрея Критского: "Душе моя, душе моя, востани, что спиши? Конец приближается..."

[34] забастовка с занятием помещения (фр.).

[35] Ксавье Балла: "...эта старая галло-римская страна, управляемая евреем..." (фр.).

[36] Оплачиваемые отпуска (фр.).

[37] Ин.15:5.

[38] А.Гийемэн "Задняя мысль Жореса" (фр.).

[39] весть, проповедь (англ.).

[40] Клод Мориак "Введение в чистику ада"; А.Гийемэн "Задняя мысль Жореса"; Сиоран "Утопия и история" (фр.).

[41] Мф.11:28.

[42] Из стихотворения В.Ходасевича "Ни жить, ни петь почти не стоит...".

[43] утверждает (лат.).

[44] общине (англ.).

[45] усилие (лат.).

[46] семейном ресторане (англ.).

[47] "недуг" (фр.).

[48] ожесточенность (англ.).

[49] под контролем (англ.).

[50] организации "Международная амнистия" (англ.).

[51] Лк.22:29.

[52] мечте (фр.).

[53] "Ныне прославился Сын Человеческий, и Бог прославился в Нем..." (Ин.13:31).

[54] Братством (фр.).

[55] пугало (фр.).

[56] отрешенности (англ.).

[57] Из стихотворения В. Соловьева "Милый друг, иль ты не видишь...".

[58] старческом доме (фр.).

[59] "Старость есть крушение..." (фр.).

[60] плохо (нем.).

[61] 1Кор.15:44.

[62] Ты - Петр! (лат.).

[63] "Он умер" (фр.).

[64] последнее, но не менее важное (англ.).

[65] Ж.-П. Жоссуа "Ожидание и слушание" (фр.).

[66] Маронитская Церковь возникла в Сирии в V-VII вв. как монофелитская, но в XII в. присоединилась к Католической Церкви. В настоящее время марониты живут преимущественно в Ливане.

[67] Огромная гостиница.

[68] "торжественное собрание" (англ.).

[69] Крупная американская нефтяная компания.

[70] анализы (англ.).

[71] никакого рвения (фр.).

[72] Гарвардском клубе (англ.).

[73] Христианская организация "Freedom of Faith" ("Свобода веры") ставила своей целью защиту свободы вероисповедания во всем мире, во главе ее стояли три президента, представлявшие католическую, протестантскую и православную традиции, о. Александр Шмеман был одним из них. Организация просуществовала недолго - с 1978 по 1983 гг.

[74] "комплекс вины" (англ.).

[75] завораживающая (фр.).

[76] "неудобства" (англ.).

[77] неуверенность (англ.).

[78] "Во что я верю" Франсуазы Жиру (фр.).

[79] приема, на котором произносятся проповеди и читаются общие молитвы (англ.).

[80] Общее дело, цель (англ.).

[81] организацию, учреждение (англ.).

[82] церкви, синагоги и другие учреждения (англ.).

[83] меньшинствам (англ.).

[84] Еф.5:15.

[85] Удаление большой опухоли на ушном нерве (доброкачественной).

[86] горe' имеем сердца (лат.).

[87] Чарльз А.Фечер "Менкен. О его взглядах" (англ.).

[88] социальных заботах (англ.).

[89] вовлеченности (англ.).