Прот Александр Шмеман
ДНЕВНИКИ
1973-1983
(Москва: Русский путь, 2005)
1979
* Понедельник, 5 февраля 1979
Eric Hoffer "Before the Sabbath" [1]. Согласие почти с каждой строчкой этой книги. Все растущее отвращение к риторике - "social environment", the "poor" [2] и т.д. Согласие с анализом 60-х годов. До этого читал Theodore White "Search for History" [3] - с огромным интересом... За всем этим последний вопрос: есть ли еще у "Запада", у "белого человека" духовные и нравственные силы или их до конца съело - прежде всего - то Антихристово псевдодобро, которым проникнута вся цивилизация, психиатрия и нарциссизм. Смотря все эти дни по телевизии беснование толпы на улицах Тегерана, это поразительное обожествление аятоллы Хомейни - чувствую, что Запад обанкротился, и это - несмотря на все технократии. Ему не к чему звать "пробуждающийся" третий, четвертый или какой еще угодно "мир". Причина этому, думается мне, простая: у "белого" мира ничего, в сущности, не было как "мечты", кроме христианства, может быть, даже лучше сказать - кроме Христа. Только вокруг Христа как средоточия приобретали свой смысл и свобода, и культура, и технократия и т.д. Но Запад отказался от Христа и христианства, отказался во имя - им же, то есть христианством, посеянных "свободы" и т.д. Маркс, Энгельс, Фрейд - этапы этого отказа. И отказ этот - потеря души. Все стало гнить, во все вошла "смерть". Отказ от христианства, от его "видения", и прежде всего отказ от него самих христиан. И вот миллионы людей вопят о таинственной Islamic Republic! [4]
Единственность христианства - это "имманентность трансцендентального" и, обратно, "трансцендентность имманентного". Христос не для политической свободы, не для культуры, не для творчества, Он трансцендентен по отношению к ним, но, так сказать, изнутри и потому их самих делает путем к трансцендентному. Ислам - это возврат к дихотомии "трансцендентности" и "имманентного", это прежде всего отказ от Богочеловечества. Закон, награда, наказание. Статика.
Поразительная ненависть всего мира к Америке.
Папа Иоанн Павел II в Мексике. Удастся ли ему то, что мне представляется парадоксом его программы: вернуть Церковь к духовности, продолжать ее служение "бедным"? Есть ли у христианства какой-нибудь ответ на "проблему бедности", кроме личного призыва к "богатому" - "отдай все, что имеешь, и следуй за Мной"? [5] Ибо "проблема" эта, и в том-то и все дело, - духовная, а уж только потом - экономическая.
Мучительно медленное писание "Литургии". Писание, разъедаемое сомнениями - нужно ли это писать? и писать так? Для богословов - это не "богословие", ибо не "наука". Для просто "религиозных" людей, любящих богослужение, это, наверное, чуждо, ибо направлено против "религиозности". И наконец, имею ли я право это писать и писать так! Чувство мучительного "недостоинства": "да никакоже коснется..." А между тем все остальное (и "богословие", и "религиозность") кажутся мне не только ненужными, но и вредными...
* Четверг, 8 февраля 1979
Вчера весь день снегопад, сегодня заснеженный Нью-Йорк под ярким солнцем. Уют нашей нью-йоркской квартиры, вечером с Л. дома.
Чтение Aries "L'homme devant la mort" [6], сокращенное resume [7] которого я уже читал. Читая такие книги, читая газеты, следя за событиями (главное - почти необъяснимое, страстное желание "провала" Хомейни в Иране), чувствую нарастающую потребность в "синтезе" - в ясности "христианского ответа" на все, на весь наш кризис. Христианство все еще остается безнадежно "константиновским", отсюда его постыдная слабость. Его единственный "шанс" - эсхатология. Об этом я безостановочно думаю, и именно эта эсхатология христианства содержит в себе объяснение всего - и жизни, и смерти, и ужаса в Гайане, и гниения "белого" мира, и жуткого возрождения ислама, и корней обостренной донельзя Израилем "еврейской проблемы", и "тайны России", и экологии, и "психологии", решительно всего. И этот эсхатологический "синтез" могло бы явить одно только Православие, но именно этого не видят и не хотят сами православные, от богословов и "духоносцев" - до благочестивых старушек...
* Пятница, 9 февраля 1979
Пишу в аэроплане, на пути в Калифорнию.
Цитата в "Тайм" из немецкого математика C.F. Ganss: "The meaningless precision in numerical studies" [8]. Это объясняет мне мою всегдашнюю ненависть ко всякого рода "статистикам", опросам и т.д.
В одном и том же номере "Time" фотографии человеческих толп, встречающих - в Тегеране Хомейни, в Мексике папу Иоанна Павла. Вот - в конце XX века - сила религии! Кто еще мог бы мобилизовать столько людей (миллионы!), вызвать такое ожидание, такой восторг? Сила и вместе с тем двусмысленность Хомейни: ни одного слова о любви, о примирении, о "трансцендировании" в Боге всех, в конце концов, ничтожных разделений. И угроза - "святой войной". Папа: в каком-то смысле только о любви. Страшный лик ислама... И потому ничего, в конце концов, этот Хомейни не даст своему народу (так радующемуся ему!), кроме горя, ненависти и страдания. А от посещения Папы - только радость, только надежда. Даже если ничего не "получится".
Лечу над огромной, заснеженной, белой Америкой.
Встреча на прошлой неделе с Эрнстом Неизвестным в его студии. Очень милый, очень душевный разговор. Студия полна каких-то грандиозных беспокойных скульптур (одна запомнилась - чудовищная по размерам человеческая ступня с расставленными пальцами, обращенная кверху). Неизвестный объясняет мне замысел какого-то грандиозного символа - космического, религиозного и т.д., чего-то, что должно человечеству что-то явить и объяснить. Не знаю... Знаю только, что я абсолютно слеп и глух к этому искусству, буквально ничего не вижу и ничего не понимаю. Отсюда - мучительная неловкость, ибо он обращает на меня волну ожидания...
Люди всегда болтали столько же, сколько и сегодня, но по необходимости писали в миллион раз меньше. Мысль при чтении "Нью-Йорк тайме": больше ста страниц "новостей" ежедневно. Какой это, в сущности, ужас...
* Сан-Франциско. Воскресенье, 11 февраля 1979
Восемь часов утра. Перед отъездом на обедню в собор. Сан-Франциско на этот раз серый, туманный, без того ощущения праздника, которое он во мне всегда вызывает. Торжества, обеды вчера. И прекрасная всенощная в полупустой церкви. Все те же привычные разговоры на "церковные темы", о "церковных делах".
Читаю, в промежутках, книгу о ранних годах Т.С. Элиота - о его пути к религии. Элиот тем для меня интересен, что в своем религиозном "искании" ищет он не собственного удовлетворения, не личного "религиозного опыта", а восстановления реальности мира и жизни, то есть Церкви, кафоличности. Он, таким образом, a centre courant [9] современной нарцистической и потому разрушительной духовности. "Опыт Церкви" - вот что требует "богословского уяснения" и вот что очень трудно, ибо научное богословие начинается, так сказать, с его не то что отрицания, а игнорирования. Когда это научное богословие говорит (в учебниках): "Церковь верит", то эта вера отчуждена в авторитет внешних "догматов", само слово "вера", иными словами, тут не включает в себя понятия и реальности "опыта". И потому слово "опыт" звучит как чуть ли не какие-то субъективные настроения, эмоции и чувства.
* Четверг, 15 февраля 1979
Все тот же мороз, все та же застывшая в ледяном холоде жизнь.
Вчера несколько часов над ответом [на письмо о. Игоря Верника из Парижа]. Как легко рушится и исчезает понимание друг друга, когда совершается что-то страшное, из ряда вон выходящее - как смерть Вани [Морозова]. Люди, буквально проведшие всю свою жизнь в общении, знающие друг друга чуть ли не с детства, оказываются по отношению друг к другу слепыми и глухими лейбницевскими монадами. Половина из них - священники, все - "живут Церковью". И куда девается все то, что годами так хорошо, так красноречиво объясняется в лекциях, на съездах, в проповедях? Ненависть во имя "правды" и "справедливости" - самая из всех страшная.
* Среда, 21 февраля 1979
Тоска и отвращение от новостей. В Персии - расстрелы, в Китае - война, в Африке - терроризм, в Балтиморе - толпа, воспользовавшись снегом, громит лавки. Чувство какого-то полного разложения всего, самой ткани жизни. "Мир во зле лежит" [10], и всему этому можно не удивляться. И тоска моя не от этого - а от страшной слабости, низменности "белого" и, это значит, христианского, хотя бы по истокам своим, мира. Все, что этот мир знает, это - продавать свою "технологию" и "advanced weaponry" [11], западный стиль жизни, то есть с "appliances" [12] и небоскребами. Когда же "желудок" небелых народов перестает переваривать эту "технологию", все рушится, все падает, и вот - только тысячи этих орущих людей и поднятых кулаков. Кровь. "Революция". Говорят: ислам и его возрождение. Но я не верю в это "возрождение". Недаром тот же "аятолла", хотя и произносит слово "ислам" каждую минуту, преуспел-то не в исламе и не исламом, а "революцией". И революция слопает и его, и ислам, а она не от ислама - а от все того же "демонизма" Запада. "Праведник", "аскет", руководящий "революцией"... Страшный обман. И идиоты в "Нью-Йорк тайме" страшно огорчаются, что пока что единственное, что праведник этот сделал, это - расстрелял двадцать тысяч генералов, открыл страшные клапаны мести, крови и разрушения.
В Китае - обратный процесс. От обожествления "праведника" - к "технологии" и "appliances". Восторг американских газет: китаянкам позволено [завивать волосы], а китайцам - пить кока-колу! Торжество свободы и демократии!
И ведь что грустно и презренно. Не будь у этого "ислама" в Аравии, в Персии - нефти, то никто бы и внимания не обратил на них и не было бы никакого "возрождения". Но нефть - это и Немезида этих народов. Ею-то они и захлебнутся.
Письма из России - от о. Г. Якунина. Он читает мое "Введение [в литургическое богословие]" и требует немедленных "реформ" - Церкви, богослужения... Поскорее, сразу!..
От всего этого ухожу - урывками - в писание "Литургии". Пока пишу - радость. Потом - сомнения. Ни в одном из своих писаний я так не сомневался, ни одно не писал с таким трудом: шестнадцать страниц с лета!
* Четверг, 22 февраля 1979
Все тот же - действительно страстный - интерес к событиям в Иране. Газеты полны войной между Китаем и Вьетнамом, а я как будто заворожен вот только одним этим "аятоллой". Конечно, я знаю почему... Из-за "религии", из-за того, что в Иране сейчас фокус того, что происходит с христианством: его обессиливания, его "отмирания" как силы в истории. Сегодня где-то на задворках "Нью-Йорк тайме", петитом: "Папа высказался за social justice... [13]".
Big deal [14], как говорят американцы. Но даже у себя дома, в Италии, он бессилен - против аборта, против террора, против разврата. Остаются прописи, да еще - прописи "с расчетом". А в Иране сила ислама вспыхнула в этом старике... Другое дело, что ее победит и раздавит тот же "Запад" другой своей "силой": страшной мистикой "революции", "масс", "марксизма-ленинизма"... Но Запад как христианство умирает. И это ставит столько глубочайших вопросов о сущности христианства. Ведь даже ислам, в конечном итоге, есть антихристианство. Итак, выходит как будто, что:
- Запад - секулярный, гедонистический, технологический и т.д. - живет своим отречением от христианства, подчеркиваю - не равнодушием к нему, а именно отречением ("счастье", "экономика", "пол", "аборт"...);
- Запад "революционный" живет своей борьбой с христианством, с "христианским человеком", homo christianus;
- Восток разделен между западным "отречением" (Япония, теперь, может быть, Китай, их мечта "модернизироваться") и - борьбой с ним под знаменем будь то "революции", будь то ислама.
"Смерть" христианства. Это звучит страшно. Но так ли это? Мне все время "кажется" (и это какой-то внутренний свет и радость), что "смерть христианства" нужна, чтобы воскрес Христос. Ибо смертельная слабость христианства только в одном - в забвении им, в вынесении им "за скобки" Христа. Но вот в Евангелии Христос говорит всегда: Я. Говорит о Себе, что Он вернется со славою, Он будет царствовать, Его нужно любить, ждать, Ему и о Нем радоваться. Когда от христианства - как уже сейчас - "ничего не останется", видным снова станет только Христос, а с Ним "ничего не поделать" ни революции, ни исламу, ни гедонизму, ни феминизму... Вот время для молитвы: "Ей! Гряди, Господи Иисусе..."
* New Skete. Cambridge, N.Y. Пятница, 23 февраля 1979
Перед чином принятия Нового Скита в Православие. Прилетел сюда вчера с Митрополитом. Это уже мое третье посещение - и все то же впечатление света, простоты, радости. Ничего надуманного, показного... Кругом заснеженные горы... Мороз. Сильная простуда.
* Понедельник, 26 февраля 1979
В пятницу вечером, после возвращения из Нового Скита и всей радости, там испытанной, ужин у К.Б. Рассказ А. о ссорах и конфликтах в Наяке. Совершеннейшая гоголевщина, но лишний раз заставляющая задуматься об эмиграции. Как всякий живой организм, эмиграция жила и живет в первую очередь инстинктом самосохранения. А для самосохранения ссоры, например, не менее нужны, чем "чувство локтя", "единомыслие" и т.д. И поэтому довольно странным, но, в сущности, вполне объяснимым становится тот факт, что в ссорах этих менее всего важна причина спора, то, о чем ссорятся. Эти причины, как правило, очень быстро превращаются в "миф", в нечто почти неуловимое. Ибо функция ссоры в том, что она позволяет людям ощутить себя "принципиальными", "служащими делу" и, значит, - живыми. И это так потому, что главная ссора, "конститутивный признак" эмиграции - "большевики" - отвлеченна, в повседневной жизни "невоплотима", ею не проживешь. А ссорой можно наполнить все "свободное" время. Закон эмигрантского существования: те, кто не любит ссориться, устраивают балы и тоже могут найти занятие - бесконечное - в примирении ссорящихся. Те, кто любит ссориться, - ссорятся... Но функцию и то, и другое исполняют ту же самую.
Вчера после обеда в госпитале у Тани Лопухиной, попавшей в автомобильную катастрофу. Радость [родителей] Миши и Зишки: "Слава Богу, могло быть настолько хуже". И в свете этой радости, этого прикосновения к самой жизни - ужас от суеты, от поверхностности "повседневности"...
Письмо от Иваска - о статье о Варшавском в "Континенте": "А Вы всех и все понимаете - и Исаича, и Варшавского..." Полное разочарование в "третьих" - это "маразм, мародеры и ненависть к России..." Он занят теперь "четвертыми" - в Москве.
* Вторник, 27 февраля 1979
Чтение вчера книги R.Bornert о византийских литургических комментариях (в связи с лекцией для Dumbarton Oaks [15]). Лишний раз убеждаюсь в своей отчужденности от Византии, если не в некоей даже враждебности к ней. В Библии - "масса воздуха", в Византии какой-то вечно "спертый воздух". Все тяжеловесно, и все как-то изнутри неподвижно, окаменело. И, как только спускаешься с "высот" - Палама и др., немножко глупо. Комментарии к Литургии Германа Константинопольского - это какое-то духовное убожество... Нагромождение символов, пустых объяснений, липкого "благочестия". Дьяконы - ангелы; пресвитеры - - Авраам, Исаак и Иаков и т.д. Зачем все это нужно... Удивительно, однако, что "византийская" Литургия в основном все это выдержала и пережила, не допустила этого в само "святое святых"... А у нас все "воскрешают" Византию, в ней чего-то "ищут".
Моя "интуиция" все та же: "переложение" опыта Церкви с эсхатологического на "мистериалъный" ключ. Тут Платон оказался сильнее Библии, Платон и христианская империя, "христианский мир". Чего, мне кажется, не понимают: эсхатология "интересуется" миром, тогда как "мистериология" к нему равнодушна. Полное равнодушие Византии к миру поразительно. Драма Православия: у нас не было ренессанса, не было пускай даже греховного, но освобождения от "сакральности". Вот мы и живем потому в несуществующих мирах - в Византии, в святой Руси, где угодно, только не в своем времени.
Дождь. Мокрый снег. Какие-то грязные сумерки с утра за окном. И заранее - утомление от надвигающегося Поста, что значит: поездок, лекций, дополнительного напряжения...
* Пятница, 2 марта 1979
Я не знаю, сколько людей чувствуют безмерность "человеческой комедии", разыгрывающейся сейчас в мире, которую мы можем преудобно созерцать каждый вечер по телевидению. Если бы не было повсюду гибели людей, умирающих неизвестно за что, нужно было бы только хохотать, то есть решительно отказываться принимать всерьез эту низкопробную, грубую игру и клоунов* с таким чувством собственной "миссии" ее играющих. Вчера вечером опять этот трагикомический Хомейни, опять эти безумные толпы и вещания об "Исламской республике"... Опять улыбающиеся Картер и Бегин. Опять эти несчастные азиаты, быстро-быстро стреляющие из пулеметов друг в друга. А Запад - это одна сплошная "забастовка"... И если вдуматься глубже, то смысл происходящего раскрывается, мне кажется, прежде всего во всеобщем отказе от той экономической "редукции", к которой принудили современного человека обе идеологии - и "левая", и "правая".
"Прогресс" довел человека до желания жить, но не сказал и не может сказать ему, в чем и для чего жизнь. Отсюда безумное принятие людьми "идей", эрзаца смысла жизни, борьбы - неизвестно за что, но полезной тем, что можно не думать, не углубляться...
* Вторник, 6 марта 1979
Великий Пост. Вчера и сегодня - длинные, "уставные" службы. В промежутках - одни дома, работа над докладом для Dumbarton Oaks ("Symbols and Symbolism in the Byzantine Liturgy" [16]). Начинал, как всегда, с неохотой. Но, как это бывает почти всегда, в процессе работы, сначала как бы слепой (я сначала "слышу" отдельные фразы, вижу очень неясный "облик", но еще неизвестно чего), приходит своего рода "откровение": вот что произошло, вот что было...
Три "слоя" символизма. Символизм "изобразительный", то есть последний, теперешний (хотя начавшийся, конечно, уже в Византии), оторванный и от богословия, и от благочестия. Под ним символизм духовный ("мистериологический"): Дионисий, Максим. Созерцание, гнозис... А еще - под ним - символизм эсхатологический, Царство - "мир сей"... И тогда остается только - с мучением - все это "проявлять"...
* Четверг, 8 марта 1979
Французские еженедельники. Удивительная пустота! Пустота страны, от которой ничего в мире больше не зависит. Также в "National Review" анализ разложения Англии. От всего этого - очень сильное чувство конца белого мира, последнего носителя уже не христианской, но где-то, как-то христианством отмеченной культуры.
Забыл отметить двухчасовую беседу на прошлой неделе с о. Г. Граббе. Беседа мирная (нас "свела" Катя Небольсина) и даже доброжелательная, но удивительная: о том, как где-то в каком-то подвале в Иерусалиме выращивают сейчас Мессию, то есть Антихриста... О каких-то "знамениях". И все какие-то "страхования". Эта всегда меня удивляющая локализация зла, "темных сил", вера в какую-то "эзотерическую" историю, при полном непонимании просто истории. Душный, тусклый мир, без радости, без света...
В "Нью-Йорк тайме" сегодня фотография: расстрел в Тегеране восьми гомосексуалов. Вот оно - моральное оздоровление Ирана при помощи ислама... В [книжном магазине] Librairie de France полки густо забиты книгами о магии, о масонстве, об астрологии. Русская продавщица мне говорит: масса на это любителей, особенно черных с Гаити... В воздухе какая-то тяга к экстремизму, к иррациональному. Может быть, потому, что "рациональное" являет себя столь жалким... "Если свет, который в вас, - тьма..." [17].
* Vancouver, British Columbia. Четверг, 15 марта 1979
Пишу это рано утром, в Ванкувере, куда приехал для прочтения двух лекций в University of British Columbia [18]. Окно с видом на залив и остров. Пасмурно, но все кусты в цвету...
Неделя бурная. В прошлое воскресенье - в Монреале, на "торжестве Православия". Понедельник: заседание по делам церковного архива в Сайосете. Вечером - ужин у П. Татищева, с длинным и трудным разговором об их трагедии (она - еврейка - не хочет крестин дочери...). Вторник: весь день в семинарии, лекции, разговоры, студенты. Вчера - бесконечный полет через всю Америку...
В аэроплане читал религиозные журналы, которых обычно не читаю за недостатком времени: английский католический "The Tablet", американский "The Oxford Review", орган епископальных "отщепенцев", то есть крайне "правых". Неприятие обеих позиций - и "правой", и "левой". Правая удручает своей поверхностностью, несерьезностью. Все с кондачка, с дешевой иронией и, главное, с утомительной "клерикальностью". Левая - столь же утомительной "социальностью" (что-то вроде "богословия забастовок"...).
Читал также карловацкий "The Orthodox Monitor" (о.В.Потапов, Киселев и т.д.) - созданный для защиты гонимых православных. И, читая, спрашивал себя: в чем столь явно ощутимая фальшь, пронизывающая буквально все, что в этом журнале напечатано? Статья грека Пантелеймона (из Бостона) о том, как в своем монастыре они молятся всем русским чудотворным иконам Божией Матери... Только ли этот тон - елейно-риторический - раздражает меня или что-то другое, более глубокое? Нет, во всем этом я чувствую какое-то самолюбование, самооправдание, отнесенность к себе. Гонения, мученики и т.д. как подтверждение своей правоты, своей высоты. И это совершенно нестерпимо. Эксплуатация мучеников. Примитивизм подхода: не реальность, а миф, и притом - ложный миф.
Доклад в Hillsdale (апрель): о внешней политике. О морали в ней. Ее, то есть целостной внешней политики, у Америки нет потому, что нет идеи. Приятие политики "идеологической": мы построим Царство Божие на земле, мир во всем мире, justice [19] и т.д. Ложность этой идеи, общей теперь всем. Путаница со свободой (отрыв ее от религии). Образ Америки для других. Невозможность звать к жертве... Путаница с экономикой. С третьим миром. И, наконец, просто с правдой. Все это "переварить".
Утром поездка вокруг Ванкувера. Город удивительно красив, чист, праздничен. Вода залива, водные просторы, снежные горы. Затем две лекции в университете, завтрак со славянским департаментом. Вечером лекция - в приходе, погружение в теплое русское гостеприимство. Всюду тот же двойной опыт: немощи, удручающей немощи Православия и его силы... Завтра рано утром отлет в Нью-Йорк...
* Пятница, 16 марта 1979
Vancouver. Перед отлетом в Нью-Йорк. Чаепитие вчера у батюшки. Добрые люди. Мои "чичероне" - грек Кономос, дьякон Сомов с женой. Наличие таких добрых людей, такого добра всюду. Но о нем никто не знает, и мир выглядит "адом".
* Вторник, 27 марта 1979
Не писал давно, из-за занятости, спешки, какой-то основной "неустроенности", неритмичности моей жизни...
Хиротония в субботу 24 марта, в Sea Cliff'e, о.А.Трегубова. Чудное Благовещенье вместе с Крестопоклонной...
Отъезд сегодня Льяны в Балтимор для "тестов".
* Интервью Солженицына в ВВС. Как и всегда, одновременно и замечательное, и, в отдельных частях, раздражительное. Выпад против Петра и Империи. Гимн "крестьянской" литературе, якобы необычайно расцветающей в России. А наряду с этим огромная правда, выраженная с огромной силой.
* Четверг, 29 марта 1979
Прошлую запись прервал, чтобы написать Солженицыну по поводу его главы из "Октября шестнадцатого" (о заседании Государственной Думы с знаменитым "глупость или измена" Милюкова), напечатанной в "Вестнике" (127). Глава, по-моему, изумительная. Пишу С., что именно чтение ее объяснило, почему меня всегда не удовлетворяли эмигрантские "разносы" Февраля: они все "разносили" его не на том уровне, на котором он "исполнял" себя, и потому били мимо его сущности. Сущность же его - пошлость, "онтологическая" пошлость, и вот ее-то и являет, по-моему - гениально, Солженицын... Февраль - пошл и в пошлости своей "безличен", не есть дело рук "личностей"; не будь Керенского, Милюкова, Родзянко, были бы точно такие же, как они, статисты. Но, и об этом я тоже пишу С., - Октябрь тем и отличается от Февраля, что он целиком - дело личностей, и в первую очередь, конечно, Ленина. Ленин не "пошляк". А сила его - тайная, но подлинная - в личной ненависти к Богу (как у Маркса, а до него - у Гегеля). Поэтому Октябрь по отношению к Февралю - на другом уровне...
Поездка вчера весенним солнечным днем в Schenectady и обратно. Un bain de solitude et de paix... [20] В особенности как "противовес" разыгравшимся в семинарии личным страстям, конфликтам и страстишкам.
Прочел присланную мне автором John Le Boutillier книгу "Harvard Hates America" [21], всю насквозь пронизанную почти трогательным идеализмом... И, однако, как далеко еще все от мечты, идеала, видения, которые можно было бы противопоставить почти безраздельно царящей в мире - левой мечте...
Подписание в понедельник 26 марта мира между Египтом и Израилем. James Reston вчера в "Нью-Йорк тайме" подчеркивает религиозное "измерение", присущее всем трем "творцам" этого мира: Картеру, Садату и Бегину. "Вера в веру", - замечает он... Даже если тут и есть доля правды, то главное все-таки, мне кажется, не в ней. Слишком сильна доля именно расчета, неверия, недоверия, всевозможных "ментальных резерваций" [22]. В политике вряд ли может быть по-иному. Но именно поэтому опасной представляется мне "религиозная интерпретация" этого события и главных его протагонистов. Не будь безнадежной зависимости Запада от нефти, не будь новоявленной "мощи" арабского мира, не будь зависимости США от местных евреев, не будь страха перед СССР, не будь - и т.д., и т.д., и т.д., то, боюсь, немного осталось бы и от этого "религиозного вдохновения".
* Воскресенье, 1 апреля 1979
Путешествия, лекции, проповеди. Как всегда, Пост оказывается временем не тишины и сосредоточенности, а какой-то безудержной активности, возможно - благой, но беспокойной... Через два часа - отлет в Сан-Франциско, на один день! Письмо от Солженицына все с тем же грозным "увещанием" - бросить все и засесть за писание...
Первые теплые дни, но уже предвозвещающие жару, сырость, эту вечную дымку зноя.
* Los Gatos Motel. Понедельник, 2 апреля 1979
Вчера в аэроплане прочел сборник рассказов Войновича "Путем взаимной переписки". Читая, забывал иногда, что читаю "советского" автора, а не, скажем, Чехова. Чеховские люди, чеховские ситуации. Та же маленькая жизнь, глупость, страх, но и - доброта. Казенщина и маленькие - изнутри - "праздники". Еще один образ России. После солженицынского, после "Зияющих высот", после "Чевенгура". И все, очевидно, по-своему правы, и ни один не прав в отдельности от других... И опять чувство глубокого разрыва между "народом" и "интеллигенцией". Зиновьев - крайний "интеллигентский" полюс. Войнович - из "народа". У интеллигента не только все заострено, но потому и упрощено. У Войновича нет - схемы, а жизнь показана в ее еже-дневности, будничности, и, странное дело, такой она кажется менее безнадежной. Читая Войновича, я понял лучше ненависть Солженицына к "интеллигенции", к ее эгоцентризму, занятости собою...
Вечером, в мотеле, читал данные мне о.Г.Бенигсеном письма о.Д.Дудко: "Письмо с Русской Голгофы" и "Письмо к митрополиту Филарету". Очень сильные и правдивые и, по существу, верные. Только - на мой взгляд - слишком нажата педаль, слишком много эмоциональной риторики, той атмосферы, внутри которой даже правда звучит как преувеличение и потому рождает как бы недоверие. И потом эта раздача аттестаций...
Все эти дни газеты полны известиями о серьезных неполадках термоядерного реактора в Пенсильвании. И сразу - та коллективная, прессой и телевидением раздуваемая истерика, без которой, очевидно, Америка долго жить не может. Те же толпы бородатых студентов с плакатами, те же вопли "властителей дум", что мы видели против войны во Вьетнаме, против Уотергейта... Эта удивительная потребность в священном гневе, в создании Врага, а за этим - чудовищное чувство собственной праведности, "самолюбование"...
В Иране провозглашена Исламская республика. За нее высказалось 99% голосующих. Голосовали открыто, на виду у всех, в атмосфере "энтузиазма". Как все это до омерзения знакомо! Как отвратительно глупа - всегда и всюду - толпа... Никто не знает, никто никому не сказал, в чем будет сущность этой Исламской республики. Все "на веру". И это, может быть, и есть самое существенное для понимания "нашего времени". Резкий поворот от политики в обычном смысле к массовой жажде харизматического вождя. Люди верят не в то, что этот вождь говорит, а верят ему. Он говорит: "Исламская республика", и никто, кроме "гнилых" и "озападненных" людей, не спрашивает, что это такое. Действительно, люди только и ищут того, кому они бы могли отдать ненавистную им, невыносимую свободу.
Но разве Христос не тоже - "харизматический вождь", разве вера Ему, вера в Него не предшествуют приятию Его заповедей? В чем тут коренная разница, которую все меньше и меньше чувствуют и сознают современные люди? Не в том ли, прежде всего, что Христос как раз и не хочет и не ищет никакой власти над людьми, отвергает все время соблазн претворения людей в толпу, в коллектив, в слепое послушание? Не в отказе ли, далее, от отождествления Своего дела с каким бы то ни было земным "проектом", не в утверждении ли постоянном трансцендентности этого дела - призыва к Небесному, к Царству не от мира сего? Только два полюса: конкретная любовь к ближнему сейчас и здесь (исцеление, насыщение и т.д.) и искание Царства Божия и жизни вечной. Полное равнодушие к "текущим проблемам", как бы презрение к ним - "отдайте кесарево кесарю..." Ваше служение миру, - говорит Христос, - в полной свободе от него, и в этой свободе - ваша над миром победа...
Поэтому во всяком харизматическом лидере есть, не может не быть что-то Антихристово. И падение их всегда бывает "великое".
* Среда, 4 апреля 1979
Стихийная жажда одиночества, тишины, собранности.
Вчера - нежданная радость: сербское издание моей "For the Life of the World" ("За живот света"). Книга очень хорошо издана, а в предисловии к ней о. Амфилохий записал меня в преемники сразу - и Булгакова, и Бердяева, и Шестова, и еще кого-то... Не совсем понятный для меня успех этой книги...
Как всегда по вторникам, вчера - appointments [23] со студентами. Как нужно было бы с каждым из них возиться, лепить, "формировать". Но на это нет у меня ни таланта, ни времени. А может быть - лень?..
* Пятница, 6 апреля 1979
Письмо вчера от Л.О., которая жалуется на то, что священник запретил ей принимать участие в группе студенток-христианок в [католическом университете] Manhattanville College (молитва, Bible study [24]...). "Он сказал мне, что это грех, я там молюсь иному богу, а не настоящему Богу... Протестантский Христос не тот же Христос, что православный..." Боже мой, какая путаница, какое убожество - наше эмпирическое Православие... Ответил ей как мог, но не знаю, "дойдет" ли до нее то, что я пытаюсь сказать...
Вчера утром Андрееве Стояние, сегодня Похвала... И яркое-яркое, холодное солнце... Заходил в [книжный магазин] Librairie Franchise. [Продавщица] говорит, что они ящиками продают книги о магии, о масонстве и т.д. У меня впечатление, что никто в мире не хочет дышать свежим воздухом - свободно, радостно, любовно. Только вот нью-йоркские старые рабочие, торговцы, которые одни радостно здороваются (как сегодня на [вокзале] Grand Central): "Hi, Father..." [25]. И так очевидно, что им приятно, хорошо видеть священника, что вообще им открыто что-то хорошее в жизни... Также старая негритянка-продавщица в [кафе] Chuck Full o'Nuts, где я ел egg sandwich [26]. Она даже назвала меня "darling" [27]. Скрыто от премудрых, открыто смиренным. И потому они счастливы... Но это счастье "шокирует" всех премудрых, всех "специалистов по религии". Все у них "проблемы", "трудности". В семинарии священники переутомлены от безостановочных разговоров со студентами об их "проблемах". И в семинарию-то идет такое количество мучительных людей, мучительных для самих себя, тяжелых, одержимых каким-то "максимализмом". Об этом думаешь, ожидая сегодняшнего, любимого: "Радости приятелище!", "Радуйся, еюже радость воссияет". Только бы не дать радости этой заглохнуть в душе...
* Среда, 11 апреля 1979
В субботу и воскресенье - в Торонто. В двух церквах - нашей и антиохийской, две лекции, две проповеди, общая исповедь, разговоры со священником. В воскресенье вечером перед отъездом - снежная буря... В понедельник - завтрак "Freedom of Faith", затем двухчасовой разговор с о. В. Родзянко... Вчера - весь день в семинарии...
Сегодня проснулся очень рано (один в Крествуде). Прочел два рассказа Бунина, которые знаю наизусть. Страх смерти в ликующем - солнцем, зеленью, запахами - мире...
Поток писем из Парижа. Чувство такое, что прорвана плотина, что все заливает какая-то волна безумия, ненависти, распада. Пишу в ответ - но, в сущности, не знаю, что делать, как быть...
Расстрелы в Иране. Признаки начинающихся притеснений христиан в Индии. Ненависть арабов - к Садату. Как может мир, распираемый этими темными страстями, - не лопнуть?
Подтверждение Папой целибата священников. "Нью-Йорк тайме" пишет, что ежегодно уходят из священства три тысячи человек! Nervous breakdown [28] христианства, полная растерянность. Церковь буквально не знает, что ей в мире делать, то есть и с миром, и с собою... Может быть, расплата за многовековую подмену Христа - "христианством"?
* Пятница, 13 апреля 1979
Канун Лазаревой субботы. "Заутра Христос приходит..." Сегодня в почте - книжечка Солженицына "Сквозь чад". Выведение им "на чистую воду" всяких клеветников.
* Великий понедельник, 16 апреля 1979
"Сквозь чад" Солженицына. Как всегда - сильно. Сильно, прежде всего, неудержимостью порыва, стихийностью... Читая, задаю себе мучительный вопрос: будут ли еще Солженицына читать? Для меня несомненно, что он трудный писатель, и это значит - не для современного читателя, особенно русского. Не окажется ли он, не оказался ли уже в некоей пустыне? О нем всегда говорят в прошлом, словно "дело" его уже сделано, а многотомный роман из истории России - вроде как блажь... Не знаю... А может быть, снова все преодолеет эта сила, эта стихия...
Длинное, тихое Вербное воскресенье после изумительных по подъему, по радости служб начиная с Лазаревой субботы. "И паки реку - радуйтесь..." Перед закатом вчера прогулка с Льяной. Очень холодный весенний вечер. Тучи, но ясно, тихо, неподвижно. Вечером: "Се Жених..."
* Великая среда. 18 апреля 1979
Ждешь, ждешь этих дней, и все кажется, что время не двигается. А когда приходят - чувство, действительно, что как "Жених в полунощи" и так и не удалось хоть сколько-нибудь быть "бдящим"... И вот уже "странствия владычня и бессмертная трапеза".
В этом году впервые - чувство старения. Никогда его не было. Все казалось - главное еще впереди. И вдруг заметил, как слабеет память - пока что только на имена. И теперь присутствие в подсознании этого "и приклонился есть день..." [29].
* Великая пятница. 20 апреля 1979
Le temps immobile... Трехчасовое стояние, вчера, перед Распятием: чтение двенадцати Евангелий. И так - каждый год, "всегда, ныне и присно...". Слушая (нас было шесть священников), думал, что вот, пожалуй, это пятьдесят первый или второй раз - без пропуска! Как и утром - "красная" Литургия Великого четверга. Опять скажу: не Страстная возвращается, мы возвращаемся в нее, прикасаемся, приобщаемся... А "там" все это уже вечность. И как милость и благодать - ослепительные дни...
Парижский "Bulletin de la Crypte" (rue Daru). Почему меня всегда так не то что раздражает, а "разочаровывает" чтение чисто религиозных журналов? Может быть, из-за отсутствия в них мира. Это благочестивый разговор благочестивых людей о собственном благочестии. В Евангелии нет "благочестия", оно все обращено к миру, к людям, оно есть весть, призыв к новой жизни, а не к благочестию, понимаемому как "духовная жизнь". Не знаю, трудно выразить, звучит не "так", но всегда с той же неловкостью читаю все эти журналы о "духовности"... Удобнее молчание.
* Среда, 2 мая 1979
Пасха - радостная и светлая, как, кажется, никогда...
Затем - вечером в день Пасхи - отъезд в Париж. Трехчасовая прогулка по Люксембургу. Затем четыре часа в поезде, в почти пустом вагоне. "Одиночество и свобода" после напряжения и алтарной суеты Страстной.
[Вокзал] Gare de 1'Est. Андрей. Всегда столь же острая радость встречи с ним.
Шесть дней Парижа. Шесть дней дождя, промозглости. Каждый день посещение мамы. И почти все остальное время - напряженное, мучительное искание путей к примирению в буквально распавшемся и ненавистью живущем мире Движения. Чередования уныния и надежды... В Фомино воскресенье - французская служба и проповедь [в соборе] на rue Daru.
* Четверг, 3 мая 1979
Очередной, ежегодный, давно уже привычный "кризис" в семинарии. Всегда тот же вопрос: почему, откуда эта напряженность, эти бурлящие страсти, эти дикие расхождения - там, где религия! Как если бы "профессиональная" религиозность создавала иммунитет против ее же основных требований, выражений: любовь, милосердие, терпение и т.д. Достаточно поступить в семинарию, чтобы тлеющие, "естественные" страсти вспыхнули ярким пламенем, точно в них влили горючего...
Книги - "Отчаяние" Набокова, "Le temps des ruptures" Jean Daniel [30] и теперь - "Le testament de Dieu" B.H. Levy [31].
У Набокова запомнить о сне - в конце коридора - пустая и пустотой своей страшная комната.
Чтение в Париже "Синтаксиса", журнальчика Синявских.
* Вашингтон. Четверг, 10 мая 1979
Полтора дня в Оклахоме с антиохийскими священниками. Сырая жара с сильнейшим теплым, ужасно беспокойным и неприятным ветром. Целодневные дебаты, разговоры, "экклезиастика". Сегодня с утра в Вашингтоне на симпозиуме, посвященном византийской Литургии. Мне уже давно оскомину набил "византинизм", наука для снобов и неудачников. То, что я слышал пока, подтверждает это мнение.
Летя в понедельник днем из Хартфорда (Коннектикут) (где мы хоронили бедного Кюнета) в Оклахому, прочел целиком "Подвиг", один из ранних романов Набокова, читанный мною очень давно. То же впечатление - самый "человечный" из его романов, еще не съеденный изнутри мертвящей иронией, как "Отчаяние".
Зато - вдохновляющее чтение B.H. Levy "Le testament de Dieu". Чувство, что вот что-то очищается, возносится над путаницей и мелочностью жизни. Леви с каким-то радостным - уже религиозным - вдохновением славословит еврейский монотеизм. Это далеко еще от христианства, но это уже Бог Авраама, Исаака и Иакова, а не "гегельянство". Через всю книгу звучит "заповедей Твоих взысках...".
Набокова читаю, словно у меня какие-то личные счеты с ним. Может быть, в том смысле, что я всегда читал его с наслаждением как бы физиологического свойства. Бесконечно "вкусно". Но чтение это почти как соучастие в каком-то нехорошем деле, и отсюда потребность "катарсиса", выяснения, что же тут "нехорошо". По отношению к другим писателям у меня никогда этого чувства не было (русским). Набоков всегда упирается в пустоту. "Отчаяние": это отчаяние творца, убедившегося, что все его творчество было заранее, неизбежно, очевидно для всех - кроме него - провалом (но сколько усилий, сколько деталей, чтобы убить этого Феликса, совершить "совершенное преступление"!). Почему уходит в Россию Мартын? Только для того, чтобы что-то доказать себе, навязать себе подвиг, абсолютно бессмысленный и ненужный.
* Пятница, 11 мая 1979
Продолжающаяся жара. Читал сегодня свой доклад ("Symbols and Symbolism in the Byzantine Liturgy"). Вышло что-то вроде спора, оживившего ужасную - для меня - скуку такого рода симпозиумов. Подавляющее большинство - "искусствоведы" византийского извода. Они могут рассуждать часами об иконах, и завесах, и храмах, и нартексах, так никогда и не заинтересовавшись тем одним, что могло бы всему этому придать хоть какой-то интерес. Но все это происходит в необычайно "шикарном" Dumbarton Oaks, с хорошими обедами и коктейлями, и потому терпимо.
Разговоры о "символах". Я, пожалуй, не знаю более "беспредметных" разговоров... На последней глубине своей они подмена "жизни с избытком" [32].
* Понедельник, 14 мая 1979
Последняя неделя, которую начинаю почти с испугом перед этим необходимым, но почти что невозможным усилием. Вчера - крещение маленькой Сони Куломзиной, чудная служба - особенно после недели отсутствия. Затем - все Хопки у нас (Mother's Day! [33]). Жара, мокрота. Читал переписку Набокова с Е. Wilson'oм. Все то же "любопытство" к Набокову, к его "случаю".
По мере отдаления симпозиума растет и мое удивление, как можно всем "этим" заниматься и в чем смысл этих занятий, вот такой вот "византологии". Какое падение "знания" и приобщения к нему. И, главное, этот все разъедающий "историзм", дающий историку иллюзию, что он все знает и понимает...
* Среда, 16 мая 1979
Переписка Набокова с Эдмундом Вильсоном (изданная С.Карлинским). В сущности - неинтересная, поверхностная. Одержимость "литературой", но как-то "безотносительно". Mutatis mutandis к Набокову приложимо брюсовское: "...все в жизни есть средство для ярко-певучих стихов..." [34], для "сочетания слов" [35].
Чтение эти дни бесчисленных сочинений и диссертаций. Думал о своем "влиянии", которое все-таки есть, так или иначе отражается почти во всех этих сочинениях и относится не столько к "идеям", сколько к некоему "переживанию", ощущению Церкви.
* Пятница, 18 мая 1979
Добрый человек. Добродетельный человек. Между ними - огромная разница. Добрый человек тем и добр, что он "принимает" людей какими они есть, "покрывает" своей добротой. Доброта - прекрасна, самое прекрасное на земле. Добродетельные люди - активисты, одержимые стремлением навязывать людям принципы и "добро" и так легко осуждающие, громящие, ненавидящие. Тургенев, Чехов - добрые люди, Толстой - добродетельный человек. В мире - много добродетели и так мало добра.
Продолжаю, заканчиваю переписку Набоков - Вильсон. "Шаманство" как определение литературы Набоковым.
Пишу это во время чудовищной суеты: Аня и Наташа Лазор готовят ужин для оканчивающих студентов: тридцать два человека (с женами). Дождь. Холодно. И завтра весь день - торжества и заседания...
* Среда, 23 мая 1979
День у Солженицына. Приехал туда, выехав в 5 утра, около 10 часов утра. Сначала кофе (без Солженицына, он уже в своем "затворе" на пруде внизу) - с Алей и Катей, Никитой и - первое знакомство - с А. Гинзбургом. Потом часовой разговор с Солженицыным, затем - втроем - с Никитой. Общее впечатление (подтвержденное в дальнейшем и Никитой)...
* Пятница, 25 мая 1979
...Общее впечатление от "самого" - что он, так сказать, "устоялся", устоялся, во всяком случае, на "данном этапе" своей жизни, что он знает, что он хочет написать и сделать, "овладел" темой и т.д. Отсюда - вежливое равнодушие к другим мнениям, отсутствие интереса, любопытства. Он отвел мне время для личного - с глазу на глаз - разговора. Но разговор был "ни о чем". Дружелюбный, но ему, очевидно, ненужный. Он уже нашел свою линию ("наша линия"), свои - и вопрос (о революции, о России), и ответ. Этот ответ он разрабатывает в романе, а другие должны "подтверждать" его "исследованиями" (ИНРИ [36]). Элементы этого ответа, как я вижу: Россия не приняла большевизма и сопротивлялась ему (пересмотр всех объяснений Гражданской войны). Она была им "завоевана" извне, но осталась в "ядре" своем здоровой (ср. крестьянские писатели, их "подъем" сейчас). Победе большевизма помогли отошедшие от "сути" России - власть (Петр Великий, Петербург, Империя) и интеллигенция: "Милюковы" и "керенские", главная вина которых тоже в их "западничестве". Большевизм был заговором против русского народа. Никакие западные идеи и "ценности" ("права", "свобода", "демократия" и т.д.) к России не подходят и неприменимы. Западное "добро" - не русское добро: в непонимании этого преступление безродных "диссидентов". Таким образом, он пишет - в страшном, сверхчеловеческом напряжении... И весь вопрос в том, кто кого "победит" - он тезис (как Толстой в "Войне и мире", романе тоже ведь с тезисом) или тезис - его. В том-то, однако, и все дело, что "тезис" ему абсолютно необходим, ибо им живет его писательский подвиг, а вместе с тем опасен для "писателя" в нем. Это - вечная "gamble" [37] русской литературы. Без "тезиса" ее просто не было бы, но она есть как удача, как литература, лишь в ту меру, в какую она этот "тезис" или, вернее, полную от него зависимость - преодолевает... (Мимоходом: это приложимо и к Набокову: его "тезис" - в страстном отрицании "тезиса", в защите искусства как "шаманства", его выражение в письме к Вильсону. И, однако, именно этот антитезисный тезис мешает ему стать великим русским писателем, делает все его творчество своего рода карикатурой на русскую литературу...) По-видимому, свободен от этого конфликта "писатель - тезис" один лишь Пушкин. И также - во всех своих взлетах - русская поэзия.
* Вторник, 29 мая 1979
Длинный week-end: Memorial Day. Работал над "Church, World, Mission", со страшной скукой, ибо нет большей пытки, чем эта работа со своими давно написанными, давно забытыми опусами. Эти последние кажутся совершенно ненужными и скучными. Писал также скрипты.
В воскресенье ездили в Wappingers. Служил.
Завтра - отдание Пасхи и завтрак с Максимовым и Эрнстом Неизвестным.
Усталость от этого длинного и трудного года. Хочется в Labelle... Еще десять дней.
* Пятница, 1 июня 1979
В среду завтрак с Максимовым и Неизвестным в маленьком ресторанчике. На этот раз Максимов мне очень понравился.
Отдание Пасхи, Вознесение... Все "ответы" тут, но не слышат их, прежде всего, сами церковники. Доказательством тому два длиннейших разговора вчера, один с J.E. об отвратительной по мелочности вражде между двумя "женами": Н.Е. и N.L. Второй с Верховским, "обличающим" меня за то, что я якобы отрицаю богословие - "доктрину", по его выражению, - во имя "радости".
Вчера на ужине [директоров] Spence School. Пятая авеню, и все как один из финансового мира - банкиры, investors, tax lawyers [38]. Но как люди они мне симпатичнее византологов и вообще академиков. Эти живут самоутверждением, страхом, табелью о рангах. А финансисты по-человечески - скромнее, ничего из себя не корчат. Их успехи - осязательны и потому без неврастении и, главное, без мук самолюбия.
* Воскресенье, 3 июня 1979
Верховской обвиняет меня в том, что я проповедую не "доктрину", а "радость и мир". Но я не знаю, искренне не знаю, чем, кроме радости - о Боге, о Христе, о вознесении на небо (все эти дни кондак, любимейший из всех: "...никакоже отлучался, но пребывая неотступный, и вопия любящим Тя: Аз семь с вами и никтоже на вы") - перешибить, преодолеть, победить эту дьявольскую мелочность и "болотце" жизни...
Папа в Польше... Нет, с религиозным национализмом не так просто, как кажется, обстоит дело...
Протесты против религиозной диктатуры в Иране. На что они рассчитывали? На демократию под исламом? Чтобы Ислам гарантировал свободу? Миром владеют страсти. Это не очень оригинальное открытие, но, когда почувствуешь силу и иррациональность этих страстей, делается по-новому страшно.
Остаются несомненные радости: старый попугай у Осоргиных, доверчиво склоняющий голову, чтобы я ему хорошенько почесал "загривок".
* Вторник, 5 июня 1979
Усталость, отвращение, уныние после целодневного - вчера - обсуждения и разбирательства семейных дрязг в семинарии. И все это среди людей, все время говорящих о Православии, о "community" и убежденных, что они служат Богу... Проснулся сегодня от ужаса: сейчас, сегодня предстоит во все это снова погружаться... (пишу это до ухода в семинарию).
Папа в Польше. Замечательная проповедь в день Пятидесятницы. Радость за него и за Польшу. Но мысль: будет ли это началом чего-то внутри католичества или эмоциональным взрывом без продолжения?
* Среда, 6 июня 1979
Последние дни до отъезда в Labelle (на Троицу после службы). И, как всегда в эти дни, любое дело становится чудовищно трудным, непосильным.
Тридцать пять лет сегодня со дня высадки в Нормандии в 1944 году. Два лета - 1940 и 1944 - незабываемы по своей солнечности, лучезарности. И как мы были беспечны.
* Суббота, 23 июня 1979
Одиннадцать чудных, "благодатных" дней в Labelle. Прогулки по любимым дорогам через любимые поля и леса. Лабель - с каждым годом - все большая радость. Работал, как не работал всю зиму. Написал целых шестьдесят страниц (!) - лекции к предстоящему в семинарии, на следующей неделе, "институту", посвященному смерти.
Беспокойство с Л. - в понедельник она едет на check-up [39] в Балтимор.
Сегодня вернулись в Нью-Йорк. Слава Богу, прохладно, хотя и солнечно.
* Четверг, 28 июня 1979
Всю неделю - семинар о смерти, погребении и т.д. Читаешь лекции (с вдохновением, от души, убежденно), слушаешь, обсуждаешь - и все сильнее внутренний вопрос: ну, а ты сам? А твоя смерть? Как обстоят с нею дела?
Медицинский осмотр Л.: слава Богу, все в порядке, все хорошо. Последние две недели жили под этой "сенью".
Вчера завтрак с о. К. Фотиевым [в Нью-Йорке]. Ослепительный солнечный день, несусветные толпы туристов. Несмотря на все (отсутствие бензина, кризис за кризисом), живучесть этого "праздника жизни".
Кончил Berger'a "The Heretical Imperative" [40]. Тоже требует раздумья. Особенно его утверждение, что для христианского богословия тема сейчас - не встреча христианства с modernity [41], а встреча с другими религиозными установками, и в первую очередь с Индией, с религией не встречи с Богом как Другим к Личным, а как "глубиной внутреннего"... Не знаю. Надо подумать. Подумать, прежде всего, над тем, что значит, что может означать такая встреча.
* Понедельник, 13 августа 1979
В Крествуде, куда приехал (выехав из Лабель в четыре часа утра) на... похороны Флоровского! Сегодня вечером, в Трентоне (Нью-Джерси). Без года двадцать пять лет прошло с нашего разрыва в 1955 году. С тех пор видел его - именно и только видел - раза три, не больше. В последний раз в прошлом году на сорокалетнем юбилее семинарии: мы молча, "по-поповски", то есть "в плечико", - облобызались... В какой-то из его юбилеев - семидесятипятилетие в 1968 году? - писал ему, призывая все забыть dans la douce pitie de Dieu [42]. Ответа не получил. По слухам, он остался "непримирим" до конца. Правя сегодня, сквозь ночь и туман, из Лабель на аэродром, пытался восстановить в памяти всю эту трагедию. Но бросил. Знаю только, что сыграл он в моей жизни большую - и положительную, и отрицательную - роль. Но это все "частное" и "личное". А о месте его в истории Православия говорить и писать еще рано...
В тот же день, в субботу, узнал о смерти В.В.Вейдле. Теперь, значит, нет у меня в мире этом ни одного из учивших меня. И, как я писал вчера Никите, наше поколение, по слову Тютчева, "на роковой стоит очереди..." [43].
Изумительное лето. Две недели с Андреем. Потом - три недели пребывания в Лабель Сережи с семьей: это была огромная радость...
Работал: сначала над смертью ("The Celebration of Death" [44]), потом - над переводом моего "Great Lent" [45] (все равно плохо, не то, не мой русский язык, но, слава Богу, кончил, а то висело на совести). Потом статью о Движении - "На перепутье", которой доволен. А в эти последние дни засел наконец снова за "Литургию"... Каждый день прогулки - со все большей, почти болезненной радостью о полях, небе, лесах, о Божьем мире... И почти все время - солнце, тепло.
Чтение "И возвращается ветер..." В.Буковского. Книга, очень мне понравившаяся. Мужество в чистом виде, без самолюбования и самовосхваления.
Альбер Камю, огромнейшая биография Лотмана. Скорее разочарование. В поверхностности всего этого французского блеска. Альбер Камю не выходит в этой биографии "великим человеком", хотя именно таким хотел бы его представить автор.
Заметил: когда работаю ("творю"!), то не только меньше читаю, но как-то не хочется читать "серьезное". Может быть, чтобы не помешать внутри, подспудно идущей работе мысли, "созерцания"...
Все тот же интерес к феномену Хомейни в Иране, а также и к "падению" Картера, точнее - его неслыханному "провалу". Соединяю два этих имени, потому что и тут и там замешана "религия". И тут и там она - один из главных факторов "провала", распада, трагического...
* Понедельник, 27 августа 1979
Крествуд. Вчера вечером приехали с Л. из Вермонта, где провели сутки у Солженицыных. Литургия: все (то есть пятеро Солженицыных, теща и А.Гинзбург) причащаются. А.И. больше чем когда-либо - отсутствующий, хотя и ласковый. Весь в своих "узлах" - с одной стороны: заканчивает сразу первую редакцию трех (!) "Мартов". А с другой стороны - все время: "наше направление", "наши люди"... Насколько я могу понять, враги - это все те, кто сомневается в стихийном "возрождении" России. Солженицыну нужна "партия" ленинского типа. Поразительно упрощенные осуждения все того же злосчастного Запада.
В субботу вечером дети, то есть три мальчика, устраивают "показной вечер": читают стихи (Пушкин, Блок, Цветаева), Игнат играет на рояле. Никакого кривляния...
Последняя запись была о похоронах Флоровского. Грустные похороны. Десять довольно-таки случайных священников. Без хора. Беспорядочная служба... Отец И.Туркевич говорил в начале, я - перед "Вечной памятью". Среди молящихся - несколько "верных", а также - Бродский (?).
В Лабель - в эти последние десять дней - писал статью-некролог о В.В. Вейдле. Читал письма - удивительные - Фланнери О'Коннор. А также роман А. Битова "Пушкинский дом" - непонятный, с претензией...
* Вторник, 28 августа 1979. Успение
Первое погружение, вчера, в семинарию. В который раз! Все на месте, все привычно, все свое. Но именно привычка эта и пугает. Знаю, что ничто так не съедает - незаметно, но стопроцентно - времени, как она...
Забыл отметить: длинные разговоры в Вермонте с А.Гинзбургом. Хороший человек, герой и т.д. Все это ясно. Но в который раз поражает это абсолютное, подчеркиваю - абсолютное отсутствие интереса к нам, к нашей жизни. Эта абсолютная закованность в себе.
Известие вчера - о назначении Сережи в Москву.
* Четверг, 30 августа 1979
Сегодня ночью - сон об о.Г.Флоровском. Со мной он добр, почти нежен. Я говорю ему: "Отец Г., несколько лет тому назад я написал Вам письмо, ведь Вы получили его?" Он закрывает глаза и говорит: "Да, получил".
* Вторник, 4 сентября 1979
С четверга по субботу на океане. Блаженное погружение в некий солнечный праздник.
Labor Day [46] дома, уборка стола, книг. На прошлой неделе проделал то же самое в своем кабинете в семинарии. Удовольствие, как после бани. Сколько писем, документов, еще два года тому назад бывших "важными на час", - и вот их нет, как нет и того, о чем они. Что остается от жизни? Так мало. Вот недавно думал о том - с удивлением, почти ужасом, что три года ходил в Париже в лицей и не могу вспомнить ни одного ухода из дома, ни одного утра: как вставал, как это было, как происходило каждый день. Как будто этого, этих трех лет просто не было... А люди пишут историю, восстанавливают тысячелетнее прошлое!
На прошлой неделе два интервью: в "Nouvel Observateur" - с покойным Морисом Клавелем, а в "L'Express" - с Мирча Элиаде. Этот последний все время, и с вдохновением, говорит о sacre' [47], о "священном", о "космическом времени", "священной истории" и т.д. Но ни разу, кажется, не произносит слова "Бог". Клавель же, со своей стороны, с яростью отбрасывает, как дьявольское наваждение, spiritualite' sans Dieu [48] в которой видит новую и страшную подмену веры... Действительно, "оптимизм" Элиаде как будто подтверждается. Нас захватывает, захлестывает эта мутная волна "спиритуализма", самой высшей, а потому и самой страшной формы гордыни.
Чтение все эти дни писем Фланнери О'Коннор, удивительных по трезвости, глубине, отсутствию всяческих "подделок".
В Доминиканской Республике ураган Давид снес церковь, в которой искали убежище четыреста человек. Все погибли. Какой страшный символ. Ужас этой гибели в церкви. "Если не покаетесь, все так же погибнете..." [49].
Рассказы Тома [Хопко] о поездке в Европу. О Taize' [50]. Тысячи юношей и девушек. О съезде Синдесмоса [51] в Монжероне, о Bussy [52] и т.д. Впечатление, что Церковь и христианство как-то суетятся, но без руля и без ветрил. Все обсуждают да обсуждают, и некогда передохнуть.
Размышления в связи с "Литургией" о причастии, о странном, таинственном отталкивании от него в Церкви (на Афоне - "не приобщаются", у нас в Церкви - подозрительность к ищущим "частого причащения"). Мистически - это центральный вопрос. Превращение причастия в "священное", в табу и тем самым парадоксальная его "натурализация" (как "страшного", требующего "очищений" и пр.). Неслышание абсолютной простоты - "приимите, ядите...", простоты и смирения, которые одни "соответствуют" абсолютной же трансцендентности Евхаристии.
* Пятница, 7 сентября 1979
Прочитал книжицу англиканского епископа Paul Moore - его "апология" по делу посвящения им в священство лесбиянки. По-своему поразительная книга, поразительная как свидетельство о радикальной подмене христианской любви чем-то совсем другим, буквально противоположным. Автор не видит, не понимает, что, если бы христианская любовь была бы тем, чем он ее делает, все христианское учение, все Евангелие было бы, прежде всего, полнейшей бессмыслицей. Ибо речь все время идет, в сущности, о земном счастье человека, то есть не об отвержении им себя ("да отвержется себе...") во имя "новой жизни", а, наоборот, - о христианстве как методе "принятия себя". Но этого не видят и враги епископа Мура. Для них есть "хороший" пол и "плохой" (гомосексуализм). Они не понимают, что в "половой" сфере мы имеем дело с падшим миром. И потому выходит так, что Мур защищает любовь от моралистов и фарисеев... А те его "кроют" последними словами. Непонимание того, что благодать освобождает нас, прежде всего, от самих себя, от нашей порабощенности "плоти и крови" ("и уже не я живу, но живет во мне Христос" [53]). Христианство здесь - как утверждение "натурального" человека, то есть со всей его "похотью". Поразительно, что люди типа Мура, образованные, богословы, просто не видят радикальной подмены...
* Воскресенье, 9 сентября 1979
Всю неделю - "начало учебного года". Приезд студентов, старых и новых, знакомство, регистрация и наконец увенчание всего этого праздником Рождества Богородицы. Чувство радостного подъема, за которое испытываю глубокую благодарность. Действительно: благодать...
Кончил Фланнери О'Коннор, и тоже с благодарностью. За чистоту, ясность, простоту ее "свидетельства". Почти в самом конце, за год до смерти, она пишет:
"...I do pray for you but in my own fashion which is not a very good one. I am not a good prayer. I don't have a gift for it. My type of spirituality is almost completely shut-mouth. I really dislike books on piety most of all. They do nothing for me and they corrupt most people's ear if nothing else..." [54] (стр.572).
Вчера - почти весь день в размышлениях о курсе, который я должен читать в этом семестре: "The Church in Russian Thought and Literature" [55]. Тема или, вернее, перспектива для меня - это христианская культура и ее распад. Значение русской литературы в этой перспективе в том, что она есть, одновременно, и свидетельство, можно даже сказать - пророчество об этом распаде, и последнее, может быть, самое яркое, ее "воплощение". Только вот не знаю, как все это "скомпоновать".
Христианство не о культуре, но оно не может не "рождать" культуру, поскольку оно есть целостное видение Бога, человека и мира. Отрываясь от "культуры", оно либо "клерикализируется" (религия, а не жизнь), либо же изменяет себе, "сдается" культуре. Убожество понятия "Церкви" в наши дни - либо "приходские делишки", либо же всяческий секулярный "активизм", эрзац...
* Понедельник, 10 сентября 1979
Первый день лекций. Читал пять часов: три утром и два вечером. На лекции о России масса народа. Прошло, по-моему, удачно. "Пробегал" сегодня, готовясь к лекции, давно уже читанные книги: о Гоголе - Набокова и Сечкарева. О русской культуре - Биллингтона ("The Icon and the Axe" [56]). Удивительное желание объяснить все не то что ad malem partem, но "снизу". Какое-то глухое сопротивление всему, что "свыше". Отрицание дара.
На лекции - группа "диссидентов": Лиля Штейн с бородатым женихом, Лариса Волохонская, Трегубое.
Лишний раз убедился сегодня, что лекция обращена и ко мне, что я из нее "многое узнаю". Своего рода "соборность" - только говоря другим, понимаешь и принимаешь то, что говоришь.
* Пятница, 14 сентября 1979. Воздвижение Креста
Вчера на всенощной, очень торжественной, воздвижение Креста совершает Митрополит. Масса народа. Студенты чудно поют. И на какую-то долю секунды всем сердцем ощущаю правду этого обряда. Крест опускается, словно пропадает... И вот снова возносится - победно, радостно. Словно ответ на своего рода уныние всех последних дней - от чувства развала мира, торжества в нем зла и бессмыслицы.
А жизнь "забила ключом". Вот уже три недели, что мы уехали из Лабель, и, в сущности, ни разу не удалось сесть за стол, писать, думать.
* Понедельник, 17 сентября 1979
Статья Ольги Карлайл (дочери Вадима, внучки Леонида Андреева, с которой я несколько лет тому назад познакомился у Нины Федотовой). О "новой правой" в России, о скольжении диссидентов направо - к Православию (!), русскому национализму и, конечно, антисемитизму. Статья гнусная, другого слова не найти. Вся она сплошная инсинуация, преподносимая ничего о России не знающему американцу (ибо напечатана в "New York Times Magazine"). Цель - создать недоверие, возбудить против... Марксизм с его интернационализмом и эгалитаризмом куда лучше...
Вчера утром передача по телевизии беседы с А. Гинзбургом (которую я переводил) в моем кабинете в семинарии. Тут, в отличие от подлости, что пронизывает статью О. Карлайл, - подлинный свет.
Спокойный, "рабочий" week-end с чудной солнечно-прохладной погодой за окнами. Бился, если так можно выразиться, над "Таинством покаяния", над его историческими, богословскими, психологическими "метаморфозами". Всегда то же удивление: оказывается, "богословие" попросту ничего путного по этому вопросу не сказало. Как, почему из таинства примирения с Церковью превратилось оно в нашу современную трехминутную исповедь? Как, почему все миряне превратились в "отлученных"? На все это ответов нет, никто этим не занимался, а между тем для Церкви, для ее, так сказать, "повседневной жизни" нет проблемы более насущной. Что такое "разрешение грехов"? В чем состоит власть "вязать и решить"? И так далее. Выходит так, что, за что ни возьмешься - реальное жизненное, - всегда оказываешься перед "целиной" и нужно все начинать сначала, причем и само это "начало" неясно...
Я не сомневаюсь, что, несмотря на все "метаморфозы", в таинстве покаяния есть преемство, есть какое-то основное, глубокое подлежащее, то есть сама реальность, сама сущность покаяния, неотделимое от сущности христианства. Христианство есть покаяние, и потому Церковь есть таинство покаяния, и потому в Церкви есть таинство покаяния. Но уразуметь, вскрыть подлинный смысл и содержание этого тройного есть нелегко. Ибо тут-то и начинает все двоиться, становиться двусмысленностью. Покаяние - тоска не по "праведности", а по Богу: "Не отвержи мене от лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отыми от мене..." [57]. В отрыве же от этого своего "теоцентризма" оно становится "антропоцентрическим" и неизбежно скользит либо к юридизму, либо к психологизму... Но как "реставрировать" это таинство, если сами верующие принимают эту редукцию, ибо ею пронизана вся наша культура?
Начал также "набрасывать" главу "Таинство воспоминания" и сразу же вижу, как это будет трудно...
* Вторник, 18 сентября 1979
Письмо от мамы, все в повтореньях, в каракулях...
Несколько спокойных часов вчера и постепенное погружение в "Таинство воспоминания". И, как всегда, только начав писать, узнаю, что я хочу или, вернее, что надо написать. А удастся ли, это совсем другое дело.
Статья Флоровского в старом номере "Вестника" (108-110) "Три учителя" - о Гоголе, Достоевском, Толстом. Защищает подлинность религиозной драмы Гоголя и, так сказать, "неподлинность" ее у Толстого.
* Четверг, 20 сентября 1979
Вчера весь вечер с А. Гинзбургом, который ночует у нас перед выступлением сегодня на [собрании] "Freedom of Faith". Хорошее, светлое, но вместе с тем и как бы мучительное впечатление. Мучительное из-за все время "нажатой педали", возбуждения, раскаленности." Или это говорит во мне западная успокоенность, нежелание все время с кем-то "сострадать", о ком-то волноваться? Так сказать, реакция эгоизма?
Моя вечная попытка понять "идейное" положение там. Я спрашиваю его об "удельном весе" разных течений. Группа Литвинова, Шрагина, "Самопознание": устарело, не действует, не соответствует. "Континент": была масса надежд, но журнал оказался не "тамошним", заграничным, голосом добровольно уехавших. Оценки, близкие к солженицынским, но без злобы и презрения. Главное - надо все время быть там ("...я на Америку решил смотреть в полглаза, боюсь увлечься и забыть..."}. Хотел бы личного, человеческого мира, несмотря на разногласия. Вообще все в мире оценивается с точки зрения положения там, все остальное абсолютно вне поля зрения, не представляет решительно никакого интереса. У него нет отталкивания от Запада, наоборот, но Запад, Америка - "не модель". Их диссидентство "там", жизнь в борьбе, в напряжении - это как бы потерянный рай, вне которого они чувствуют себя, как рыба на суше... Не знаю, но после такого вечера чувствуешь огромную усталость и, что еще хуже, внутреннее отчуждение, и это несмотря на симпатию, на то, что человек притягивает к себе.
Вчера же - до Гинзбурга - завтрак с С.М. Опыт другого "солипсизма": весь мир есть только вопрос, будет ли он или не будет рисовать. И тоже впечатление от человека самого - светлое.
После радио "Свободы" - короткая встреча с Владимиром Рифом. Этот уже пробивается, на пути к удаче, если не к успеху.
Вот так за один день погружение в три предельно "личных мира". Если этих трех людей посадить вместе, они решительно не знали бы, о чем друг с другом говорить, поскольку каждый абсолютно занят если не собой (Гинзбург), то своим. И каждый, наверное, считал бы, что мир и забота других неинтересные, не заслуживающие внимания, потеря времени... Моя же, мною никак не выбранная и всегда меня тяготящая, роль - их слушать. И пока я слушаю, во мне действительно, непонятным для меня самого образом, живет интерес к тому, о чем они говорят, или, точнее, к ним. Но кончается разговор, и как бы ничего не остается. И я опять спрашиваю себя: что это - самозащита, нежелание to get involved? [58] Равнодушие? И значит - грех? Да, наверное, и это. Но не только это. А и что-то отдаленно сродни фетовскому - "...жаль того огня, что просиял над целым мирозданьем". Просиял, сияет - в каждом из них, но как-то попусту (так мне кажется) тратится. Гинзбург говорит, что разделяет солженицынское осуждение, отбрасыванье пустых разговоров, "траты времени", так сказать - "наслаждения Парижем" (мы говорим о его возможной поездке на съезд РСХД в ноябре). Все должно быть "на пользу" делу. И, пожалуй, именно в этой точке я мгновенно, инстинктивно, целостно "отчуждаюсь" от них. За "делом"-то - самым важным, самым положительным - так часто и не остается времени не просто для жизни, а для встречи с жизнью или, по-другому, для опытного восприятия того, ради чего - все "дела". Опять мой Жюльен Грин: "Tout est ailleurs..." He знаю, может быть, я "нечестиво" ошибаюсь, но что-то именно такое (груз "дела") мне слышится в словах Христа: "Доколе буду с вами, доколе буду терпеть вас?" [59]. И это совсем не противоречит Его всецелой любви и самоотдаче этим "вам". Эта скорбь от того, что не видят они "главное", которое уже не есть и "дело", а претворение, увенчание его в жизни, и в жизни с избытком. В мире сем всякое "дело" в каком-то смысле проклято и "спасается" только, когда - ради жизни, ради приобщения к ней. Без этой отнесенности оно становится "идолом" и мукой. Что для любого "дела" может значить: "В небесах торжественно и чудно! Спит земля в сиянье голубом" [60] или какая польза от того "дивного сна", в который погружает нас "студеный ключ, играя по оврагу..."? [61] А между тем все, почти все в нашей жизни зависит от этих "прорывов", ибо в них дается нам опыт жизни.
* Суббота, 22 сентября 1979
Распрощавшись вчера, после его выступления в семинарии, с Гинзбургом и длинных с ним разговоров, продолжаю думать о "поляризации" среди диссидентов: о ненависти Синявских к Солженицыну (и vice versa) и т.д. Гинзбург "солженицынец", но хочет остаться в дружбе и мире и с Синявскими. "Моя формула, - говорит он, - это: Солженицын ужасен, но он прав..." В связи с этим читал сегодня утром три номера журнала Синявского "Синтаксис" (купленные мною еще в мае, в Париже, но скорее просмотренные, чем прочитанные). И вот вывод: я не могу до конца принять ни одной из сторон и в их стопроцентном отвержении одна другой вижу ужасающую ошибку. Вот опять - поляризация русского сознания, это несчастное "или-или". Солженицын и вслед за ним Гинзбург хотят, чтобы было так, как они "переживают". Хотят существования, несмотря на все, на всю тьму, - неразложимой, невинной России, к которой можно, а потому и нужно вернуться. Если ее нет, если всего лишь усомниться в том, что она есть, - падает, без остатка рушится все их видение, но также и вся их работа. Поэтому они (но главное, конечно, Солженицын) должны отвергать таких людей, как Синявский или Амальрик и т.д., отвергать их право на любовь к России. А они ее любят, и их оскорбляет, да и бесит, это отрицание у них любви: любви, направленной не на какую-то нетленную, почти трансцендентную "сущность" России, а на Россию "эмпирическую", на родину ("да, и такой, моя Россия..." [62]). В замысле я мог бы принять обе установки. Но на практике Солженицын во имя "своей" России выкидывает из нее половину ее исторической плоти (Петербург, XIX век, Пастернака и т.д.), предпочитает ей, в качестве идеала, - Аввакума и раскольников, а "Синявские" все-таки как-никак презирают всякую ее "плоть", остаются безнадежными "культурными элитистами". Разговор между ними невозможен не из-за аргументов или идей, а из-за тональности, присущей каждой установке. Солженицыну невыносим утонченный, культурный "говорок" Синявского, его "культурность", ибо не "культуру" любит он в России, а что-то совсем другое. Какую-то присущую ей "правду", определить которую он, в сущности, не способен, во всяком случае в категориях отвлеченных, в мысли, но по отношению к которой всякая "культура", особенно же русская, кажется ему мелкотравчатой. В своей "антикультурности" он, конечно, толстовец. Синявскому же ненавистна всякая "утробность" и из нее рождающиеся утопизм, максимализм, преувеличение. В истории, на земле возможно только культурное "возделывание", но не "преображение" земли в небо. Условие культуры - свобода, терпимость, принципиальный "плюрализм", моральная чистоплотность, "уважение к личности".
* Понедельник, 24 сентября 1979
Увидеть правду о прошлом можно действительно только "в Боге". А если этого нет, хотя бы в желании, в расположении сердца, в смирении перед Правдой, каждый, во-первых, видит это прошлое в свете своего "сокровища сердца", а во-вторых - путем "прошлого" навязывает всем свое "настоящее".
Кто в русской истории видел и говорил правду о России? Пожалуй, Пушкин, а все остальные, включая даже Достоевского, только "отчасти", только до тех пор, пока не овладевала ими слепота страсти, требующей из России сделать либо идола, либо чудовище.
Нужно "пророчество" (любовь, смирение и ненависть к идолам). Однако пророчество не помогло (!) еврейству, хотя составляет и составляло органическую его часть.
"И на строгий твой рай силы сердцу подай" [63].
* Пятница, 28 сентября 1979
В среду в Вашингтоне - на Сахаровских слушаниях. Своего рода hit parade [64]: налицо все диссидентские ведетты - Гинзбург, Буковский, Амальрик, Синявский, Григоренко, Ходорович, Чалидзе, Литвинов, belle-fille [65] Сахарова и великое множество категории "dii minores" [66]. Атмосфера праздника: поцелуи, объятия, здоровый хаос. Для каждого нового - медовый месяц, для многих - уже печальный опыт превращения из "звезды" в назойливого "приставалу", до которого Западу в целом и больной Америке, в сущности, нет дела, ибо своих печалей вполне достаточно. И все-таки думаю, что, если бы создали они одну группу, выступали бы единым фронтом, что-то было бы возможно. Но они безнадежные индивидуалисты. Их солидарность - очень-очень подлинная - действует только в атмосфере и реальности преследований. На свободе - chacun pour soi [67].
Перечитываю (в связи с курсом) книгу Синявского о Гоголе. То же впечатление: лучшая о нем написанная.
Звонок на днях от Иваска. "Может быть, это нехорошо - так говорить, но мне кажется, что Варшавский жил только для Вашего некролога..." - "Однако, - говорю я ему, - и некролога ведь не было бы, не живи Варшавский и не будь тем, чем он был..."
Чтение газет. Я говорю Тому [Хопко]: их надо читать, чтобы каждый день узнавать, что христианство есть религия спасения...
* Воскресенье, 30 сентября 1979
На епархиальном собрании Питсбургской епархии. Вчера говорил на банкете. Чудная вечерня. Масса молодежи. Сплошь молодое духовенство - насчитал до двадцати "своих". Вспоминаю свой первый приезд в Питсбург - в феврале 1952 года. Какая огромная разница!
* Понедельник, 1 октября 1979
Покров. За ранней Литургией проповедовал об отвержении нашим миром, современным человеком - страдания. Символ нашей эпохи - pain killer [68]. Все направлено на то, чтобы "не страдать". Поэтому и религию воспринимают как pain killer. Отличие этого, поистине демонического, подхода от того, что выражен, явлен в празднике Покрова, во всем образе Богоматери. Да, тут тоже - помоги, но со знанием глубины жизни и страдания как неизбывной судьбы человека в "мире сем". Стоять у Креста - одно, а "пикетировать" Пилата было бы совсем другое.
Все еще под впечатлением поездки в Питсбург, вчерашней Литургии, общения с духовенством, несомненного и радостного опыта Церкви.
Чтение "Гоголя" Синявского.
Стр. 165 о смехе:
"...если возможен на земле, влачащей в достаточной мере мнимое, злое существование, смех, исполненный святости и благодарности к Богу за дарованное счастье, смеясь, к нему воспарять, - то я осмелюсь сослаться прежде всего на смех "Ревизора". Этот смех, как молитва, воодушевлен добром и любовью уже не только к жалким козявкам, копошащимся где-то на сцене, но к чему-то более истинному, чем Городничий, Добчинский, Бобчинский... Разве это действительность? Мимо, мимо!
Как-то так получилось, что смех в религиозном значении потерялся и не звучит уже в мире..."
Да, смех - любовь, смех - благодарность. Но потому и обличение. Сравни, например, "Чонкина". Обличение не просто зла, ужаса, кошмара, "советчины", но - сначала - ее бездонной, дьявольской пошлости. Пошлость же по-настоящему обличается, разится только смехом.
Падший, греховный смех. Синявский пишет (стр. 165): "Или в самом деле Дьявол сошел на землю и взял в свои руки смех, и запасники ада пусты, оттого что все его воинство ходит между нами и покатывается от хохота?.."
Статьи вчера в "Нью-Йорк тайме" в связи с завтрашним приездом в Америку Папы. Смысл этих статей: опасение, что Папа не понимает современного мира, особенно же Америки с ее "плюрализмом". Не понимает глубины и величия "сексуальной революции", аборта, отвержения "догматизма" и т.д. Авторам ни на секунду не приходит в голову подумать о том, что все это можно оценивать по-другому, изнутри самой веры. Хорошо, правильно это, и тем хуже для Папы, если он этого не понимает. Тут же, однако, пишут, что главные религии - "либеральные" и "умеренные": пресвитериане, методисты, лютеране, католики - теряют людей за счет "консерваторов". И это, конечно, ужасно: нарушается связь с "культурой". А культура - это аборт, адогматизм и т.д. Сказка про белого бычка. Мне иногда кажется, что нет ужаснее категории людей, чем "интеллектуалы". "Слепые вожди слепых" [69] - это сказано в первую очередь о них...
* Вторник, 2 октября 1979
Собрание у меня вчера "профессорского семинара" с докладом N. о пастырском богословии. Очень учено, с греческими и психологическими терминами и диаграммами. И все это может быть формально "правильным". Но вот знание этих правил ничему не поможет, никак и никогда не создаст пастырства... Этого не понимают, не видят "ученые богословы". Сумма изложенных научно истин и не открывает, не являет Истины. Сумма знаний о Боге не дает знания Бога... Что-то есть жалкое в этих дебатах, согласиях, несогласиях, поправках и уточнениях. И я с особой силой чувствую это сейчас, час спустя после мучительного изгнания одного из студентов. Всегда то же самое, абсолютное: "без Меня не можете творити ничегоже..." [70].
* Среда, 3 октября 1979
Римский Папа в Нью-Йорке. Вечером смотрели по телевизору мессу на Yankee Stadium [71]. Впечатление смешанное. С одной стороны - несомненно хороший и светлый человек. Чудная улыбка. Нечто подлинное: человек Божий. Но вот, с другой, начинаются "но". Прежде всего, сама месса. Первое впечатление - как "литургически" обнищала Католическая Церковь. В 1965 году я так же смотрел службу папы Павла VI на том же Yankee Stadium. И это, несмотря на все, было присутствием, явлением на земле надземного, вечного. Вчера же все время такое чувство, что главное - в message [72]. A message этот все те же "peace and justice", "human family", "social work" [73] и т.д. Словно была дана потрясающая возможность сказать миллионам людей о Боге, явить им, что превыше всего им нужен Бог, а тут, наоборот, вся цель как будто только в том и состоит, чтобы доказать, что и Церковь говорит на жаргоне Объединенных Наций. И все "символы" a` l aa`venant [74]: чтение Писания какими-то штатскими в ярких галстуках и т.д. И совершенно ужасающий перевод; я даже и не подозревал, до какой степени перевод может быть ересью. "Благодать" - "abiding love"! [75]
Толпа, ее радость и возбуждение. Подлинные, но вместе с тем так очевидно, что есть тут элемент и массового психоза. "People's Pope..." [76]. Что это, собственно, значит? Я не знаю, я не уверен - можно ли, нужно ли служить мессу на Yankee Stadium. А если можно и нужно, то не должна ли она быть, так сказать, "самоочевидно" - предельно надмирной, предельно "отделенной" от секулярного "мира", дабы явить в нем - Царство Божие?
* Четверг, 4 октября 1979
"Папские дни" в Нью-Йорке под аккомпанемент невероятных восторгов и возбуждения. Странный мир: в "Нью-Йорк таймс" статья о причинах этой необычайной популярности Папы. Журналист спрашивает об этом - кого? В первую очередь раввинов! И они серьезно, "научно" объясняют... И все же, какие бы ни были эти причины, остается то, что налицо смесь чего-то очень подлинного (тяга к человеку добра) и чего-то столь же очевидно относящегося к самой нашей цивилизации: телевизия, пресса... Единственное, что меня волнует, это вот что: эта популярность падет, как скоро Папа скажет "конкретно", во что он верит... И тут эйфории придет конец... А потом придет черед и "распни Его", и "Не имамы царя токмо Кесаря" [77] - то есть все той же "современности".
* Пятница, 5 октября 1979
Начала исполнения пророчества пришлось ждать недолго. Вчера Папа говорил - в Филадельфии - против аборта, против священства женщин и т.д. И вот сегодня уже совсем другой тон в "Нью-Йорк таймс". А Оля Поливанова по телефону [из Вашингтона] сказала мне, что сегодняшняя [газета] "Washington Post" обрушилась на Папу за то, что он Израиль не назвал по имени... Sic transit gloria mundi [78].
Суета в семинарии - завтра Education Day. Всегда что-то нависает, всегда "дела".
Вчера - целодневная работа над несколькими строчками "Таинства благодарения".
* Суббота, 6 октября 1979
Вашингтон. Прилетел сюда прямо из невероятной, но радостной суматохи Education Day. Чудная Литургия - в огромной палатке. Чудный, прохладный солнечный день. Еще раз - погружение в Церковь и чувство: чем были бы мы, чем был бы я без Церкви? Причащали из четырех чаш... Проповедовал на тему "Не видел того глаз... [79]"
Папа продолжает: вчера выступил против гомосексуализма... Поэтому новый "камертон" прессы: он не понял "плюрализма" Америки. Вот, летя сегодня сюда, на встречу с Папой (завтра утром), думал об этом самом плюрализме, который по самой своей сути отбрасывает (не может не отбрасывать) понятие истины. Плюрализм - это априорное утверждение, что на все существуют разные точки зрения, причем "оперативный" принцип плюрализма в том, что их также априорно не нужно, нельзя "оспаривать". Они - есть, и этим все сказано. Их нужно "уважать" и, по возможности, "share" [80] (по-русски не скажешь). А бедный Папа этого "не понял". Убийственная глупость всей этой велеречивости...
Католики в Америке - если не все, то многие - с каким-то наивным восторгом бросились в этот плюрализм. И вот интересно, удастся ли Папе "повернуть вспять"? Том говорит, что будет раскол. Не знаю. Знаю только, что "плюрализм" этот - для религии - смерть и разложение. Я для того и приехал, чтобы "физически" почувствовать Папу.
* Вторник, 9 октября 1979
Папу - в Catholic University [81] - пришлось ждать очень долго. Он опаздывал почти на полтора часа. Огромный auditorium [82] набит до отказа "академиками" - то есть разноцветными докторскими мантиями, и духовенством. Оркестр играет безостановочно какие-то шумные марши, что делает это ожидание мучительным. Папа почти рядом -- в Shrine of the Immaculate Conception [83], где - как потом выяснилось - выступали какие-то протестующие монашки...
Наконец он появился. Пароксизм восторга (я такого нигде и никогда не видел). Не думаю, при этом, что люди, собранные там, были специально "паписты". Нет, скорее - типичные американские интеллектуалы, с изюминкой цинизма. Но и они вопили и свои треугольные чепчики бросали в воздух, и при этом долго. Пока он шел - медленно - через аудиторию, хор и оркестр гремели "Tu es Petrus" Листа... И вот мне "почувствовалось" - и не только в воскресенье утром, в "физическом" присутствии Папы, но и до этого, когда я по телевидению следил за ним, - что люди, толпа, впадающие в этот восторг, впадают в него не потому, что видят в нем Петра или Христа, а наоборот - "веря" в него, уж, так сказать, заодно принимают, без особого интереса, и Петра, и Христа, и вообще христианство. Нужен этой толпе он, Папа, нужен как "манна", как присутствие, физическое, "сверхъестественного". Сопротивляются этому психозу, относительно свободны от него те, кто, как эти несчастные монашки, патологически ищущие священства, уже одержимы чем-то другим... Все та же жажда "священного". И мне делается страшно за "религию".
И также другой соблазн ее, который в эти дни был лишний раз "явлен" мне в разговорах о тех или иных "батюшках", - благочестие. Смотря на иных "батюшек", гулявших по саду на Education Day, можно физически ощутить их обожествление ряс, скуфеечек, всего, что составляет это видимое "благочестие". А потом почти о каждом из них узнаешь, что они осуждают всех других за "недуховность", "неблагочестие" и т.д.
* Люди мучают друг друга: ощутил это как суть и тяжесть зла после нескольких разговоров вчера, как мучительную, иррациональную силу его.
Днем вчера встреча с Ю.П.Иваском. Постарел, но все такой же. "Сейчас важен теосис... Почему не пишут о теосисе?" Но человек он светлый и живет светом. И этот свет и меня очищает от всех этих мучительных ощущений...
* Среда, 10 октября 1979
Утром в семинарии - прием студентов, вернее - расхлебывание мелких и крупных драм, разыгравшихся в связи с Education Day. И всюду один и тот же двигатель - гордыня, то есть ужасающее, болезненное ощущение своего "я", амбиция, патологическое искание той "деревни", ничтожной и неважной, в которой зато "я" буду первым...
* Четверг, 11 октября 1979
Мое несчастье в том, что от меня всегда требуют (и Солженицын, и его противники), так сказать, безоговорочного согласия с их установкой, принятия ее целиком. А это для меня невозможно, ибо, мне кажется, я вижу правду и ложь каждой из них, то есть я понимаю, например, что в "Милюкове" (это почти имя нарицательное) можно видеть и тьму, и свет. Но на это "и... и" русские не способны. Максимализм, присущий русским, распространяется на все области жизни и даже особенно на те, в которых он неизбежно приводит к идолопоклонству. Поэтому русские споры так бесплодны. Борьба всегда идет на уничтожение противника. Упрощенно можно сказать, что если Западу свойственна релятивизация абсолютного, то русским в ту же меру свойственна абсолютизация относительного. И корень этого - в антиисторизме русского сознания, в вечном испуге перед историей, то есть сферой "перемены", сферой относительного. Испуг перед Западом, испуг перед "реформой" - мы так и жили и живем испугом. Власть боится народа, народ боится власти. Все боятся культуры, то есть различения, оценки, анализа, без которых культура невозможна. Отсюда всегда эта пугливая оглядка на прошлое, потребность "возврата", а не движения вперед. Русское сознание ностальгично, ностальгия его по "авторитету", который легче всего найти в прошлом... Не случайно же из всего прошлого - религиозного - России Солженицын выбрал (сердцем, не разумом) старообрядчество, этот апофеоз неподвижности и страха перед историей. И столь же не случайно ненавидит Петра и петровский период - то есть "прививку" России именно истории. Русское сознание "историософское", но не историческое. Все всех зовут куда-то и к чему-то "возвращаться", причем возврат этот - типично "историософская" логика - оказывается, одновременно, и концом, завершением истории посредством апофеоза России. Если будущее умещается в эту схему, то только как конец... И вот потому-то свобода так мало нужна. Она не нужна, если абсолютизируется прошлое, требующее только охранения и для которого свобода - опасна. Она не нужна, если будущее отождествляется с "концом". Свобода нужна для делания, она всегда в настоящем и о настоящем: как поступить сейчас, какую дорогу выбрать на перекрестке. Но если душа и сердце томятся о прошлом или о конце, то свобода решительно не нужна. "Русоненавистники" ошибаются, выводя большевистский тоталитаризм из самой русской истории, из якобы присущего русскому сознанию рабьего духа. Это ничем не оправданная хула. Из русской истории, наоборот, можно было бы вывести почти обратные заключения. В русском сознании силен дух оппозиции, противостояния и даже индивидуализма. Мне даже кажется, что стадное начало сильнее на Западе (порабощенность моде - будто то в одежде, будь то в идеологии). Если русский чему-то "порабощен", то не власти как таковой, а "сокровищу сердца", то есть тому, что - большей частью слепо и потому почти фанатически - любит и чему, потому, поклоняется... Но вот что страшно: из всех объектов его любви наименьшее место занимает истина. Я бы сказал, что если говорить в категориях греха, то грех - это отсутствие любви к Истине. Отсюда то, что я назвал бессмысленностью споров. Ибо спорить можно об Истине, о любви спорить бесцельно (что "красивее" - юг или север, решается не по отношению к Истине, а "любовью" сердца). "Люди более возлюбили тьму, нежели свет" [84]. Эти горестные слова Христа как раз об этом. И горесть-то их ведь в том, что любят эти люди тьму не за то, что она тьма, а потому, что для них она свет... Болезнь, присущая русскому Православию, именно здесь. Меня всегда поражает, как совмещается в ином, самом что ни на есть "православном" и "церковном" русском абсолютизм "формы" (панихидки, обычаи) с невероятным релятивизмом по отношению к содержанию, то есть к Истине. Тот же человек, который требует от меня, чтобы я венчал его дочь с магометанином, может яростно осуждать меня за измену Православию, то есть его форме (чтение тайных молитв вслух, например...). Он может говорить, что богословие не нужно, и фанатически держаться за старый стиль и т.д. Но о чем бы он ни спорил, чем бы ни возмущался и ни восхищался - критерием для него никогда не будет Истина... А так как именно Истина и только она - освобождает, русский действительно обычно - раб своей "любви".
* Суббота, 13 октября 1979
Полтора дня в Чикаго: встреча с православным духовенством в четверг вечером, лекция в "cluster" [85] чикагских богословских школ, завтрак и ужин с богословами, все это в необычайно дружеской и братской атмосфере, некий дар радости и счастья. И на фоне любимого мной Чикаго, солнечного, но уже такого осеннего дня. Словно "передышка", ибо впереди, на следующей неделе, - собор епископов, и на душе неспокойно: так мало среди них единства и так много мелочности, страстишек, недоверия. Однако мой, теперь уже длинный, опыт успокаивает: благодать Святого Духа Церкви не оставляет.
В Чикаго вчера утром - длинное интервью с Roy Larson, religion editor [86] чикагской [газеты] "Sun Times". Разговор о Папе и о бурных днях его пребывания в Америке. Я говорю: я убежден, что весь этот феноменальный успех не заставит ни одной монахини вернуться к рясе. И почти сразу доказательство: на завтраке пять иезуитов и один францисканец - профессора чикагского Catholic Union [87]. Все как один выделяются подчеркнутой, почти крикливой "штатскостью" своей одежды: яркие галстуки, светлые костюмы, цветные жилетки. И это иезуиты и францисканцы!.. Тут же две монашки (одна помощник декана, другая профессор...) - и тоже не просто в "цивильном", а в очень обдуманном, так сказать, нарочито "светском" цивильном. Я это пишу не в осуждение им, а только как доказательство правоты моего убеждения: повернуть католичество вспять Папе не удастся. И, может быть, потому и не удастся, что стремится он именно к такому повороту вспять, что только в восстановлении монолитности Римской Церкви видит не только спасение ее, а саму ее сущность. Трагический парадокс католичества: без абсолютного послушания Папе, без культа Папы, это послушание обуславливающего, оно неизбежно распадается. А с этим культом и послушанием - заходит в тупик. И вопрос, как я его понимаю, в том, пойдет ли Папа на то, чтобы за восстановление "монолита" заплатить ценой отсечения неизлечимых членов. Как заплатило папство за "непогрешимость" в 1870 году отколом старокатоликов. Но тогда подавляющее большинство богословов было за ультрамонтанизм [88], и откол прошел почти незамеченным. Сейчас же уже не большинство, а все богословие в целом, вся мысль в католичестве - против монолита, против папства в его "ультрамонтанском" восприятии. Через всего лишь одну неделю после, казалось бы, неслыханного триумфа Папы и папства эти иезуиты и монашки выглядят и ведут себя "как ни в чем не бывало...", точно к ним это не имеет ни малейшего отношения. Такое впечатление, что они даже не сердиты, не огорчены, не обескуражены... Этот триумф, говорит мне Roy Larson, может быть, подействует на молодежь, молодые пойдут в семинарии. Но будут ли это лучшие? А не узкие "религиозники" и "клерикалы"? И я согласен с этим опасением. Вот вчера, на очень дружеском и как-то подлинно "взволнованном" обсуждении моего доклада (о Духе Святом, о Литургии, об эсхатологии), эти самые иезуиты в галстуках спрашивают: да, но мир, где мир, где отношение всего этого к миру? И я отвечаю: да, может быть страшное демоническое восприятие Церкви. Вера в Церковь, заменяющая веру в Бога и просто "исключающая" мир. Тогда как Церковь только потому и нужна, что она не "третий" элемент - между Богом и миром, а новая жизнь (то есть жизнь с Богом и в Боге) самого творения, самого мира. Так вот именно этот "клерикализм" уже не духовенства только, а самого восприятия Церкви составляет всегда, во всяком случае сейчас, главное искушение тех молодых, что "приходят к Церкви". Обожествление Церкви, Церковь - Бог... И не в страхе ли этого искушения, сильнее всего пережитого именно католичеством, почти с ним отождествленного, снимают эти иезуиты рясы и пасторские воротнички и не заслуживает ли этот страх того, чтобы быть понятым, услышанным? Нет, это не просто "либерализм", это также и знание греха, присущего определенному типу "церковности". Не случайно и наши собственные молодые "церковники" с таким пафосом возвращаются к рясам, к камилавкам, ко всему "поповскому обличью". Может быть, я не прав, но мне кажется: если бы они любили "прежде всего" Бога и ближнего, им это не было бы так нужно. Но они любят Церковь-в-себе (an Sich), ее "триумф" (хотя бы символический) есть их триумф. "А Бог? - хочется перефразировать Розанова. - Что же, о Боге можно тоже поговорить... Но разве в Нем дело?"
Так или иначе, но кризис католичества, который, я убежден, не разрешается, а углубляется этим "монолитным" Папой, есть наш общий кризис, в который мы, хотим мы этого или нет, не можем не оказаться "включенными". Если победит Папа - усилится клерикализм у всех христиан. Если не победит - усилится он, во всяком случае, у нас, православных. Ибо мы окажемся последними, уже поистине апокалиптическими, носителями и поклонниками Типикона, канонического права и клерикального триумфализма. Надо молиться о Церкви.
В аэроплане читал книгу Лидии Чуковской "Процесс исключения". Несколько страниц о Солженицыне, по-моему - удивительно удачных: "Будто он в какую-то минуту - я не знаю за что и не знаю когда - сам приговорил себя к заключению в некий исправительно-трудовой лагерь строжайшего режима и неукоснительно следил, чтобы режим выполнялся. Он был сам для себя и каторжник, и конвойный. Слежка его - за самим собой - была, пожалуй, неотступнее, чем та, какую вели за ним деятели КГБ. Урок рассчитан был на богатырские силы, на пожизненную работу без выходных, а главным инструментом труда была полнота и защищенность одиночества". Я прочел это Л., она сказала: "А ты не думаешь все-таки, что С. попадет в рай и что нечего слушать наветы разных Чалидзе?" Насчет рая, конечно, не знаю, величие и единственность его чувствую, так сказать, всем существом. Но... Ах, если бы все это было так просто!
* Воскресенье, 14 октября 1979
Девятнадцатый век - Гегель и К° - обожествил Историю. Теперь, разочарованная ею, часть "властителей дум" ее развенчивает. Как развенчивают ее также и "спиритуалисты" всех оттенков. Одни утверждают, таким образом, что только в Истории, только служа ей - ее "смыслу", - человек находит смысл и своей жизни. Другие теперь с той же страстью уверяют, что только в освобождении от "истории" можно найти этот смысл. И христиане приняли это "или - или" и изнутри, в своем сознании, подчинились ему - ив этом трагедия современного христианства. Трагедия потому, что, в последнем счете, вся новизна христианства в том и состояла (состоит), что оно эту поляризацию, этот выбор снимает. И это "снимает" и есть сущность христианства как эсхатологии. Царство Божие есть цель истории, и Царство Божие уже сейчас "посреди нас", "внутри нас" есть... Христианство есть единичное историческое событие, и христианство есть присутствие этого события - в настоящем - как завершение всех событий и самой истории. И чтобы это было так, только для этого нужна, только в этом - Церковь, ее "сущность" и ее "смысл"...
Все это, казалось бы, - азбучные истины. Но тогда почему они не действуют? Не потому ли, что христианство стало, с одной стороны, восприниматься ("благочестие"), а с другой стороны - интерпретироваться, объясняться ("богословие") - "по стихиям мира сего, а не по Христу"? [89]
И тут для меня и заключен весь смысл литургического богословия. Литургия: соединение, явление, актуализация историзма христианства ("воспоминание") и его трансцендентности по отношению к этому историзму ("днесь, Сыне Божий..."). Соединение начала с концом, но соединение сегодня, днесь...
Отсюда сопряженность Церкви с миром. Она для мира, но как его начало и конец, как утверждение, что мир - для Церкви, ибо Церковь есть присутствие Царства Божьего.
В этом вечная антиномия христианства, и тут суть всех современных споров о нем. Задача богословия - быть верным антиномии, снимаемой в опыте Церкви как "пасхе": переходе постоянном, а не только историческом, мира в Царство Божие. Из мира нужно уходить все время и в нем нужно все время пребывать.
Соблазн благочестия - свести все христианство к себе, соблазн богословия - свести его целиком к "истории".
* Четверг, 18 октября 1979
Усталость. Не физическая, а какая-то другая. Усталость от всего того, что все время "съедает" отрывки жизни. Сегодня - мой единственный день в Нью-Йорке, вечная мечта - засесть за стол, за "Литургию". Но просыпаешься и вспоминаешь: утром - радио "Свобода", в полдень - панихида по Гартман на 2-й улице, в час - завтрак с К.Лютге, а затем когда-то днем - свидание с Ю.Хлебниковым и его невестой. И вот день заранее "съеден", и на душе - уныние. Уныние - я знаю это - всегда греховно. Но оно и оттого тоже, что, за исключением "Свободы", все остальное перечисленное выше не нужно, то есть я для этого не нужен. О.А.Гартман не ходила в церковь и была одним из вождей движения "гурджиевцев". Хлебников женится и без меня. Лютге тоже "случаен"... Но день убит, и не первый, а тысячный, я неделями ничего, что мне кажется нужным, не делаю... И потому всегдашнее уныние, которое я стараюсь "заговорить" такого рода мыслью: а может быть, не нужно (в очах Божиих) именно "нужное" мне и я должен смириться и, как говорят, "принимать" все это? Л. всегда говорит: "Ты не умеешь говорить "нет"". Но это было бы, возможно, добродетелью, если бы это было от любви - от пастернаковского "Я ими всеми побежден, и только в том моя победа" [90]. Однако нет, никакой любви я не чувствую, чувствую, напротив, раздражение. И вот скоро - шестьдесят лет, а я все как-то "петушком, петушком". И еще одно: я совсем не знаю, чем бы я был, если бы Бог дал мне эти, кажущиеся мне вожделенными, "одиночество и свободу". Ceci dit [91], надо "начинать день", то есть ехать на радио "Свободу".
Купил на вокзале [газету] "Le Monde". Статья Ганса Кюнга "Jean P. II: une interrogation" [92], из каковой interrogation явствует, что Кюнг недоволен Папой со всех точек зрения, ибо Папа - en re'sume' [93] - "est un defenseur doctrinaire des vieux bastions" [94]. Чего Кюнг не сознает и не чувствует - это невозможности для Католической Церкви принять его программу, его богословский метод, его понимание Церкви и т.д. Кюнг - это конец католичества, и у Папы просто нет другого выхода, как звать обратно. Кюнг, в сущности, проповедует и готовит новую реформацию, и этого Папа, ясно, допустить не может. Таков тупик католичества. Единственное, что оно может, - это периодически "выделять" из себя реформацию: в XVI веке - Мартина Лютера, в XIX -Lamennais, затем - старокатоликов, в XX - модернистов, а теперь Кюнгов и К°. Как не понять, что "непогрешимость", то есть абсолютный авторитет ех sese, не ex consensu Ecclesiae [95], это не случайность, не девиация, а "норма" и, отступая от нее, Римская Церковь начинает распадаться...
* Суббота, 20 октября 1979
В связи с лекцией, в следующий понедельник, о Толстом. Он живая и трагическая иллюстрация "отпадения" как неблагодарения... Его искусство было насквозь пронизано благодарением. И когда он перестал "благодарить" (суть гордыни), он ослеп.
Из письма C.S.Lewis'a: "...it being the rule of the universe that others can do for us what we cannot do for ourselves and one can paddle every canoe except one's own. That is why Christ's suffering for us is not a mere theological dodge but the supreme case of the law that governs the whole world; and when they mocked him by saying "He saved others, himself he cannot save," they were really uttering, little as they knew it, the ultimate law of the spiritual world" (The letters of C.S. Lewis to Arthur Graves. "They Stand Together", ed. Walther Hooper, Macmilbn, 1979, p.514) [96].
* Понедельник, 22 октября 1979
Крестины в субботу очередного "диссидентского" ребенка (Петр Орлов, десять лет). До этого разговор с П[етром] Винсом, сыном баптистского пастора, высланного из России вместе с Гинзбургом и др. Хорошее, "тихое" лицо, что-то во всем облике светлое...
* Вторник, 23 октября 1979
Читаю письма C.S.Lewis'a к его другу, 1917-1918 годы. Революция в России. В письмах - ни одного слова о ней. Только Англия, только английская литература, Оксфорд... Разорванные миры, их самодовлеемость.
Лекции. Они почти всегда дают радость. Вчера вечером - о Толстом. Сегодня - на литургике - о Духе Святом. Почему мне сравнительно легко говорить и, говоря, рождать мысль - и так трудно писать?
Невероятная для этого времени года жара.
Что самое страшное в общественной деятельности, администрации, "власти"? Постепенно разрастающееся равнодушие, некая пассивная жестокость. Чтобы так или иначе удовлетворить всех, нужно "ограничивать" каждого, сводить свое отношение к нему до минимума и до безличия. Ибо каждый требует всего. Тайна Христа: отдача себя целиком каждому...
* Среда, 24 октября 1979
В солнечном одиночестве нью-йоркской квартиры. И, как всегда, - так трудно одиночеством воспользоваться, стряхнуть с себя наросшую за предшествовавшие дни суету, погрузиться в работу.
Длинный разговор вчера с нашим студентом-негром из Ганы. О "природном" язычестве африканца, пронизывающем и христианство там. О причинах успеха "пентекостариев" [97]...
* Четверг, 25 октября 1979
В "Le Monde" (24.10.79) ответы Кюнгу. На бирже "интеллектуалов" Папа явно падает. Им казалось, что они победили внутри Католической Церкви, и они, бедняги, в бешенстве... Но остается, конечно, и то, что ответить на их разложение иначе как "авторитетом" и "осуждением" Папа не может.
Одна радость: прохладный осенний день и такое глубокое, синее, в праздничных облаках небо над Нью-Йорком.
Вчера - много часов над "Евхаристией".
* Понедельник, 29 октября 1979
Пятница и суббота - на епархиальном съезде Канадской епархии в Moose Jaw, Saskatchewan. Бесконечно далеко. Несколько часов полета из Нью-Йорка в Regina, а там еще час на автомобиле. Самое сильное впечатление - сама равнина, амбар Канады. И над нею огромное синее небо.
На самом съезде говорил о Церкви. В Канаде наша Церковь едва-едва теплится. На востоке паника перед обвинениями нас карловчанами в "большевизме". На западе яростная атака украинцев. И отсутствие "leadership" [98]. Но вот, как в свое время и на Аляске, появляются молодые священники, и, Бог даст, пламя разгорится. Глядя на этих молодых, слушая их, думал: действительно, "врата ада" не одолеют. Совсем, казалось бы, умирает огонек - и опять оживает...
Перечитывал в связи с собственной лекцией "Жизнь Тургенева" Зайцева и "Живые мощи" [Тургенева], которые собираюсь показать как пример "тайного света". И чувствую, что не ошибся, выбрав это заглавие к лекции.
* Вторник, 30 октября 1979
Вчера на лекции прочел целиком "Живые мощи". Удивительно - даже по-английски доходит. И думал: вот написано это, написаны, созданы тысячи "светоносных" свидетельств. И отрекается от них наша несчастная "современная культура", просто не видит, не слышит, не воспринимает их... Приходят на ум страшные слова Евангелия: "но люди больше возлюбили тьму, нежели свет..." Вот именно - больше возлюбили. Ибо это - не неведение, это выбор, то есть акт любви...
* Среда, 31 октября 1979
Мой вопрос, то есть для меня интересный и бесконечно важный: неужели мы ошиблись в Солженицыне, неужели мое "чтение" его (еще на днях некий диссидент, Орлов, говорил мне, что лучше моих статей он о Солженицыне ничего не читал) - просто ошибка? Сейчас начнется гвалт. Но он не снимает вопроса и не разрешает его. В чем солженицынское "сокровище сердца", что такое "Россия", которую он так страстно и безраздельно любит, ненавидя - тоже страстно - почти все "составные" ее "элементы"? Любит старообрядчество, "крестьянских писателей", "народ".
* Четверг, 1 ноября 1979
Ноябрь. С детства один из любимых месяцев. И потому, должно быть, чаще, чем другие, подстрекающий меня к воспоминаниям о детстве. Этот месяц в Париже начинался с Toussaint, то есть с одного-двух дней школьных каникул. В самый день 1 ноября мы всей семьей завтракали на гае St. Lambert у тети Лины и тети Веры и затем ехали на кладбище, на могилу дедушки (а теперь в этой могиле кроме дедушки все три тетушки - тетя Лина, тетя Наташа и тетя Вера - и папа, и дядя Миша Полуэктов!). В 1935 году именно в этот день, после кладбища, у меня случился перитонит, и я почти весь месяц провел в русской больнице. Так хорошо помню мокрые, голые деревья за окном... И это было началом единственного глубокого кризиса, пережитого мною: ужасного до воя страха смерти. Я уверен, что она тогда "прикоснулась" ко мне... В больнице я читал (как? почему?) "Числа" [99], то есть квинтэссенцию монпарнасской, адамовичевской, парижской "ноты". И что-то от нее во мне навсегда осталось, ее "тональность". С тех пор, то есть с этого двойного кризиса - духовного и более литературного, воспеваемого в "Числах", мир для меня всегда стал в каком-то смысле "прозрачным", двухплановым, таким, что, живя в нем, можно одновременно смотреть на него "со стороны" и обратно - из него видеть "другое" ("tout est ailleurs" Жюльена Грина). Поэтому, должно быть, и помню я не столько "события", не то, что происходило, сколько, скажем, "воздух", свет, окрашенность - солнцем, дождем, облаками - тех дней, когда это совершалось, а иногда даже и каких-то совсем "незначительных" дней. Все то, короче говоря, что делает таким близким мне и понятным стихотворение Анненского "Что счастье?":
В благах, которых мы не ценим
За неприглядность их одежд?
Вчера - звонок от Сережи из Иоганнесбурга. Они получили визу и 9 декабря едут в Москву! В Москву, которую для себя я чувствую запретной. А вот Сережа и его семья будут там жить. Москва, Россия будут его "профессией". Как все это странно, как причудлива жизнь. И какой тайный смысл (а он есть) заложен в этих ее причудах?
Вчера же - двухчасовой визит в семинарию некоего греческого митрополита Варнавы. Хорошее, доброе лицо. Хорошая улыбка. Но, Боже мой, до чего это человек с другой планеты, до чего провинция, задворки, примитивизм и пыль... Привез в подарок четыре томища своих писаний - об "уставах" патриархатов, которых на деле, в сущности, нет...
* Суббота, 3 ноября 1979
Поездка с Л. - "в осень". По 22-й дороге до Бедфорда. Мокрые черные стволы, уже полупрозрачная золотая листва, белое, почти зимнее, огромное небо. Озера. И на небе - "гусей (вернее - уток) крикливых караван..." [100]. Завтрак в уютном [деревенском ресторане] Village Inn. Хорошо.
Вчера - звонок от Гинзбурга: арестован о.Г.Якунин...
* Понедельник, 5 ноября 1979
Вчера вечером, приводя в некое хотя бы подобие порядка книги (дошло до того, что никогда не могу найти нужную), сделал "открытие". Пожалуй, как и все мои "открытия", оно показалось бы всем "наивным". Мне вдруг стало ясно, что той России, которой служит, которую от "хулителей" защищает и к которой обращается Солженицын, - что России этой нет и никогда не было. Он ее выдумывает, в сущности, именно творит. И творит "по своему образу и подобию", сопряжением своего огромного творческого дара и... гордыни. Сейчас начался "толстовский" период или, лучше сказать, кризис его писательского пути. Толстой выдумывал евангелие, Солженицын выдумывает Россию. Биографию Солженицына нужно будет разгадывать и воссоздавать по этому принципу, начинать с вопроса: когда, где, в какой момент жажда пророчества и учительства восторжествовала в нем над "просто" писателем, "гордыня" над "творчеством"? Когда, иными словами, вошло в него убеждение, что он призван спасти Россию, и спасти ее, при этом, своим писательством? Характерно, что в своем "искании спасительной правды" Толстой дошел до самого плоского рационализма (его евангелие) и морализма. Но ведь это чувствуется и у Солженицына: его "фактичность", "архивность", желание, чтобы какой-то штаб "разрабатывал" научно защищаемую им Россию, подводил под нее объективное основание. Сотериологический комплекс русской литературы - Гоголь пишет нравственное руководство "тамбовской губернаторше", Толстой создает религию. И даже Достоевский свое подлинное "пророчество" начинает путать с поучениями и проповедью (включая сюда и Пушкинскую речь, насквозь пропитанную пророческой риторикой). Теперь, по всей видимости, на этот путь вступил и Солженицын. Ходасевич где-то кого-то цитирует, кто в страшные годы военного большевизма писал: "стихам России не спасти, Россия их спасет едва ли" (Муни?) [101]. А стихи-то, пожалуй, имеют - в России, во всяком случае, - большую, чем проза, сотериологическую функцию - Ахматова, Мандельштам, Пастернак...
* Четверг, 8 ноября 1979
Унижение Америки фанатиком Хомейни: захват американского посольства и шестьдесят заложников в Тегеране... Я переживаю это как позор белого человека, роющего могилу себе и всей нашей западной цивилизации. Европа молчит - боясь потерять персидскую нефть... А ведь, если отбросить всю современную, идиотскую риторику, - общее действие просто "цивилизованных" стран могло бы прекратить, и быстро, это кошмарное варварство. Но эти "цивилизованные" страны не столько не могут, сколько, прежде всего, не хотят. Они боятся, стоят на коленях и дрожат. И от всего этого тошнит... До чего мы дожили! Америка буквально бессильна защитить шестьдесят американских граждан... в Персии... А ошибки! Сначала безудержная поддержка шаха, потом "левые" восторги по поводу "исламской революции", и теперь - разбитое корыто...
"Спор о России". Этот спор есть, прежде всего, спор о Западе, об отношении России к Западу. С одной стороны, налицо - все более интенсивным становящийся припадок антизападничества. Мы хотим свободы, но не западной, хотим законности, но не западной, хотим "народоправства", но не западного... Все это старо, как мир, - поздние славянофилы, Данилевский, евразийцы, Бердяев и вот теперь - Солженицын. Между всеми этими "антизападниками" масса различий и даже - глубоких. Но одно их всех соединяет: убеждение в разложении, если не смерти, Запада, причем источником этого разложения считается как раз западное понимание свободы. Второе обвинение, предъявляемое Западу, - это его "левизна": с Запада пришел марксизм... Третье: нечувствие, непонимание русской драмы... Со всеми этими обвинениями можно спорить, но они, так сказать, реальны, то есть обращены на нечто существующее. С ними, опять-таки с оговорками, согласны многие и на Западе. И, в конце концов, нельзя оспаривать того, что Запад действительно переживает глубокий кризис. Гораздо сложнее обстоит дело с положительной программой этого течения: что оно хочет для России, как представляет себе этот, свободный от западного, свой, чисто русский идеал государственного устройства, общества и т.д. Здесь нет ни ясности, ни согласия, ни даже просто убедительного образа. Русская "авторитарная" идея - власти? Но в чем же она реально состоит? Не права, а обязанности? Народ как соборная личность. "Духовные запросы"... Что все это значит? Все это, в ту или иную меру, в довершение всего увенчивается ссылкой на "религиозное" и "христианское" вдохновение этого идеала. Но при этом ни у кого из этих идеологов "христианской" России не замечается никакого интереса к сущности христианства, кроме как пронизанности русского "национального быта" христианскими символами и обычаями. России нужно Православие - но, пожалуйста, не говорите нам об его содержании, нам не нужно богословских умствований... Вот "данные проблемы". В них ничего нового, и в этом, может быть, самое страшное.
* Пятница, 9 ноября 1979
Нарастающая агония тегеранских заложников. Вчера почти все семичасовые новости - об этом. На Картере - лица нет... Манифестации по всей Америке. Но что можно сделать? И если бы этот Хомейни был попросту варваром - каким был, например, Иди Амин. Здесь - ужас, дьявольщина религиозного фанатизма... Урок всем сладким проповедникам сближения с Исламом. Будто вся история его не была историей резни - в буквальном смысле этого слова. А жизнь продолжается: лица заложников с завязанными глазами сменяются в телевизоре рекламами бюстгальтеров и апельсинового сока и вечером все стадионы в Америке будут полны.
* Бостон. Суббота, 10 ноября 1979
В Бостоне для хиротонии еп. Марка Форсберга, избранного нашими албанцами. Вчера вечером очень торжественное, очень "подлинное" наречение...
Воскресенье, 11 ноября 1979
Хиротония еп. Марка, вчера, в Бостоне. Большая, чистая, беспримесная радость. В своей речи на банкете (в Anthony's Pier 4 - с океаном и чайками за огромными окнами) я перечислил эти "радости": радость опыта Церкви, проблеска "неба на земле", Пятидесятницы; радость за албанцев и с албанцами; радость о самом Марке; радость за нашу Церковь, за доказательство ее успеха: я сослался на посвящающих епископов: болгарин, румын, техасец, карпаторосс... А посвящали американского финна... Летели обратно с Томом и Губяком и радовались...
Продолжающаяся агония в Тегеране. Зато давно не виданная в Америке картина - молодые на улицах с американским флагом...
* Понедельник, 12 ноября 1979
Девятый день тегеранской трагедии, и все тот же тупик. Опять фанатическая речь Хомейни, с осуждением Папы Римского заодно с Картером. Слушая, читая, все больше думаю, что благополучно эта история не кончится, что американцы и вообще Запад не понимают, что они имеют дело с другой, абсолютно другой, "логикой". Вот когда чувствуешь и сознаешь то, что от христианства в мире, пускай едва-едва теплящееся и все-таки живое. Это некий общий язык, которым должны пользоваться даже те, кто на деле не признает не только христианства, но и "ценностей", из него исходящих. Здесь же - стена, абсолютная убежденность в своей правоте. Даже большевики, и те должны держать некий "фасад". В Иране, под Хомейни, - никакого фасада, полная, ледяная искренность. Страшная, непонятная жажда мести, своего рода стра-
490
данье от чувства неотмщенности. Им духовно нужно повесить умирающего шаха. Пост, молитва и убийство принадлежат одной и той же реальности... А столь многие искренне верят на Западе, что все религии - одно и то же.
Сколько бы ни искажали христианство, оно никогда не перестанет обличать неправду, падшесть, античеловечность толпы, массы (и это значит -религиозного фанатизма, тоталитаризма, фашизма и т.д.) и даже нации как "соборной личности", как носительницы в самой себе высших, чем человек, ценностей. Фанатизм, однако, вписан в мусульманство, мусульманин не фанатик - плохой мусульманин. Обожествление нации вписано в ислам, и сколько бы Коран ни величал Аллаха "милостивым", "понимающим" - сам он полон осуждения и фанатизма... В "природной" религии этому противостоит восточный спиритуализм, другая форма расчеловечивания человека. Христианство - обличение всего этого, прежде всего, внутри самого христианства.
* Вторник, 13 ноября 1979
Два длинных-длинных дня. Заседания, разговоры, письма, лекции. Продолжал сегодня "встречи" с новыми студентами. До чего же каждый - единственен, со своими реакциями, трудностями, соблазнами. И как каждому трудно, "по-человечески" просто невозможно услышать другого... Думая о тегеранской трагедии, вдруг пришло в сознание: люди не хотят мира, не хотят мириться, не хотят услышать "другого", поверить ему. Или уж тогда впадают в бессмысленное рабство. Том дал мне письмо от одной из монахинь с жалобами на других. Опять до смешного, до отчаяния - мелочно. Что петь или читать так - православно или нет? И Том хочет целого собрания - со мной и др. - для "уяснения". После такого дня тяжелая, близкая к унынию усталость. Желанье от всего этого "религиозного" копошенья уйти как можно дальше... Мне кажется, я почти убежден, что помочь тут невозможно, "разбираясь" во всем этом. Помочь можно только, если явить ужасающий уровень самих этих "враждований".
* Четверг, 15 ноября 1979
Литургия вчера в старческом доме на Staten Island (храмовый праздник - свв. Косьмы и Дамиана). Что-то есть страшное в этом собрании стариков и старух в одном месте, в доме, в котором - из-за требований гигиены - все абсолютно безлично, чисто, сверкает каким-то мертвым блеском. На фоне этой чистоты - зрелище разлагающейся жизни. На Литургии присутствуют и приобщаются - митрополит Ириней, о. Прокопий Поварницын, о. Алексей Павлович и о. Иоанн Скотти - четыре, буквально, развалины... Так вот, если бы я встретился с каждым из этих людей - в прошлом мне, в той или иной мере, близких, частей моей жизни (о.Иоанн Скотти - в семинарии в 1951 году!) - в какой-то другой, житейской, жизнью согретой обстановке, то, я уверен, - не было бы этого ужасного впечатления. Впечатление не только смертной камеры, но именно какой-то дьявольской бессмыслицы этого сборища, приго-воренности каждого "насельника" не только к своему разложению и умиранию, но к тому еще, чтобы, как в зеркале, видеть это разложение кругом себя...
* Человек должен умирать дома, не должно быть этой страшной отдаленности, этого помножения каждого умирания, каждого разложения на все другие... Только вот - в том-то и весь вопрос - как осуществить это "на практике" в этом страшном в своей бесчувственности мире, состоящем целиком из "экономических возможностей и невозможностей".
Тегеранская трагедия. Американское правительство огорчено молчанием "союзников". И действительно, не может не ужасать эта страусова слепота "белого мира", эта в плоть и кровь вошедшая подлость. Этот мир буквально поперхнулся той самой нефтью, на которой он построил все свое благополучие, всю свою силу. Вот, значит, и есть в мире "имманентная справедливость". Ужас от того еще, что ничто никого не "учит" - ни опыт прошлого, ни хваленый "рациональный подход", ни Мюнхен, ни Октябрь, ничего. Та же слепота, та же губительная логика самосохранения...
* Суббота, 17 ноября 1979
Tulsa, Oklahoma: на двухдневный retreat в местном антиохийском приходе...
* Воскресенье, 18 ноября 1979
В баре на аэродроме после двух дней невероятной "эксплуатации": вчера двенадцать часов подряд в церкви: Литургия, лекции, беседы, вечерня, общая исповедь... Но и большая радость: вчера Литургия с тремя бывшими студентами, теперь - приходскими священниками. Радость общения, единства в главном. Несколько студентов из Oral Roberts University (!) - обратившихся в Православие (!!). Несмотря на крайнее утомление - сознание пользы от этих погружений в "реальную" Церковь... И всегда - удивление от этих американских просторов, от этого огромного - по-другому не скажешь - неба.
За эти два дня, вернее - ночи (в постели, в усталости), прочел "Le Rhinoceros" Eugene Ionesco [102]. Пожалуй, лучшее - в литературе, в театре - обличение "духа времени", похвальной сдачи "интеллигенции" духовному тоталитаризму. Но вот написано, сыграно тысячи раз, имело успех, - а читаешь "Le Nouvel Observateur" или "Review of Books" и видишь, что обличение это нисколько не подействовало. Все тот же левый крен...
Тегеранская трагедия продолжается, и выхода из нее не видно. Все то же чувство: бессилие, подлость, низость "белого мира", особенно Европы. Все по ионесковскому носорогу...
* Вторник, 20 ноября 1979
Совершенно бешеные дни - по занятости... Вчера, например (и это после трех дней "интенсивной" Оклахомы), - четыре лекции утром (мои и вместе с И.М.), с 2 до 4 - литургическая комиссия, с 5 до 7:30 - "исполком", с 7:30 до 9:30 лекция (трудная, напряженная) о Пастернаке. В 9:30 - звонок от Наташи Солженицыной - до 10, в 10 - разговор по телефону с Давидом Д.... Ночью из-за этого - бессонница. Пилюля. Проспал... И от всего этого - какая-то внутренняя "дрожь", испуг - что дальше, не пропустил ли я кого-нибудь... Я знаю, что значит рвать на части.
Звонок от Наташи Солженицыной... Почти неприкрытая просьба - "защитить" А.И. против Чалидзе, Синявского и tutti quanti, вмешаться, написать... Разговор меня сильно взволновал, не знаю даже, чем специально. Разве что вечно "пронзающей" меня "уязвимостью" и тем, что это пришло от "неуязвимого". Может быть, потому и не спал: все думал - что и как написать, как остаться на том "плане", который один я считаю своим.
* Париж. Воскресенье, 25 ноября 1979
Приехал сюда в пятницу 23-го. Заезд с Андреем к маме. В 4 часа прием в издательстве ["ИМКА-Пресс"] с чествованием П.Ф.Андерсона.
Вчера, в субботу, весь день в Монжероне, на совещании РСХД, имеющем целью вытянуть его из ссор и обид. Слава Богу - успешно, хотя до бесконечности утомительно...
В Тегеране все хуже и хуже. Хомейни объявил "священную войну"... Чем все это кончится, может кончиться - ума не приложу...
Париж - серый, сырой, ноябрьский. Но сегодня был просвет - в высокое-высокое серо-голубое небо.
* Париж. Понедельник, 26 ноября 1979
Вчера вечером, [в церкви РСХД] на Olivier de Serres, кончили, слава Богу, и кончили, насколько это было возможно, благополучно, движенские дела. Сегодня - несколько часов у мамы, очень уютно и даже весело. Ей с трудом приходят слова, не говоря уже об именах, и разговор с ней походит на игру, состоящую в отгадывании того, что она хочет сказать. У нас даже один раз случился fou rire [103].
Как всегда в Париже, чувствую себя "загнанной лошадью".
* Париж. Среда, 28 ноября 1979
Сегодня - ранний поезд в Cormeilles en Parisis [к маме]. Огромное - в тумане - солнце... Затем обратно в Париж: завтрак с Никитой и Машей Струве. Вдоль Сены мимо залитой солнцем Notre Dame de Paris - в "ИМКА-Пресс".
* Crestwood. Суббота, 1 декабря 1979
В четверг, после трехчасовой съемки для телевидения в нижнем храме на rue Dara, поездка вдвоем с Андреем в [женский монастырь] Bussy, где я никогда не был. Удивительный солнечный день. "Есть в осени первоначальной..." [104]. Поля, перелески, колокольни - та земля, которую покойный Вейдле называл "крещеной землей Европы". Сам монастырь меня очаровал - и внешностью своей, и радостью монахинь. Страшно постаревшая, больная тетя Тоня [Осоргина] (мать Серафима), Елена (только что постриженная в "Елизавету") Лейхтенбергская, мать Феодосия и другие. Духовные "флюиды" хорошие... Возвращение в Париж в тумане. Вечер кончаем с Андреем, страшно дружно и уютно, в "Доминике".
Вчера утром - все под тем же, несколько туманным, солнцем любимая прогулка по Парижу. Такое чувство, что с каждым годом Париж все прекраснее и прекраснее.
В семь вечера - отлет в Нью-Йорк.
В Нью-Йорке в девять вечера (три часа утра по парижскому времени). Радость возвращения домой с Л., умеряемая сознанием темного тупика тегеранской трагедии...
* Вторник, 4 декабря 1979
Суетные, переполненные делами и заботами дни... Но в воскресенье кончил переписывать "Таинство благодарения" (год!) и отослал в Париж. И, как всегда, когда в последний раз перечитывал, - думал: а может быть, это совсем, совсем плохо... Но, несмотря на сомнения, радуюсь, что отослал...
В воскресенье крестил правнучку Федотова.
После обеда в Сайосет - на заседание предсоборной комиссии. Льяна в Балтиморе - на "check-up". Скоро годовщина ее операции... И вот зажигаются первые рождественские огни.
Вчера кончил свой "русский курс" - с большим облегчением. Устал, но, слава Богу, через неделю - каникулы.
* Понедельник, 10 декабря 1979
Все эти дни, в промежутках между бесчисленными делами, пишу мою "апологию" Солженицына. Пишу с увлечением. У меня с С. свои "счеты". Но низкие нападки на него Чалидзе, Синявского, Ольги Карлайл и К° столь именно низменны, что все остальное отходит на задний план. Это желание - упростить, огрубить, эта все пронизывающая инсинуация - отвратительны... И, увы, "эффективны". Потому и пишу.
Вчера на 71-й улице - крестины двух девочек Сони Ширинской. "Высший свет". Но, увы, нигде я так не чувствую себя "шаманом", совершающим какие-то непонятные церемонии, как именно в этой - русской, "образованной" - среде. Вспоминаю слова священника, сказанные другому священнику, запутавшемуся в службе и спрашивавшему в панике: "Что дальше делать?" Тот ответил: "Do something religious..." [105]. Вот мы и делаем "something religious".
Потом зато уютнейший ужин с Трубецкими "у нас" - на Park Avenue.
Книга Cioran'a "L'e'carte`lement" [106]. Человек, годами пишущий элегантнейшие, отточенные афоризмы - об абсурде, отчаянии, разумности самоубийства, не может быть серьезным. Говорят, его до неба превозносит Бродский.
Все та же прикованность к телевизору в ожидании новостей из Ирана, новостей одна хуже, возмутительнее, бессмысленнее - другой...
В пятницу Christmas Party в семинарии. Два студента играют длинный отрывок из моцартовского концерта для кларнета... Всегда поражающая меня, буквально до слез, преображенность лиц у исполняющих... И ясной становится ложь, поверхностность наших обычных суждений: он, она - "красивые". На каком-то уровне жизни, в редкие минуты, когда она "жительствует", красавец оказывается оскорбительным уродом, а урод - красивым. И это так, когда люди смотрят внутрь и ввысь и отдаются тому, что видят, что слышат...
Приближение каникул: ждешь их как освобождения.
Может быть, не нужно никогда перечитывать написанного, напечатанного. На этих днях "копнулся", почитал себя и впал в уныние. Чувство - ужасное - такое: стоило ли?
Самая насущная из всех молитв: "Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже, Твоею благодатию". Эта молитва в защиту от ветхого Адама в нас, как гной, просачивающегося в наш "организм" и отравляющего его...
* Вторник, 11 декабря 1979
Вчера поздно вечером разговор по телефону с "Вермонтом". Митя попал в тяжелую автомобильную катастрофу, страшно изувечен, Н. с ним в госпитале в Бостоне.
Когда-то, очень давно, мы издевались с о. Киприаном над одним афоризмом вл. Иоанна Шаховского: "Есть люди-клинья и есть люди-звенья". Но вот чем больше живу, тем больше убеждаюсь в правоте и точности этой классификации. Пишу это, думая о вчерашнем дне - целиком проведенном в заседаниях и обсуждениях.
По телевизору передавали вчера церемонию присуждения Нобелевской премии мира матери Терезе. Ее короткое, потрясающее, я бы сказал - светоносное, осуждение аборта. Святые не "разрешают" проблем, они их снимают, делая очевидным, что сама-то "проблема" от диавола.
Кончаю (!?) статью о Солженицыне. Решил назвать ее "На злобу дня". Ибо именно злобой пышет каждое слово и Чалидзе, и Синявского, и Ольги Карлайл. Статьей умеренно доволен.
* Четверг, 13 декабря 1979
Преп. Германа. Ранняя Литургия. А по старому стилю - св. Андрея Первозванного, именины Андрея...
* Понедельник, 17 декабря 1979
Поездка - на субботу и воскресенье - в Новый Скит. Три с половиной часа по залитым холодным солнцем просторам штата Нью-Йорк. На севере уже снег и мороз. Всегда поражает пение - "доксологическое", так сказать, "великолепное". Я говорю Л.: "Мне кажется, именно это пение одновременно и определяет, и выражает тон этого удивительного монастыря". Тон, в котором отсутствует "оборот на себя", типичный для современного православного монашества, занятость собою, постоянная интроспекция. Действительно - погружение в нечто подлинное...
* Четверг, 20 декабря 1979
Вчера - первый целодневный снегопад в Нью-Йорке...
Утром - на коротком рождественском представлении спенсовского детского сада, и это, вместе со снегом, с огнями рождественских украшений сквозь снег, дает тон всему дню. После обеда с Л. в магазинах. Невероятная красота Нью-Йорка: сотен тысяч освещенных окон в снежных сумерках, флагов, музыки... Как это ни странно, но, несмотря на кажущуюся бешеную его "занятость", Нью-Йорк мне всегда кажется "праздничным" городом... Момент блаженства: когда мы сидели с Л. в кафе около катка Рокфеллеровского центра. Горящие всюду елки, всегда радующая меня легкость, "фантастичность" конькобежцев, возбужденная, праздничная толпа.
Осуждение Римом Кюнга. Заявление Кюнга: "Мне стыдно за мою Церковь..." И вопли газет о "репрессивности" Рима, о недемократичности Церкви. Он ничем, решительно ничем, не отличается от либерального протестантизма. Но вот нет, вместо того чтобы признать это, он будет "бороться" (за права! за демократию!) в своей Церкви... Все это было бы смешно, если бы не столь бесконечно грустно, симптомом глупости, воцаряющейся, помимо всего прочего, в мире, трагической "спекуляции на понижение". Повторю, однако, то, что, кажется, уже писал: у Рима нет никакого аргумента, кроме "послушания", и притом слепого.
Кончил, позавчера, и отослал в Париж статью - ответ о Солженицыне. И, как всегда, сомнения, нужно ли было это, и то ли это, что нужно, и так ли, как нужно...
"Тихое и безмолвное житие" - это вершина ума, мудрости, радости и, я бы сказал (не знаю, как сказать лучше), - "интересности". Смирение - это не та пришибленность плюс ханжество, чем она стала в церковном "стиле", это царская и царственная добродетель, ибо подлинное смирение - именно от мудрости, от знания, от прикосновения к "жизни преизбыточествующей"... Я все чаще думаю, что не ученые и елейные книги об "аскетическом богословии" нужны сейчас миру, а некий смиренный, божественный юмор. Если бы мир расхохотался на отовсюду лезущее бородатое лицо Хомейни и на толпу "студентов", вот уже год, потрясая кулаками, вопящих лозунги; если бы понял, до чего глупы и смешны слова "народ", "революция", "история" и т.д., то... Я не знаю, что было бы, но этот смех - и это я знаю - был бы умнее и, по всей вероятности, продуктивнее, чем умопомрачительные в своей серьезности разборы каждого слова, "изреченного" Миттераном и ему подобными... Специфические области глупости: "политика", "религия", "проблематика воспитания", "социология", "психология". Это компресс глупости на человечестве.
* Понедельник, 31 декабря 1979
Последний день года, промчавшегося, кажется, еще скорее, чем предыдущие. Три дня в Нью-Йорке за чтением студенческих сочинений. В субботу и вчера заходили в Metropolitan Museum. Радость от соприкосновения с искусством - другой "воздух". Праздничная толпа повсюду... А в мире все то же: иранское безумие, советские войска в Афганистане, растерянность здесь, в Америке... Сегодня Сережа "въезжает" в Россию. Как-то все это будет?
Солнечные, сравнительно теплые дни. Еще один год! Жизнь уже не бежит, а убегает... "Душа моя, восстани, что спиши?"
[1] Эрик Хоффер "Перед Субботой" (англ.).
[2] "социальная среда", "бедные" (англ.).
[3] Теодора Уайга "Поиск истории" (англ.).
[4] Исламской республике (англ.).
[5] См.: Лк.18:22.
[6] Арьеса "Человек перед смертью" (фр.).
[7] резюме, краткое изложение (фр.).
[8] К.Ф.Ганса: "Бессмысленная точность в числовых исследованиях" (англ.).
[9] против течения (фр.).
[10] 1Ин.5:19.
[11] самое современное оружие (англ.).
[12] бытовой техникой (англ.).
[13] социальную справедливость (англ.).
[14] Ну и что с того? (англ.).
[15] Центр византийских исследований в Вашингтоне.
[16] "Символы и символизм в византийской Литургии" (англ.).
[17] Мф.6:23.
[18] Университете Британской Колумбии (англ.).
[19] справедливость (англ.).
[20] Погружение в одиночество и покой., (фр.).
[21] Джоном Ле Бутилье... "Гарвард ненавидит Америку" (англ.).
[22] Mental reservation (англ.). - мысленная оговорка.
[23] встречи (англ.).
[24] изучение Библии (англ.).
[25] "Здравствуйте, батюшка .." (англ.).
[26] бутерброд с яйцом (англ.).
[27] "дорогой" (англ.).
[28] Нервное расстройство, нервный срыв (англ.).
[29] Лк.24:29.
[30] "Время разрывов" Жана Даниэля (фр.).
[31] "Завещание Бога" Б.-А Леви (фр.).
[32] Ин.10:10.
[33] День матери (англ.).
[34] Из стихотворения В. Брюсова "Поэту" ("Ты должен быть гордым, как знамя..."). Правильно: "Быть может, все в жизни лишь средство / Для ярко-певучих стихов".
[35] Там же.
[36] "Исследования новейшей русской истории" - серия исторических трудов, основанная А.И. Солженицыным.
[37] азартная игра, рискованное предприятие (англ.).
[38] инвесторы, адвокаты по налоговым делам (англ.).
[39] медицинский осмотр (англ.).
[40] Бергера "Еретический императив" (ачгт.}.
[41] современностью (англ.).
[42] в кротком Божием сострадании (фр.).
[43] Из стихотворения "Брат, столько лет сопутствовавший мне...": "Передового нет, и я, как есть, / На роковой стою очереди".
[44] "Торжество смерти" (англ.).
[45] "Великого Поста" (англ.).
[46] День труда (первый понедельник сентября) (англ.).
[47] сакральном (фр.).
[48] духовность без Бога (фр.).
[49] Лк.13:3.
[50] Христианская экуменическая община во Франции.
[51] "Синдесмос" - всемирное православное молодежное братство.
[52] Имеется в виду женский монастырь Покрова Пресвятой Богородицы в Бюсси-ан-От (Франция), Константинопольский патриархат.
[53] Гал.2:20.
[54] "Я молюсь за Вас, но по-своему, своим способом, который не очень-то хорош... Я не умею по-настоящему молиться. У меня нет к этому дара. Моя духовность - почти полностью безмолвна. Больше всего мне не нравятся книги о благочестии. Мне они ничего не дают, а уши других развращают, если не хуже..." (англ.).
[55] "Церковь в русской мысли и литературе" (англ.).
[56] "Икона и топор" (англ.).
[57] Пс.50:13.
[58] быть вовлеченным (англ.).
[59] Мф.17:17.
[60] Из стихотворения М.Лермонтова "Выхожу один я на дорогу...".
[61] Из стихотворения М.Лермонтова "Когда волнуется желтеющая нива...".
[62] Из стихотворения А.Блока "Грешить бесстыдно, непробудно...": "Да, и такой, моя Россия, / Ты всех краев дороже мне".
[63] Из стихотворения Е.Баратынского "Молитва".
[64] хит-парад (англ.).
[65] невестка (фр.).
[66] "младшие боги" (лат.).
[67] каждый за себя (фр.).
[68] болеутоляющее средство (англ.).
[69] Мф.15:14.
[70] Ин.15:5.
[71] Огромный стадион в Манхэттене.
[72] идее, вести (англ.).
[73] "мир и справедливость", "семья", "разрешение социальных проблем" (англ.).
[74] в соответствии (фр.).
[75] "неизменная любовь" (англ.).
[76] "Народный Папа..." (англ.).
[77] Ин.19:15
[78] Так проходит слава мирская (лат.).
[79] 1Кор.2:9: "...не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его".
[80] разделять (мнение, вкусы и т.п.) (англ.).
[81] Католическом университете (англ.).
[82] зал (англ.).
[83] Храме Непорочного Зачатия (англ.).
[84] Ин.3:19.
[85] "группе" (англ.).
[86] ведущим отдела религии (англ.).
[87] Католическая семинария (англ.).
[88] Ультрамонтанизм - движение в католицизме XIX в , направленное на централизацию церковной власти в руках папства ради обновления Церкви.
[89] Кол.2:8.
[90] Из стихотворения Б. Пастернака "Рассвет".
[91] Исходя из этого (фр.).
[92] "Иоанн Павел II: допрос" (фр.).
[93] коротко говоря (фр.).
[94] "доктринерский защитник старых бастионов" (фр.).
[95] от своего имени, а не по согласию Церкви (лат.) (догмат Ватиканского собора 1870 г.).
[96] "...вселенский закон, что другие могут сделать для нас то, что мы не можем сделать для себя, и каждый может полагаться на кого угодно, кроме себя. Поэтому страдания Христа за нас - это не просто богословская плутня, а высший закон, управляющий миром; и когда они издевались над Ним, говоря: "Других спасал, а Себя Самого не может спасти", они на самом деле выражали, сами того не зная, верховный закон духовного мира" (письма К.С.Льюиса к Артуру Грейвсу. "Они вместе", под ред. Уолтера Хупера, Макмиллан, 1979, стр.514).
[97] Сторонников пятидесятничества, т.е. некоторых деноминаций, возникших в начале XX века, члены которых считают, что они ощущают дары Святого Духа, чаще всего - наиболее явные, как, например, глоссолалия, или "говорение на языках", и настаивают на специальном крещении Святым Духом после обращения.
[98] руководства, руководителей (англ.).
[99] Литературный журнал, издавался в Париже с 1930 по 1934 г. Н.Оцупом.
[100] Из 4-й главы "Евгения Онегина" А.Пушкина.
[101] См.: В.Ходасевич "Некрополь". Очерк о Муни (Самуиле Викторовиче Киссине).
[102] "Носорога" Эжена Ионеско (фр.).
[103] безудержный смех (фр.).
[104] Начало стихотворения Ф.Тютчева "Есть в осени первоначальной...".
[105] "Сделай что-нибудь религиозное" (англ.).
[106] Сиорана "Четвертование" (фр.).