Прот Александр Шмеман
ДНЕВНИКИ
1973-1983
(Москва: Русский путь, 2005)
1981
* Понедельник, 5 января 1981
Эти недели без записей прошли под тройным знаком:
- Льяниной болезни: за три-четыре часа до Нового года - звонок из Балтимора: доктор Nager: опухоль выросла, нужно резать. С тех пор - это присутствие тяжести, рока... Л. удивительно мужественно себя держит. Но - вдруг - припадки страха, горя! И тогда такая жалость, такое желание, чтобы со мной - но только не с ней! - случилось что угодно... И от этого над всей жизнью дымка печали, но - и чего-то высокого, очищающего.
- Праздников - предпразднеств, всенощных, литургий. Все знакомое, с детства любимое, но вот из нашего "горя" все звучит, очищает, возносит по-новому... "Приближается Христос!"
- Писания "Таинства Святого Духа", с внутренним подъемом и муками, как всегда, невозможности выразить всего того, что "очевидно" - уму, душе, сердцу...
Присутствие Сережи и его семьи. Четырехдневное пребывание с нами Вани, Маши и Веры [Ткачуков]. Елка. Новый год. Снег. Мороз... Невероятное чувство борьбы между жизнью смертной и "жизнью жительствующей". Знания ее и одновременно слабости, трагической слабости, почти невозможности жить ею.
Сегодня - Литургия Василия Великого, водосвятие в залитом зимнем солнцем храме. Радость этого, не исключающая, а всасывающая в себя тревогу, жалость, сострадание...
* Пятница, 9 января 1981
Трудные дни. Присутствие в самом воздухе, все время, этой грядущей операции, как надвигающейся тучи...
Со вторника в Нью-Йорке и почти все время за столом - за писанием моей главы. Боже мой, как медленно она подвигается, как почти невозможно находить нужные слова и фразы - и это при ясном знании того, что хочешь сказать. Иногда хочется все бросить, освободиться от висящего на шее камня. И нужно усилие, чтобы вернуться к столу, засесть, опять погрузиться в мучительное искание...
* Суббота, 10 января 1981
Е.Замятин "Лица". Чеховское издательство, Нью-Йорк, 1955 ("Федор Сологуб"):
Стр.34: "Всегда говорят о бессмертии великих людей, героев - это, конечно, ошибка: герой неразрывно связан с трагедией, со смертью, неистребимо живуч, бессмертен - мещанин. ...За цветами нужно ухаживать, чтобы они росли; плесень растет всюду сама. Мещанин - как плесень. Одно мгновение казалось, что он дотла сожжен революцией, но вот он уже снова, ухмыляясь, вылезает из-под теплого еще пепла - трусливый, ограниченный, тупой, самоуверенный, всезнающий..." (написано в 1924 году).
Mutatis mutandis, это можно применить и к религии, к определенному, массивному типу "церковности". Тип "церковного мещанина".
Четверг, 15 января 1981
Прощальная речь президента Картера вчера вечером по TV. Сдержанная, возвышенная, об идеалах Америки, "...не Америка создала human rights [1]... Верно обратное: human rights создали Америку". Все это тоже отчасти риторика, но это не ложь. И как ни верти, а все-таки ключ один: личность. Не ставя ее во главу угла, ничего не выходит...
* Понедельник, 19 января 1981
Вся Америка прикована к радио и телевизору в ожидании освобождения заложников... Удивительная страна: она уже готова все простить и завтра начать помогать Ирану.
Вчера длинный разговор о политике с Сережей. Приходим к простому и страшному выводу: никогда в истории мира не было угрозы, подобной советской... И ахаем! Как много людей - на Западе - этого свято не понимают... Не понимают, что дестабилизация - везде и повсюду - нужна советской власти по внутренним, а не внешним причинам и именно потому так и страшна...
Мучительные переписывания и передумывания моей главы.
С избранием Рейгана начался, впервые за десятилетия, серьезный спор о "правом" и "левом", или - в американской терминологии - между консерватизмом и либерализмом. Спор если не идеологический, то, во всяком случае, "мировоззренческий". Лет пятьдесят подряд - с Ленина и, позднее, Гитлера - все "правое" только "защищалось", инициатива, монополия идей, планов и т.д. безраздельно принадлежали "левому". И вот вдруг мир как бы ахнул, внезапно увидев плоды "либерализма": политические, экономические, моральные, духовные. Плоды, которые можно определить одним словом: гниение. Всеобъемлющее гниение. Плюс - лицемерие, самодовольство, фарисейство. "Левому" удалось отождествить все правое с "неприличием", глупостью и злом. И вот приходит пробуждение. Увы, нет, конечно, никаких гарантий, что это воскресение "правого" принесет хорошие плоды. Пока что побеждают не правые идеи и принципы, а все возрастающее отвращение от "левого". Не ясно, есть ли у "правых" идеи и принципы, кроме старого "enrichissez-vous..." [2], ставки на спасительный эгоизм. Иными словами, неизвестно - "реакция" ли это или же действительно пробуждение... Но само изживание либерализма, его ереси - уже само по себе как свежий воздух.
Если бы "правые" поняли, что сила их должна быть не в триумфализме, а в смирении. В смирении перед - на последней глубине - Божиим законом, в отвержении - духовном - утопизма, прометейства, греховного "оптимизма" во всех их проявлениях, в отвержении дьявольского "мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем". Увы, до сих пор правая риторика была не лучше левой.
В одном американский консерватизм лучше европейского. В нем нет обожествления государства, как, скажем, у де Голля (с каким смаком он произносил "L'Etat!" [3]). В нем нет якобинской традиции. Но нет также и идиотской идеи "отмирания государства", этого "рикошета" якобинства. Государство должно быть на своем месте, не больше и не меньше. Это место - что очень важно - не исключает обязанности государства не только "администрировать", но и вдохновлять ("leadership" [4]): не случаен своего рода "харизматизм" президентской функции. Президент в Америке не есть государство (как в де-Голлевской конституции), он не "l'etat c'est moi" [5]. Он - вождь в хорошем, не гитлеровском, не тоталитарном значении этого слова. Во Франции президент действительно либо ничто (Третья республика), либо все (Пятая). В Америке - ни самый слабый, ни самый сильный президент не может стать ни "ничем", ни "всем".
Над Рейганом издеваются: он играл в фильмах ковбоев. Но ковбой - это неизмеримо больше символ, мироощущение, восприятие жизни, чем ученый социолог из Гарварда. Ковбой включает в себя мораль, то есть различение добра и зла, природу (животные, лошадь, прерии...), красоту и уродство, помощь, справедливость, веру в силу добра и т.д. - то есть все то, над чем Гарвард издевается и, в общем, ненавидит (все это мешает "научному анализу" общества).
Картер тоже не был "Гарвардом". Но он, в известном смысле, был даже хуже (не в личном или моральном смысле). Он воплощал в себе другую американскую традицию - пуританизм. Не случайно столько ведущих либералов в Америке - сыновья пасторов (ср. МакГоверн), то есть носителей жестокого, "законнического" добра... Для них добро - не присутствие, а отсутствие: отсутствие греха. Они верят - в некуренье, непитье, неблуд, и это свое скучнейшее добро навязывают миру как его спасение. Не случайно именно при Картере американский пафос регулирования всей жизни по отношению к здоровью, понимаемому как не, достигло своей высшей, идиотской точки. Эти сотни бегающих по улицам людей! Эти бесконечные разговоры о том, что "полезно" и что "нет", и бессилие пойти дальше. Им докажут, что аборт полезен, и они будут насаждать его как евангелие и не понимать, что они служат злу больше, чем проститутки и пьянчужки... Картер - это отрыжка Америки "сухого режима", пришедшая к власти только из-за Никсона, из-за Уотергейта.
Рейган-"ковбой" сочетает в своем image2 веру в добро с возможностью какого-то праздника (реальности, абсолютно непонятной пуританизму). Это было уже и у Кеннеди, но лично. Идеологически он все-таки был "Гарвардом", то есть человеком, научно проповедующим "уравниловку", но с Олимпа, то есть в полном сознании, что он-то сам никакой "уравниловке" не подлежит, ибо принадлежит к "элите".
В Рейгане нет ничего от "Гарварда" и ничего от "пуританизма", и я убежден, что именно за это его и полюбили, именно полюбили. Кеннеди полюбили за гибель, но не погибни он смертью юного героя, то, думается мне, он мало чего бы достиг. Никсона и Джонсона просто не полюбили, ибо сами они чересчур любили власть и только власть, голую власть. Картера готовы были полюбить (его триумфальное шествие в день инаугурации по Пенсильвания-авеню...), но потому, что не знали его и "думали", что он - Рейган.
Рейгана полюбили. Но то ли он сам, что любят в его "образе" (image), остается тайной. Эта тайна начнет раскрываться завтра.
* Вторник, 20 января 1981
Вчера весь день suspense [6] в эпилоге дела заложников. Выпустят их или не выпустят до инаугурации Рейгана? Отвращение от Ирана, от варварства всей этой истории, в которую все эти кошмарные бородачи вмешивают Бога.
Две монашки ушли из монастыря А (восемь монахинь), приехали в общину Б и отправились дальше, чтобы пытаться создать общину В. И так все время. Всюду "скиты Преображения", и скоро в каждом из них будет по одному монашествующему лицу, а этих последних будет ровно столько, сколько "скитов". Мне все чаще кажется, что "возродить" монашество (о котором все с упоением говорят) или хотя бы пытаться возрождать его можно, только предварительно ликвидировав монашеский "институт", то есть весь этот водевиль клобуков, мантий, стилизаций и т.д. Если бы я был "старцем", то я бы сказал кандидату, [кандидат]ке, "взыскующим иночества", примерно следующее:
- поступи на службу, по возможности самую простую, без "творчества" (в банк к окошечку, например);
- работая, молись и "стяжай" внутренний мир, не злобствуй, не "ищи своего" (прав, справедливости и т.д.). Воспринимай каждого (сослуживца, клиента) как посланных, молись за них;
- за вычетом платы за самую скромную квартиру и самую скромную пищу - отдавай свои деньги бедным, но именно бедным, личностям, а не "фондам помощи";
- ходи всегда в одну и ту же церковь и там старайся помочь реально (не лекциями о духовной жизни или иконах, не "учительством", а "тряпочкой" - ср. преп. Серафим Саровский). Этого служения держись и будь - церковно - в полном послушании у настоятеля;
- на служенье не напрашивайся, не печалься о том, что не "использованы твои таланты", помогай, служи в том, что нужно, а не там, где ты считаешь нужным;
- читай и учись в меру сил - но читай не только "монашескую литературу", а шире (этот пункт требует уточнения);
- если друзья и знакомые зовут в гости, потому что они близки тебе, иди - но с "рассуждением", и не часто. Нигде не оставайся больше полутора, двух часов. После этого самая дружеская атмосфера - вредна;
- одевайся абсолютно как все, но скромно. И без "видимых" знаков обособления в "духовную жизнь";
- будь всегда прост, светел, весел. Не учи. Избегай как огня "духовных разговоров" и всяческой религиозной и церковной болтовни. Если так будешь поступать - все окажется на пользу...
- не ищи себе "духовного старца" или "руководителя". Если он нужен, его пошлет Бог, и пошлет, когда нужно;
- прослужив и проработав таким образом десять лет - никак не меньше, спроси у Бога, продолжать ли так жить или нужна какая-нибудь перемена. И жди ответа: он придет - и признаками его будут "радость и мир в Духе Святом".
Только что смотрел по TV инаугурацию нового президента. Как всегда - чувство подлинного величия Америки, являемого в этой - очень, в сущности, простой и скромной - церемонии. Это величие - от согласия в главном, в том, что по ту сторону идеологий и политики, от безоговорочного приятия всеми "правил игры", от живого чувства преемственности, традиции...
Речь Рейгана - посредственная, но сила ее в отсутствии "педали". Это то, что и как он чувствует и верит.
А заложники, как будто, - летят...
Завтра на заре - в Балтимор, на операцию...
* Балтимор. Суббота, 24 января 1981
Длинные, мучительные дни в госпитале и напротив - в отеле. Всю среду и четверг Льяну мучили всевозможными осмотрами. Ее напряжение, "держанье себя в руках", мужество делают минутные послабления особенно жалкими, невыносимыми. Вчера - совершенно как два года тому назад - операция. Длилась она четыре с половиной часа. Наше с Аней сидение, как тогда, в waiting lounge [7]. Недвигающиеся часы. И вокруг у всех то же мучительное ожидание. Наконец - хирург, улыбающийся и довольный: все прошло хорошо... Через полтора часа второй - хорошо... Еще два часа, и нас пускают в Intensive Care [8]. Бедная моя Ляля - вся в перевязках на лице, с тюбиками, торчащими из окровавленного носа, с поднятой и завязанной губой. Но - живая, даже с юмором... С тех пор - по три раза в день десятиминутные визиты. Боже, как жаль ее, как лечение мучительно. И все время - маленькие волнения, в ту минуту не кажущиеся маленькими, а космическими, по сравнению с которыми весь мир ничто...
Только что проводил Аню на вокзал. В такие дни все грустно - грустно и это расставание с Аней, ибо мучительно отельное одиночество. Проводя ее, пошел по Charles Street до downtown'а [9], где взял такси. Ветреный солнечный день, с далеким бело-голубым небом. Пустые улицы. И всюду - с горы - шпили церквей. И на минуту чувство вечности, благодарности, ощущение близости того, что одно важно и куда поднимает, возносит все - и острая жалость к Л., и "держанье" ее все время всем существом, и вечная боль расставания, даже как будто безболезненного, и это небо, и, главное, эти шпили, весь смысл которых, что они вверх, горe'...
Типично американская и, увы, по-американски идиотская возня с заложниками. Их держат в Висбадене, как в тюрьме, и с ними проделывают всякие опыты - психиатры! И люди, которым нужно только одного - дома, семьи, жены, детей, начинают впадать в депрессии, звереют, осуждают, и все это тут же раздувается сотнями журналов... Психиатры, эксперты и журналисты - это сущность "американского идиотизма". Говорю это, зная, что мой сын достиг вершины - "Нью-Йорк таймс".
А в [газете] "Baltimore Sun" сегодня на первой странице (!) - четыре (!) фотографии Картера, падающего во время jogging [10]. Зачем эта жестокость (лишь бы news! [11])? От всего этого, от "американизации" человеческой драмы - заложников, Картера, - мутит душу...
Сообщение о разводе Эдварда Кеннеди. Печальный, недостойный эпилог кеннедианской саги. Но пресса серьезно обсуждает, повредит ли это его кандидатуре в 1984 году! Что еще нужно, чтобы ей повредить?
"На сон грядущий" читаю (главное, чтобы победить бессонницу) монументальную биографию Уолтера Липмана (Roland Steel. "Walter Lippmann and the American Century" [12]). Прочел пока что первые главы (детство, Гарвард, социализм, радикализм...) и думаю: до чего - mutatis mutandis - судьбы и дух американской интеллигенции схожи с судьбами интеллигенции русской. Та же беспочвенность, то же бросанье в крайности, тот же оптимизм и, прибавлю, на глубине - та же как бы "дешевка". Дешевка от утери религиозного измерения, отрыва от Бога, хотя бы как "идеи". Тогда вместо Бога появляются "массы".
* Балтимор. Понедельник, 26 января 1981
Шестой день, четвертый после операции. Des hauls et des bas [13], но не медицинские, ибо, слава Богу, медицински все как будто идет хорошо, а в настроении. Неудачная комната, шум телевизора у соседки, музыка. От Льяниных отчаяний сердце разрывается от жалости. Но все время благодарность Богу за главное...
Только что телефонные разговоры с Spence, с семинарией. Мне самому странно, до какой степени мне не только не трудно мое вынужденное "detachment" [14] от "моего" мира, попросту "приятно". Уже страх, что скоро нужно опять погружаться в него и в его заботы, которые с годами я выношу не лучше, а хуже... Здесь, в воскресной, солнечной пустыне госпиталя, незнакомых улиц, в одиночестве отеля - то "ailleurs", о котором говорит Жюльен Грин: "tout est ailleurs..." По природе je suis un flaneur [15]. He "мечтатель", а именно flaneur. Мечтатель "не замечает" окружающего его мира, он живет в своей "мечте". Но у меня никакой мечты нет, она мне не нужна. Напротив, я все замечаю - дома, окна, оттенок света, луч, падающий на крышу. Flaneur - это тот, кто сильнее всего ощущает le temps immobile.
Книга о Липмане. Близость его, молодого, к Вильсону. Страстная вера в "мир всего мира", интеллигентская идейная суета, вера в себя как в "администратора" мира и в нем человеческого счастья. Иллюзорный мир, вечная вера, что мы накануне какого-то решительного "разрешения всех проблем"... Но сколько крови с тех пор - и, в значительной мере, как раз от этих мечтаний, от этой веры в иллюзию. Так ясно, что в них - корни и Ленина, и Сталина, и Гитлера, и трагедии "третьего мира", всей той каши, в которой мы теперь барахтаемся. Но этого не признают, в этом не сознаются. И сейчас так же суетятся новые липманы и новые вильсоны.
Как ни раздражительна возня с заложниками своей сентиментальностью, неизбежным претворением в "big show", в зрелище для толпы, остается во всех смыслах замечательный факт: никто из них не сдался, не вел себя недостойно. И это свидетельствует о какой-то подспудной силе homo americanus.
* Вторник, 27 января 1981
Думал о том, почему мне так трудно дается богословское "изложение", почему с мученьем рождается каждая фраза. Понял: потому что язык богословия по самой природе своей есть язык символический. От этого языка отреклось "научное" богословие в убеждении, что символ можно - и не можно, а должно - разъяснить при помощи несимволического, дискурсивного языка. В этом сущность и первая ошибка всяческой схоластики. На деле, однако, этот язык не может этого сделать и потому it explains the symbol away [16]. Объяснение не объясняет, а подменяет вопрос, чтобы затем ответить на него при помощи логических категорий. Утверждение "Аз есмь хлеб сошедый с небеси" при таком объяснении становится "метафорой": "здесь-де Христос уподобляет Себя..." и т.д. Современное богословие есть прежде всего искание языка. И это не случайно. Но в том ошибка или тупик этого искания, что оно оторвано от той реальности, которую язык должен передать, объяснить, но прежде всего - явить. Получается дурная бесконечность - искание языка для объяснения языка, а не реальности, хранимой верой, укорененной в Церкви.
Вчера ночью буквально с ужасом читал главы о Версальском мире в книге о Липмане. Почему в XX веке Европа взяла да и покончила самоубийством? И сделала это при помощи Америки (Вильсон). Вильсон привез с собой в Париж делегацию в 1200 человек! И все дружно сели в лужу. Ни одного мудрого решения. С одной стороны, жажда мести и просто жадность (Англия и Франция), а с другой - интеллигентская слепота американских "идеалистов". Потом подождали двадцать лет - и снова сели в лужу. И, однако, миром правят люди все того же типа, с той же безнадежной неспособностью понимать.
* Воскресенье, 1 февраля 1981
Кончил книгу о Липмане, которая навела меня на всевозможные размышления и вообще взволновала. У меня чувство, что я как-то "породнился" с ним, ибо в книге шестьсот страниц и я несколько дней как бы жил с нею, и это значит - с Липманом. Автор (Стил) пишет о его смерти: "...never did he speak of prayer, or of God, or of afterlife... To the end he was like a mature man" [17]. A между тем чем больше я вчитывался, тем сильнее чувствовал, что драма Липмана (как и каждого человека) - религиозная, что всю жизнь он подменял - бессознательно, инстинктивно - Бога чем-то другим, что его не удовлетворяло. "Людям нужна религия" - это его слова.
* Понедельник, 2 февраля 1981
Сретение. Возвращение в семинарию. Литургия.
Вернулись из Балтимора в субботу днем. Льяне плохо, отравление антибиотиками, синус, отвратительное самочувствие. Вчера весь день около нее.
Липман: национализм сильнее и постояннее идеологии. Я думаю, в этом он прав. Далее: его постепенное разочарование в демократии, во всяческом культе "масс"...
Вчера, кончив Липмана, читал в новом номере "Континента" стихи Бродского: "Эклога IV (зимняя)". Не понимаю, не слышу, не чувствую. Ощущаю как набор слов, наверное, с очень тонкой игрой всяческих аллитераций. Но по мне это - утонченность ради утонченности. Его ранние стихи (то есть более ранние) мне очень нравились. "Остановка в пустыне", "Сретение", "На смерть Элиота", "На разрушение греческого храма в Ленинграде" и т.д. Может быть, он - одна из жертв успеха?
Темный дождливый день. Л. лежит наверху. В доме тихо. И ужасно не хочется - после этих двух недель в "нигде" (отель, больница, Балтимор) - возвращаться в "деловую жизнь". Уже сегодня, после Литургии, она ринулась на меня со всех сторон...
* Вторник, 17 февраля 1981
Вот и февраль перевалил за половину. Время бежит, и ничего не успеваешь... Три дня в Бостоне - на retreat, очень удачном, но и смертельно утомительном. 132-й номер "Вестника". Tout compte fait [18] - доволен своим "Таинством воспоминания", а также некрологом Н.М. Зернова (по этому поводу получил взволнованно-благодарственное письмо от его жены Милицы).
"Вестник" в общем удачный, но не без "никитизмов" - он открывается акафистами некоего о. Г. Петрова (давно погибшего). Я считаю саму "формулу" акафиста искусственной и неудачной и не очень понимаю причин их опубликования. Письма (двадцатых годов) 3. Гиппиус и Е.Л. Лопатиной. По-моему, давно пора понять легкомыслие всех этих ожиданий "третьего завета", фатальную несерьезность всей "гиппиус-мережковщины".
* Среда, 25 февраля 1981
Кризис в Spence. Воспринимаю его почти как Божье указание, чтобы Л. бросила этот каторжный труд. Сам кризис, однако, поражает нас обоих своей бессмысленностью и если что являет, то поразительную незащищенность в Америке того, кто не принадлежит к денежному establishment [19]. Жалоба - мелкая, глупая, нестоящая - трех родителей, то есть "клиентов" (из тысячи!), и начинается паника и заодно сведение всех мелких счетов... Чувство отвращения от всего этого и настоящего восхищения мужеством и терпением Л., "избитой" операцией, слабостью, мелочностью друзей и, несмотря на это, остающейся настоящей "ванькой-встанькой". Сегодня - решительное заседание.
В связи со смертью Н.Я.Мандельштам перечитываю ее "Вторую книгу". Удивительный человек, удивительное ясновидение в главном. Как поразительно ее убеждение в том, что духовная "двусмысленность" символизма сделала их [поэтов-символистов] слабыми в распознании большевизма, а духовно трезвый акмеизм Ахматовой, Гумилева и Мандельштама - сделал их стойкими. Думая о Блоке, Белом, Брюсове - прихожу к выводу, что - в основном - анализ этот верный.
Скоропостижная смерть в Париже 12 февраля Репнина. В моей жизни он занимал особое и, я убежден, для других необъяснимое место. Он неотрывен от того таинственного праздника, которым были для меня, я уверен - для нас, пять лет корпуса в Villiers le Bel. 1930-1935, то есть годы между девятым и четырнадцатым годами моей жизни. В корпусе была священная мифология России, служения ей, ее спасения. Корпус был не для нас, не для нашей "подготовки к жизни", не для просто образования, учебы, воспитания. Он был - для России, служение ей. И потому что нам это внушалось денно и нощно нашими воспитателями, потому что вся наша ежедневная жизнь была насквозь пронизана символизмом этого служения, его "священностью", потому что цель и содержание нашей жизни были предельно ясны, но при этом и предельно высоки: служить России и, конечно, умереть за нее ("И смерть дорога нам, как крест на груди" [20]), потому что, сами того не сознавая, мы жили в некоем грозном, сияющем и безнадежном мире, - эта атмосфера определяла в каком-то подсознании и наши личные отношения, делала их "романтическими". Не то что мы воспринимали дружбу как "служение России", но она - повторяю: подсознательно - делала друга, товарища, "кадета" больше чем "copain" [21]. Иными словами, кроме всех обычных мальчишеских, детских измерений эта дружба имела еще и иное, высшее измерение, жила отсветом той высокой дружбы, на которой - так нас учили - держалась Россия, дружбы освященной, скрепленной на полях сражений смертью друг за друга, смертью вместе, дружбы, в которую наша "кадетская дружба" была посвящением. Дружба по самой своей природе не может быть "безличной". Она воплощается во всей полноте своей - в другом, в друге единственном, таком, дружба с которым жаждет какой-то непонятной абсолютности. Таким другом и был для меня в те, в сущности, немногие [годы], но теперь кажущиеся самым длинным, почти вечным периодом моей жизни, Репнин. Потом, вскоре, из моей реальной жизни он выпал, несмотря на его учение в Богословском институте, встречи и т.д. Он не занимал никакого места в этой реальной жизни, как и я в его жизни. Но память об этой дружбе, неистребимая метка ее на душе остались. И вот - эти встречи в каждый приезд в Париж, вчетвером, впятером (Андрей, Петя Чеснаков, Репа, я, в последние годы - Траскин). Ужинали в ресторане, сидели в кафе, провожали друг друга "до метро". Разговаривали о пустяках, общих интересов было так мало. Репнин жил со своей душевнобольной женой на каком-то чердаке на Ilе St. Louis, работал где-то ничтожным gratte-papier [22] - ив эту свою "реальную" жизнь нас не пускал, хотя мы уже знали, что эта мелкобуржуазная жизнь на деле светила подлинным героизмом, святостью: ежедневной, ежечасной заботой о больной жене. Встречались и расходились, словно исполнив некий самоочевидный, хотя словами и неопределимый долг. Теперь, однако, я чувствую, что к этим встречам применимы слова любимого мною стихотворения Адамовича:
Но реял над нами
Какой-то таинственный свет,
Какое-то легкое пламя,
Которому имени нет... [23]
Словно по-своему мы совершали таинство "причастия" этой дружбе, уже свободной от всего "житейского", почти - от самой жизни, уже до конца преображенной... И если, как я думаю, о дружбе можно сказать, как и о любви, что настоящая дружба - единственна, как единственна и подлинная любовь, то таким единственным другом - в моей жизни, для меня - был Репнин.
Другая смерть, тоже в Париже, - о.Леонида Могилевского, с которым связаны все [последние] "лекурбские" годы маминой жизни.
* Воскресенье, 1 марта 1981
Прочел - из-за любви моей к биографиям и автобиографиям - книгу о последних годах Эдмунда Вильсона (его книги в 50-х годах были для меня "введением" в американскую литературу) (R.H.Costa "Edmund Wilson. Our Neighbor from Talcotville", University of Syracuse, 1980 [24]). Как и при чтении биографии Липмана, меня поразило в Вильсоне, этом "властителе дум", создателе репутаций и "трендов", шаткость, если не отсутствие, сколько бы целостного мировоззрения и, следовательно, критериев, перспективы, всего того, что необходимо для оценок и понимания. Увлечение коммунизмом, разочарование в коммунизме, дешевая ненависть к американской "системе" (главным образом из-за столкновения с налоговым ведомством). Капризные "любви" и "нелюбви". И, под старость, алкоголь и порнографические фильмы, и, несмотря на это, всеобщее кажденье: "greatness!" [25]. Пустота, знающая свою пустоту и на ней, ничтоже сумняшеся, строящая какие-то оценки, принципы и т.д. Вечное круженье вокруг религиозных тем (Пастернак, "Доктор Живаго", свитки Мертвого моря) при нежелании - нежелании, а не невозможности - продумать, прочувствовать... Вечное "заполнение пустоты". Грустно. "Религиозная драма Запада", ее отличие от "религиозной драмы Востока": это сейчас краеугольная тема.
Запад: не отказ от Бога (как думают обычно), а разделение - внутри религии - "трансцендентного" от "имманентного", от эсхатологической сущности христианства. Отождествление его либо с "неотмирным", либо с миром и историей. Потеря при этом и "неотмирного", и "мирского". Пустота, образовавшаяся от этого разрыва, и "культура" как попытка эту пустоту не преодолеть, а "заговорить" объяснениями ее. В сущности, шизофрения. Новая западная культура - шизофреническая и потому клиническая. Всегда на грани безумия, саморазрушения, самовзрывания... И самое жалкое, самое пустое в ней - именно ее "рационализм", который, потому что он ничего не разрешает, вечно размывается "иррационализмом". Ах, если бы было время всем этим по-настоящему заняться...
* Среда, 11 марта 1981
Не пишу, но не потому, что нет времени или нечего писать, а потому что не хочется писать о главной заботе этих дней - о Льяниной трагедии в Spence. Вчера все кончилось - она уходит 1 июля. Но так жаль ее, оскорбленную, обиженную в своих лучших чувствах. И еще - опыт чистого зла, необъяснимого, иррационального. И, наконец, облегчение, ощущение, что сам уход - освобождение от этого страшного, воцарившегося и торжествующего зла.
5-7 марта в Монреале на retreat, устроенном Ваней [Ткачуком]. Эти дни - большая, чистая радость. Прикосновение - на этот раз - к добру, к свету. Масса молодежи. Чудные службы. И все это - в канадском захолустье, хотя и два шага от Монреаля. Тишина, белизна заснеженного монастырского сада. Прогулка по кладбищу, где тесно стоят ряды могил - монашки...
Третий день Великого Поста. Retreat в семинарии. Сегодня, полагая двенадцать поклонов на "Господи и Владыко живота моего", так ясно ощутил, что грешен всеми главными грехами.
Прочел книгу В.Levy "L'ideologie franchise" [26], о которой с невероятной страстью спорят во Франции. Прочел с волнением. Сколь бы ни была она заостренной, сама - страстной и в чем-то, возможно, и несправедливой, на глубине своей это книга о главном, о том, о чем обычно мы не "додумываемся".
Март мне всегда кажется непреодолимо длинным "антрактом" между зимой и весной. Какой-то глыбой, через которую никак не перелезть. Вчера и позавчера - совсем весеннее солнце. Сегодня за окном - дождь, мокрый снег, зима, как засидевшийся, надоевший гость.
В такие дни кажется, что все, о чем люди спорят, чем они живут и интересуются, - невероятно скучно.
* Пятница, 3 апреля 1981
Подряд - почти летние дни: солнце, жара, начинающие зеленеть деревья. Чувствую страшную усталость от этой зимы - операция Л., драма в Spence, a сейчас - спешная работа над новым уставом семинарии и т.д. Потому ничего и не пишу сюда: жизнь вся из каких-то обрывков...
В прошлый понедельник (30-го) - покушенче на президента Рейгана. Несколько часов у телевизора, где снова и снова показывают все подробности. Убийца, или тот, кто хотел убить, - типичный продукт 60-х годов: нечто безвольное, бесцельное, бессмысленное. Неужели никогда не поймут эти поклонники "молодежи", что они с этой молодежью сделали, во что превратили?
Personal impressions [27] Исайи Берлина. Воспоминания о встречах с Ахматовой и Пастернаком в 1946 году. Но меня еще больше интересует сам Берлин. Талантливый, блестящий, умный, правдивый - все на месте. Но как может он не верить! Мне все чаще кажется, что настоящий вопрос - не о том, как возможна вера, а о том. как возможно неверие.
* Вторник, 7 апреля 1981
Напряжение в Польше, растущее каждый день. Брежнев в Праге. "Предостережение" Рейгана и др. Как все это напоминает мне август 1968 года, день накануне советского вторжения в Чехословакию, когда я сидел в Париже у Вейдле и он, в ответ на мою тревогу, говорил: "Да что Вы, голубчик, да ничего не будет - ведь времена-то другие!.." А на следующее утро при пробуждении - первая весть: "Вторглись!" И потом я гулял по солнечному, августовскому Парижу, и все было спокойно... Запад - это история предательств. В Париже главное - это чтобы "la gauche" [28] пришли к власти. В Америке - купюры в бюджете. И если чем взволнована "совесть" западной интеллигенции, так это американской поддержкой хунты в Сальвадоре. Так ясно: если захотят - войдут, если войдут - не остановятся перед кровью. А Запад будет пищать о serious consequences [29]. Как хотел бы я быть в этом прогнозе - неправым...
* Среда, 8 апреля 1981
Думал сегодня - в который раз - о неумирающей левой мечте. Ни западная интеллигенция, ни значительное число диссидентов так-таки и не могут с нею расстаться. Несмотря на Сталина, на ГУЛаг, на провалы социализма везде и всюду - нужно быть левым, голосовать за левых и, главное, ненавидеть по-настоящему только правое. Если же "левый" становится "правым" до конца (как nouvelle droite [30] во Франции), он становится расистом, антилибералом, почвенником... Таким образом, два идола. И между двумя этими идолами разделилось и христианство - стало либо левым (с недавних пор), либо же еще более правым, чем было.
Я думал давно уже и продолжаю думать, что христианство (Церковь) одно могло бы "экзорцировать" оба этих идола, и то, что христиане этого не делают, то есть не предают анафеме обоих идолов и не раскрывают сущности их как идолов, - есть указатель "выдыхания" христианства.
Изумительные дни. Ярко-желтые, цветущие форситии повсюду. И такое страстное желание тишины, упорного труда над "Литургией", как бы "безмолвия" жизни. А вместо этого обычная великопостная суета. Завтра еду в Terryville (Коннектикут) (духовенство). В пятницу в Питсбург.
* Пятница, 10 апреля 1981
Между поездками. Вчера в Terryville у о. Коблоша, "говение" коннектикутского благочиния. Служил Преждеосвященную - один, и это, после нашей обычной толпы в семинарском алтаре, непривычно. Говорил о горестях и радостях священства. Потом очень дружный ужин и вечер у Коблошей с другими отцами. "Прикосновение" к сущности Церкви...
Ехал туда дождливым, но таким весенним днем. И думал, как я люблю эту Америку старых "поношенных" городов, и о том тоже, сколько с ней связано "кровных" воспоминаний за эти тридцать лет.
Сегодня Похвала Богородицы, на которой я не буду, так как уезжаю на - последний - retreat в Питсбург.
* Понедельник, 13 апреля 1981
Вчера все после-обеда сидел над налогами. К вечеру просто обалдел. Вечером, тем не менее, праздновали рожденье Сережи: тридцать шесть лет! Приближается их отъезд в Москву, и становится все грустнее: опять разлука...
В пятницу вечером и в субботу на retreat в Питсбурге. Светлое впечатление от о.М.Мацко, от людей, так очевидно "алчущих" и "жаждущих". И, как всегда, эта необъяснимая радость от соприкосновения с "питсбургной", с этой особой Америкой "иммигрантов", с их храмами - безобразными и трогательными одновременно... Все уродливо - домишки, улицы, здания, и вот чувствую, что "веет над этим какой-то таинственный свет". Тут много страдали и много молились. И несмотря на ограниченность этого Православия, насколько здесь все подлиннее, чем в новых, асептических "suburban" [31] приходах.
Разговор вчера с Колей Озеровым о словах. Он пишет какой-то "еретический" синтаксис, но мысли высказывал интересные и мне близкие, ибо применимые к моим размышлениям об "объяснительном" богословии. "Слова, - говорит Коля, - имеют смысл только в определенном контексте". Но то, что он называет контекстом, я, применительно к богословию, называю опытом Церкви. Богословие есть постижение непостижимого (а не его "объяснение"). Постижение же это возможно (и необходимо), потому что "непостижимое" дано и раскрывается в опыте Церкви - он "животворит" слова. Объяснительное же богословие навязывает слова извне.
Я знаю твердо, что до смерти мне нужно кончить мою "Литургию" [32], ибо в этой книге и нужно сказать все это (об опыте, о богословии, о словах). Но мое горе в том, что погрязаю в "делишках", от которых не имею права отказаться. So it's up to God [33]. Если нужно, напишу. А если не нужно и недостоин, то - не напишу. It's as simple as that [34]...
* Вторник, 14 апреля 1981
Крестил вчера внука Юры Степанова, "однокашника" по корпусу. Смотрел на него и думал, что вот все эти пятьдесят лет, прошедшие с тех пор, что мы жили под одной крышей, одной жизнью, он жил - и недалеко, рядом, но совершенно независимо, отдельно от меня. Потом жизнь свела на два часа, года два тому назад, на свадьбе его дочери и теперь еще раз - на крестинах, и это все...
* Пятница, 17 апреля 1981
Сегодня утром проводили в Москву (!) Сережу со всей его семьей. Я ставлю восклицательный знак, потому что не могу привыкнуть к тому, что мой сын живет и работает в Москве...
Последний день Великого Поста. "Заутра Христос приходит воскресить умершего брата...."
* Страстной понедельник, 20 апреля 1981
Службы Лазаревой субботы и Вербного воскресенья прошли как-то особенно радостно. В Вербное до Литургии крестили маленького Эндрю Дрил-лока. И этот "Апостол всех Апостолов": "Радуйтесь... и паки реку, радуйтесь..." Действительно - Царство Божие "среди нас", "внутри нас"... Но почему - помимо минутной радости - все это не действует! Сколько кругом, совсем близко - злобы, взаимного мучения, обид, сколько - можно без преувеличения сказать - скрытой violence. Чего человек хочет, жаждет - больше всего, чего не получая - превращается в "злого" и - получая это - оказывается ненасытным? Признания, то есть "славы друг от друга". Быть для другого, для других - чем-то: авторитетом, властью, объектом зависти, то есть именно - признания, вот, мне кажется, главный источник и сущность гордыни. И именно эта гордыня превращает "ближних" - во "врагов", именно она убивает ту радость, к которой призывает нас вчерашний Апостол.
В Церкви - потому что она "микрокосм" и, главное, потому что она призвана являть в "мире сем" новую жизнь, то есть жизнь, источник, сущность которой не гордыня, а любовь (к "врагам"), - все это особенно очевидно. Вне Церкви, в "мире сем", гордыня, как и смерть, как и власть, как и "похоть" - узаконены и для них, так сказать, найдены формы, их как бы "сублимирующие", превращающие в phaenomenon bene fundatum [35]. Отсюда в наши дни, например, эта возня с "правами" и с "демократией". Главная движущая сила этой возни совсем не "свобода", как это принято думать, а уравнение. Это - страстное отрицание иерархичности жизни, защита совсем не права каждого быть "самим собой", а подсознательное утверждение, что, в сущности, все - то же самое и, значит, нет на самом деле "первых", нет незаменимых, единственных, "призванных". Американские писатели и поэты, например, подрабатывают тем, что преподают в университетах "creative writing" [36]. Тут поразительна - до смешного - сама идея, что любого человека можно научить быть Шекспиром, достаточно только научиться у "эксперта".
И все же в падшем мире, "во зле лежащем", и права эти, и демократия оказываются относительным добром, относительной регуляцией той вражды всех против всех, что является, на глубине, законом мира сего. Зло они только в ту меру, в какую исчезает понимание их "относительности" и они обожествляются. Добро они, иными словами, только по отношению к тому злу, которое они регулируют и, так сказать, "ограничивают" в его всесилии. Так, они - добро в тоталитарном государстве или расовом, но они сами превращаются в зло там, где они побеждают и становятся "самоцелью", то есть идолом. А становятся они идолом всякий раз, что, переставая быть защитой слабых, становятся орудием уравнения и тем самым - духовного расчеловечивания, в конечном итоге "гордыни"...
В том-то и все дело, однако, что к Церкви все это абсолютно неприменимо. Ибо она не знает никакого иного "закона", кроме закона любви или, лучше сказать, кроме самой любви - отрицанием, оскудением которой, отпадом от которой и является гордыня ("похоть плоти, похоть очей и гордость житейская..." [37]). Любви как Божественной жизни. А в этой Божественной жизни нет гордыни. Отец есть всегда Отец, но все отдает Сыну, Сын "не претендует" на "право" быть Отцом и есть вечно Сын, а Дух Святой - сама Жизнь, сама Свобода ("дышит где хочет..." [38]) - есть Сама Любовь Отца к Сыну, Сына к Отцу, сама Божественная самоотдача и послушание. Эту любовь дарует, ей приобщает Бог человека, и это приобщение есть Церковь. И потому в ней нет никаких "прав" и с ними связанного уравнения. Нет уравнения, и потому нет "сравнения" - этого главного источника гордыни. Призыв к совершенству, обращенный к каждому человеку, есть призыв найти самого себя, но найти не "по сравнению" и не по "самоанализу" (в чем мой potential [39]) - а в Боге. Отсюда парадокс: найти себя можно только потеряв себя, и это значит - отождествить себя до конца с "призванием", с замыслом Бога о себе, но раскрываемом не в "себе", а в Боге...
* Любить Божьей любовью. И себя, и других... Как нужно было бы - в наш век почти полного непонимания любви - поглубже вникнуть в радикальную "особенность" Божьей любви. Мне иногда кажется, что ее первая особенность - это жестокость. Это значит - отсутствие в ней той "сентиментальности", с которой уже давно отождествил ее (и потому - само христианство) "мир сей". В любви Божьей нет обещания "земного счастья", нет и заботы о нем. Или, лучше сказать, оно целиком подчинено обещанию и заботе о Царстве Божьем, то есть о том абсолютном счастье, для которого создал, к которому призвал человека Бог. Отсюда первый, основной конфликт между любовью Божьей и падшей любовью человеческой. Отсечь руку, вырвать глаз, оставить жену и детей, идти узким путем и т.д. - все это так очевидно несовместимо с "житейским счастьем". Именно от всего этого в ужасе отшатнулся "мир сей", этого не захотел, это возненавидел. Но - и это самое важное - отшатнулся тогда, когда в самой Церкви что-то переменилось, что-то "отшатнулось". Что? В этом весь вопрос. Но об этом, как говорят в таких случаях, - в другой раз... Надо идти в церковь, "включаться" в Страстную неделю...
* Великий вторник, 21 апреля 1981
Что потеряло христианство, прежде чем "отшатнулся" от него им вскормленный мир и начал свой суд над христианской верой? Оно потеряло радость, но опять-таки не радость "природную" (как и природную любовь), не радость-оптимизм, не радость от земного счастья, а ту Божию радость, о которой Христос сказал, что ее никто не отнимет от нас. Только эта радость знает, что любовь Божия к человеку и миру не жестокая, знает же потому, что сама от того "абсолютного" счастья, для которого создал нас Бог. Христианство (не Церковь в своей мистической глубине) потеряло свое эсхатологическое измерение, обернулось к миру как "закон", "суд", "искупление", "мздовоздаяние", как религия "загробного мира", в пределе - запретило "радость" и осудило "счастье". И тут нет различия между Римом и Кальвином, мир восстал против христианства во имя земного "счастья" - и все его вдохновение, вся его мечта - утопии, идеологии и т.п. - нужно ли доказывать это? - в сущности своей суть "земная эсхатология". Парадокс истории христианства: перестав быть "эсхатологичным", оно сделало "эсхатологичным" - мир! Ибо, horribile dictu [40], прав Набоков: "мир создан [в день отдыха]" [41] ("и хочется благодарить, да некого"). Мир создан Счастьем и для счастья, и об этом счастье все в нем "вещает", все к нему призывает, все о нем свидетельствует самой своей "хрупкостью". В падшем, утерявшем счастье, но о нем тоскующем, им - несмотря на все - живущем мире христианство открыло и даровало счастье, его во Христе как "радость" исполнило. И потом само же "закрыло". И тогда мир возненавидел христианство (именно - христианский мир) и вернулся к своему "счастью". Но, уже отравленный неслыханным обещанием абсолютного счастья, стал его строить, к нему "прогрессировать", ему - будущему - подчинять настоящее... И вот теперь, замыкая этот круг, само христианство, чтобы завоевать себе обратно свое место в мире и в истории, принимает эту земную эсхатологию, начинает уверять себя и других, что именно к этому земному счастью оно всегда на деле и стремилось и что ни о чем другом не учили ни Христос, ни Церковь.
Оно расколото на "консерваторов" (тоскующих по религии закона и мздовоздаяния, которую они-то и создали) и "прогрессистов" (служащих будущему счастью на земле), но вот что любопытно: и те и другие ничто так не ненавидят, как призыв к радости, как напоминание о той "радости великой", с возвещения и дарования которой начинается Евангелие, которой христианство живет (радуйтесь, радуйтесь о Господе и паки реку - радуйтесь!) и которой (а не награды) оно чает. Одни говорят: "Как можно радоваться, когда миллионы людей страдают! Нужно "служить миру"..." Другие говорят: "Как можно радоваться в этом мире, во зле лежащем?" Не понимают, что если на какую-то минуту (длящуюся, тайно и подспудно, в святых) Церковь победила мир, то победила только Радостью и Счастьем.
Тупик мира со своим "прогрессом". Тупик религии с ее "законом" и терапевтикой. Из обоих этих тупиков вывел нас Христос. И это вечно празднует Церковь, и этого столь же вечно не хотят и потому не слышат люди.
...не ктому в земный Иерусалим,
за еже страдати,
но восхожду ко Отцу Моему
и Отцу вашему,
и Богу Моему,
и Богу вашему,
и совозвышу вас
в горний Иерусалим,
в Царство Небесное... [42]
* Великий четверг, 23 апреля 1981
Христианство прекрасно. Но именно потому, что оно прекрасно, совершенно, полно, истинно, - приятие его и есть прежде всего приятие этой прекрасности, то есть полноты, Божественного совершенства. Между тем сами христиане, в истории, "раздробили" его, стали и сами воспринимать его, и другим предлагать - "по частям", и по частям, часто не отнесенным к целому. Учение о том, о сем, доктрина того, сего... Но в этом раздробленном виде оно теряет главное, ибо только в том, чтобы приобщить нас к главному, - смысл каждой "части".
* Великая пятница, 24 апреля 1981
Вчера - в Великий четверг! - между службами длинный, тяжелый, мучительный разговор с Н. Поразительно его полное, абсолютное непонимание себя самого, своего отношения к жизни, к другим. Это не человек, а какая-то лейбницевская "монада", без антенн к внешнему миру, без какого бы то ни было понимания других людей. А это, в сочетании с "максимализмом", и "догматизмом", и "морализмом", превращает все в некое жуткое кривое зеркало. Так как "я все сужу с христианской точки зрения", то "я всегда прав". И вот всякий разговор становится кошмаром - от полной невозможности что-то объяснить, дать почувствовать. Выходит так, что можно всю жизнь отдать на "изучение Бога" (то, что Н. утверждает о себе) и ничего, решительно ничего не понять ни в жизни, ни в людях... И корень тут, конечно, опять в гордыне. В данном случае гордыня - это изначальный выбор своего подхода к Богу и к "изучению" Его, выбор метода. Когда между Богом и человеком стоит метод, то и Бог отражается в кривом зеркале... Метод - это гордыня разума, это навязывание Богу моих категорий. Метод - это идол...
* Великая суббота, 25 апреля 1981
Перед уходом в церковь на любимейшую из любимейших служб: крещальную, пасхальную Литургию Василия Великого, когда "спит живот и ад трепещет..."
И пишу только для того, чтобы сказать это. Это день моего "обращения": не от неверия к вере и не от нецерковности к церковности и т.д., нет, - обращения внутри веры, внутри Церкви к тому, что составляет "сокровище сердца". Несмотря на греховность, лень, равнодушие, на почти постоянное, почти сознательное отпадение от этого сокровища, на небрежение в буквальном смысле этого слова. Не знаю как, не знаю почему, действительно, только по милости Божией, но Великая суббота остается средоточием, светлым знаком, символом, даром всего. "Христос - новая Пасха..." И ей, этой "новой Пасхе", что-то во мне говорит с радостью и верой: Аминь.
* Светлый понедельник, 27 апреля 1981
Изумительная Пасха: по радости, по торжественности, по лучезарным весенним дням. И, главное, эта толпа молодых, празднующих Пасху с такой силой, так действительно всем существом. И после длинной субботы и длинной ночи та же толпа и на вечерне, и сегодня на Литургии.
Днем вчера у тети Марины Трубецкой, нашего "последнего из могикан". Вечером - в счастливой и шумной толпе внуков у Хопок. Звонок от Мани и Сережи из Москвы (а сегодня - его статья о Пасхе в Москве в "Нью-Йорк тайме"). Звонок от Маши и Вани [Ткачуков] из Монреаля, восторженный - о Пасхе в их приходе.
Во Франции прошли Жискар и Миттеран (28% и 26%). "Разгром" коммунистов - меньше 16%. Но, увы, сколько раз уже говорили об их разгроме... И все-таки у "левых" почти 50%.
Приближаясь к шестидесяти годам, думал, все время "подумываю" о разных "слагаемых" моей жизни, то есть о тех ее полосах, периодах, "состояниях", которые входят в синтез, если о таковом можно говорить. О том, иными словами, что осталось, что так или иначе сыграло "роль" и так или иначе живет на подспудном уровне, всегда входит в настоящее и действует в нем.
Раннее детство (1921-1929, то есть Эстония, Белград и год Парижа до корпуса) - очень мало. Несколько "мгновений", оставшихся живыми образами. Затем:
Корпус (1929-1935), то есть детство и отрочество. Очень важно, ибо - Россия, зарождение двупланового опыта жизни. И также - Церковь (о.Зосима, о.Савва), литература и поэзия (генерал Римский-Корсаков и его чтения и его "тетрадка" стихов, которые мы должны были зубрить на память).
Париж и Франция (1935-1940). Lycee Carnot. Жизнь на Clichy. И - одновременно - [собор Александра Невского на] rue Daru, прислуживание и т.д.
Богословский институт (1940-1951) и все, что он "соединял". Женитьба. Кламар. Богословие.
Америка, (а) Нью-Йорк: Флоровский и семинария, русский Нью-Йорк ("кружок", Карпович, Новицкий, Гагарины, Bridgehampton, Labelle, Денике, Варшавский, ужины у Терентьевых и т.д.); (б) Крествуд, православная Америка, Солженицын...
Настоящее. Книги, мечты и разочарования. Прошлое, будущее... "Синтез".
И вот, если подумать, - жизнь сложилась буквально почти до мелочей так, как "хотелось" и "виделось" ("мечталось" в скучные часы за партой в лицее). Сложилась одновременно единой в своей основе (Церковь) и многообразной, многоплановой (карпатороссы в Огайо и... Солженицын... Россия, Франция, Америка). За что особенно благодарить Бога (кроме, конечно, благодарности за сам дар жизни)? За свободу от идолов. За почти всегдашнее ощущение в жизни - другого, главного, что во всем присутствует, но и ни с чем не отождествляется, за радость. В чем особенно каяться? В самосохранении, в бегстве от подвига и связанного с ним страдания, в равнодушии и потому в компромиссе.
* Понедельник, 11 мая 1981
Во Франции победил Миттеран (51,8!). Победила усталость от Жискара, победила "левая мечта", победило извечное "они любить умеют только мертвых..." [43]. Я никогда не был поклонником Жискара, но он так или иначе воплощал некую традицию, или - по-другому, по-теперешнему - его "дискурс" был традиционным. Теперь к власти пришла прежде всего демагогия, вся гнилая, плоская социалистическая мифология. Эта мифология, эта демагогия размывали уже и жискаровский "дискурс". Теперь он воцарится... Победа Миттерана на глубине есть победа глупости, победа извечной французской консьержки: "ils nous roulent" [44]. Конечно, всякая власть roule [45] народ. Но в лице Миттеранов к власти приходит сам обман, обман как таковой. И в этом вся разница...
Сутки в Вермонте у Солженицыных - 6 мая. Литургия утром. Изумительная весна, солнце, горы. Сам С. все больше и больше превращается в подлинного отшельника. Но радостный, спокойный... Длинный разговор с ним о "канонизации" царской семьи.
В четверг утром, забрав Никиту Струве, возвращаемся в Крествуд. Два дня очень радостной, "освежающей" дружбы с ним.
Вчера на торжественном служении в St. John the Divine no случаю приезда в США нового архиепископа Кентерберийского. Пышная служба. Сотни священников. Кардинал. Ладан. Хор, орган, процессии... Но не могу отделаться от впечатления, что все это игра, что вся эта средневековая пышность - игра, что она ничему не соответствует в реальности. И когда архиепископ открывает рот и проповедует - нас заливает все то же подлизывание к "миру сему".
На Фомино воскресенье удрали с Л. в наш любимый Easthampton. Утро на совершенно пустынном пляже, перед синим океаном, под голубым небом. Блаженный опыт "одиночества и свободы".
Я не могу отделаться от убеждения, что Церковь (Православная, хотя и не только она, конечно) съедается "благочестием". Вся эта болтовня о монашестве, об иконах, о духовности - до какой степени все это мелко, фальшиво, есть игра самолюбий... Все эти разговоры для меня стали совершенно невыносимыми. Мы живем в мире подделок.
* Среда, 13 мая 1981
Ужин в Syosset: опять патриарх Александрийский. На этот раз он мне показался очень симпатичным старичком - я сидел рядом с ним. Но остается вопрос: для чего нужен патриарх Александрийский? И горе Православия в том, что вопрос этот просто никому не приходит в голову...
Все эти дни в семинарии, в суете последних дней учебного года. И к вечеру спрашиваешь себя: чем люди живы! Все мелочное, неважное, личное, с подоплекой обид или "рвачества". Чувство такое, что ни одного глотка свежего воздуха. Вечно "спертый" воздух. А ведь все о религии, Церкви и - страшно сказать - Боге...
* Четверг, 14 мая 1981
Покушение на Папу. Шок во всем мире... И немедленно "философствования", "поспешные выводы" (выражение о.В.Зеньковского). На деле же, мне кажется, все просто. Это нежелание бороться со злом. И нежелание - под давлением тех, кто после каждого покушения глубокомысленно рассуждает о "духе нашей эпохи". Этот турок был приговорен к смерти в Турции за убийство. Он бежал, неизвестно как, из тюрьмы. Он за последние месяцы свободно въезжал в Италию и из нее выезжал. Он еще два года тому назад открыто заявил, что убьет Папу. Можно подумать, что весь мир только и занят что защитой human rights террористов - в Германии, в Ирландии, в Италии. И вот, по Розанову, "мерзавцы разрывают мир..."
Ворчу и даже унываю, ибо смертельно устал от последних дней учебного года, недоразумений с епископами, от всей донельзя мелочной суеты. Нужно было бы "воспарить духом", а на это - ленюсь...
* Воскресенье, 17 мая 1981
Этот день - Commencement, который месяцами и неделями кажется недостижимой мечтой, - всегда так-таки приходит! И вдруг после невероятного напряжения, волнения, суматохи, страха, что забудешь что-то, - вот это тихое солнечное утро, блаженное ощущение свободы. И хотя отъезд в Лабель - вторая мечта, вторая "недостижимость" - еще так далек: шесть недель! Хотя еще много дел, и даже неприятных, трудных, на очереди, "главный груз" - присутствие, давление ста студентов - за спиной...
Поразительно, как в такие напряженные дни каждый показывает, являет себя - свои маленькие страстишки и "одержимости". Можно было бы книгу написать...
"Дома", "самим собой" я осознаю себя только когда читаю лекции. Какой бы он ни был, но это, в сущности, мой единственный дар. Все остальное - руководство, "духовная помощь" - все с чужого голоса и потому такое тягостное. Лекции - я всегда с удивлением ощущаю это - я читаю столько же для себя, сколько студентам. В них я не кривлю совестью, и не кривлю потому, что их читает во мне кто-то другой, и часто они просто удивляют меня: вот, оказывается, в чем вера или учение Церкви... Мне иногда хочется встать и громко заявить: "Братья, сестры! Все, что я имею сказать, о чем могу свидетельствовать, - все это в моих лекциях. И больше ничего у меня нет, и потому, пожалуйста, не ищите от меня другого". Ибо во всем другом я не то что лгу, но не чувствую того "помазания" ("помазанное слово" старой семинарской гомилетики), которое необходимо, чтобы быть подлинным. Быть может, что-то вроде этого имел в виду апостол Павел, когда говорил, что Бог послал его не крестить, а "благовествовать" [46].
Все это, чтобы объяснить, почему мне так трудно весь год. Душа моя "прячется" от людей, и все, что я делаю кроме "благовествования" (больше всего личные разговоры, советы), для меня так бесконечно тяжело. Я играю роль, навязанную мне извне и не играть которой не могу, и потому - такую для меня тяжелую...
"Батюшка, научите меня жить духовной жизнью..." Вот тут, с этой "духовности", о которой все безостановочно говорят, и начинаются мои "трудности". Тут я в чем-то слеп и глух. У нас теперь "духовность" вошла в состав богословских дисциплин. Никому не кажется смешным выражение - "Spirituality 101" [47]. Бюллетенчик французского прихода на rue Daru почти целиком состоит из цитат из Добротолюбия. Я знаю людей, которые регулярно летают в Лондон к митрополиту Антонию Блуму исповедоваться, ибо он их "ведет". Одна из наших студенток накатала триста страниц диссертации об "одиночестве в аскетической традиции"... и т.д. Вот тут я упираюсь в какую-то стену. И не потому только, что, по моей интуиции, эта студентка если чем и одержима, то страхом одиночества и страстной тоской по дружбе, любви и т.д. Не потому также, что я никогда еще не видел ощутимых результатов этого духовного "вождизма", а видел, наоборот, немало духовных катастроф, с ним связанных. А потому что мне кажется ошибочным само выделение этой "духовности" в какую-то Ding an Sich [48], некий - или это мне только кажется - тонкий "нарциссизм", во всем этом разлитый...
"Будьте как дети..." [49]. Но разве дети "духовны"? А с другой стороны - разве не детскостью своей победило христианство мир? Но, создав "нравственное богословие" и "духовность", стало терять его? Ибо "духовность" получить можно и от буддизма, и на худой конец от разных William James'oв [50], а вот детскую радость христианства...
И чем они больше исповедываются, чем напряженнее изучают (!) "духовность", тем сильнее в них та религиозная "сумасшедшинка", которую я ненавижу...
* Понедельник, 18 мая 1981
Вчера бесконечные торжества интронизации епископа Петра (L'Huillier). Двойное чувство: с одной стороны - радость о возрождении народа церковного, Церкви как общины, семьи и т.д., о своеобразной ее "деклерикализации". А с другой - печаль о поверхностности всего этого, о неистребимой "банкетности" этой Церкви. И все-таки радость преобладает...
Вчера же - большая статья Сережи в "Нью-Йорк тайме" о весне в Москве, статья, из которой пахнуло "вечной" Россией, несмотря на все - пушкинской, чеховской, тургеневской...
Теперь только одна мечта - засесть за мою "Литургию", "отряхнуться" от нескольких месяцев суеты, борьбы и вообще - внешнего.
* Вторник, 2 июня 1981
В воскресенье с Л. в Lafayette College (Истон, Пенсильвания), где мне давали Doctor Honoris Causa [51]. Старый, по-своему уютный город. Лучезарный день. Праздник, как бы наполняющий собою пространство и время. Речи, socials [52], церемонии.
А вчера на несколько часов в Вашингтоне у Поливановых, справляющих на этой неделе свою серебряную свадьбу. Сереже предстоит летом сердечная операция. На ужине и Григорьевы, другая мною венчанная пара. И чувство: как быстро проходит, как быстро прошла жизнь. Все мы за столом - седые, у всех к вечеру "приклонился есть день", у всех прошлого неизмеримо больше, чем будущего. Но потому, должно быть, так сильна и радость быть вместе, быть в le temps immobile. Обо всем этом думал, летя обратно в Нью-Йорк в полупустом аэроплане.
На прошлой неделе - трагедия аборта Н. Ужас зла, ужас бессмыслицы, так легко воцаряющихся в мире, в жизни, ужас этой легкой сдачи дьяволу.
А до этого, с четверга 21-го по вторник 26-го, - в Лабель. Солнце, озеро и еще ранняя весна! Блаженство и бесконечная благодарность.
"Сегодня дождь идет с утра и сосны мокрые унылы..." Так, я помню, начиналось стихотворение, написанное мною летом 1936 года (!), когда мы с мамой жили в Villiers le Bel "на даче" и я постепенно исцелялся после двух операций, от той "тьмы и сени смертной", что на несколько месяцев сделала мою жизнь настоящим адом (тем более "адским", что о нем никто никогда, кругом меня, даже и не подозревал...). Дальше в этом стихотворении было что-то вроде:
...все говорит мне: невозможно,
Все невозможно: и заря,
Что так сияла накануне...
От писания стихов я исцелился раз и навсегда, прочтя в какое-то вот такое "невозможное" утро начало "Медною всадника" ("если это и так написано, писать стихи тоже невозможно"). Вспомнил же эту "пробу пера" сегодня совершенно невольно (лет сорок не вспоминал), потому что именно такое утро: барабанный дождь на крыше и мокрые сосны за окном.
Чтение газет. Разговоры - здесь, там - о русских, американских, польских и т.д. "делах", о кризисе, о всевозможных нужно (нужно, господа, наконец!!! и т.п.). И все, в известной мере, интересно и, пожалуй, нужно. Но за этим всегда - отрешенность, даже удивление, что люди и впрямь считают столько разного "нужным". С годами я все больше, все сильнее чувствую, что Церковь и - в ней - Евхаристия оставлены и пребывают в мире, чтобы была в нем, чтобы могла быть вся эта отрешенность, чтобы на самой последней глубине, нам самим часто неведомой, могла наша жизнь быть "скрытой во Христе с Богом" [53].
"Чаях Бога, спасающаго мя от малодушия и от бури..." [54]. Вспомнишь эти слова и удивляешься: зачем существуют кроме псалмов еще какие-то другие молитвы?
* Среда, 3 июня 1981. Отдание Пасхи
Отдание Пасхи. Я только что вернулся из церкви, с чудной пасхальной службы, и хочу просто подтвердить написанное вчера: да, для этого и в каком-то смысле - только для этого оставлена в мире Церковь. Чтобы снова и снова могли мы сказать: "Хорошо нам здесь быти..." [55].
На днях визит молодой греческой "матушки", жены бывшего нашего студента. У них "проблемы". Но откуда? Из разговора выясняется, что она начала читать "Добротолюбие", вообще занялась "духовностью". И вот - жалобы на мужа, недостаточно-де "духовного", на прихожан, на жизнь... Не знаю, может быть, я ошибаюсь, но до сих пор [всегда было так]: как только появляется эта "духовность", моментально возникают "проблемы", и возникают потому, что "духовность" эта в наши дни есть еще одно выражение, форма того патологического "оборота на себя", которым буквально больна современная молодежь, да и не только молодежь... Почему это понимал неверующий Чехов ("Убийство") и не понимают наши новоиспеченные "старцы"?
Я все чаще думаю, что священство не должно было бы быть "профессией", то есть что священники должны работать, иметь другое дело. Иначе они саму церковную жизнь превращают в какое-то "дело", или лучше - "деятельность", которой, в сущности, просто не нужно. Создают же они ее просто потому, что им самим нечего "делать", а вместе с тем неудобно получать жалованье за ничегонеделанье... Что "делали" первые христиане в промежутках между "собраниями в Церковь"? Об этом ничего не говорится в дошедших до нас "документах". По-видимому, создавали семьи и старались жить "по-христиански", то есть прежде всего относить все к "единому на потребу", к присутствию Христа среди них, к опыту Царства Божьего... И опять-таки все это очень хорошо показано в чеховском "Архиерее". Радость Церкви и тяжесть, и уныние, и бессмыслица архиерейской "деятельности". Все, что имеет Церковь сказать и явить, все это - в богослужении, в собрании, в "исполнении" Церковью самой себя... Включив же "деятельность", мы докатились до приходских лотерей, а в Америке даже и до приходских "dinner dance" [56], все это, конечно, в виде "заботы" о Церкви... Знаю, что то, что пишу, всем покажется невозможным...
* Пятница, 5 июня 1981
Утро в Бостоне, в греческой семинарии на съезде OTS (Orthodox Theological Society [57]). Доклад о браке... Увы, этих американских греков ощущаю как людей с какой-то другой планеты. "Греческое" в них как бы съело "опыт Церкви". Зато поездка - рано утром - на аэроплане, потом автомобилем в Бруклайн, и все это ликующим, солнечным, летним днем, - одно сплошное наслаждение.
Завтра утром лечу на пять дней в Санта-Барбару (Калифорния) для встречи с главарями Orthodox Evangelical Church [58]. Ощущаю это - в конце учебного года! - как тяжесть, бремя. Пять дней на людях!
* Санта-Барбара. Воскресенье, 7 июня 1981
Вчера к вечеру приехал сюда (через Лос-Анджелес, где меня встретил о.Войчик) и сразу же погрузился в мир этих "православных евангеликов", которые серьезно хотят войти в нашу Церковь. Началось с ужина с шестью из их девятнадцати епископов, ужина очень дружного, веселого, простого. Он рассеял мой страх, что все это какие-то двойные фанатики - американского "евангелизма" и... Православия. Нет, слава Богу, ничего подобного. А есть доброкачественная серьезность, желание говорить "начистоту", без дипломатии.
Сегодня утром - на их богослужении. Оно у них двойное: сначала в их центре, то есть в большом зале, - синаксис с молитвой, псалмами, чтением Священного Писания и проповедью. Потом все разъезжаются на Евхаристии, которые совершаются "по домам", в гостиных. Конечно, внешне, так сказать, "непосредственно", все это бесконечно далеко от православного "литургического благочестия", в особенности - Евхаристия. Прежде всего отсутствие храма и потому - какой бы то ни было священности (кроме облачения предстоятеля, кажущегося в этом контексте почти странным...). Но если преодолеть это первое "утробное" впечатление, то за всем этим - та же серьезность и больше того - некое здравое благочестие. В моей голове (а мне предстоит два дня обсуждать все это с их "синодом" девятнадцати епископов) встает вопрос: способна ли Православная Церковь увидеть их православие, православие без "византинизма", без "мистериальности"?
И другой вопрос: чего здесь, у них, определенно не хватает? Сегодня их Пятидесятница. И проповедовал их епископ, и хорошо, - о Святом Духе. Но отсутствовал при этом сам опыт Пятидесятницы, который так изумительно даруется самой службой этого дня.
* Санта-Барбара. Вторник, 9 июня 1981
Сегодня окончил мое "дело" здесь. Остался последний ужин и прощальный прием. Много мыслей, интуиции, впечатлений, но пока что хаотических. Главный вопрос остается тоже: способна ли наша Церковь серьезно отнестись к этим православным "евангеликам", распознать подлинность их "жажды" Православия, но не экзотического, "восточного", а тоже подлинного?
Только что с о.Войчиком провели два часа вдвоем в кафе на пляже. Синий океан. Дымкой подернутые горы с их сухой растительностью. Это "роскошество" солнца, синевы, белизны домов, праздничность, разлитая в воздухе... Сидя там, отдышались от напряженного утреннего заседания.
Читал вчера "Русский альманах", тоже необычайно "роскошно" изданный в Париже З.Шаховской, по-видимому назло и как урок "третьим", монополизирующим своим жалким "модернизмом" эмигрантскую литературу. Но, увы, и от этого "памятника" первой эмиграции, ее культурному уровню, ее качеству - отдает именно могильным памятником. Все сплошные fonds de tiroir [59], какие-то оставшиеся по сей день неизданными записочки и письма, библиографии, странички разорванных воспоминаний. Но ведь все уже сказано, все известно, и уж если что и писать и говорить о "золотом веке" нашей эмиграции, то оценочное и целое, а не эти membra disjecta [60], не эта поминальная тризна.
Вчера - с визитом у владыки Иоанна Шаховского. И впечатление светлое. Поистине духовная красота в старости. Я никогда не мог читать его без раздражения на его вычурность, маньеризм, но человек он светлый и Божий и Христов. Увидимся ли снова?
* Четверг, 18 июня 1981
Письмо от Никиты: Аллой подал в отставку (одновременно - письмо и от самого Аллоя, какое-то жалкое). Еще одна парижская "каша", в которую я буду непременно втянут... Далее Никита пишет:
"...как ни странно, но победа Миттерана - это победа старого над новым, мы вернулись на тридцать, пятьдесят, а иногда и сто лет назад. Недаром он пошел поклониться могилам столетней давности, да и вообще в нем что-то "наполеоновское" vu par Tolstoy: "ma pauvre mere" [61] и прочая сентиментальная риторика. Возврат к лаической религии более чем парадоксален в нашем быстро шагающем вперед времени. Следовало бы написать этюд на тему "Le socialisme - une evolution regressive"" [62].
Согласен вполне. Все эти дни работа над четырьмя keynote lectures [63], которые должен прочитать на следующей неделе в нашем Pastoral and Liturgical Institute. Тема - брак, и, как всегда, только начнешь вдумываться, вглядываться, раскрывается в нашей вере что-то огромное, прекрасное, подлинно животворящее...
Пишу, однако, урывками из-за тысячи забот. Вчера и позавчера - ликвидация нью-йоркской квартиры, возня с перевозчиками и т.д. Суматоха в семинарии - Институт, бюджет, building projects [64]. Жаркие, солнечные дни.
* Пятница, 26 июня 1981
Сегодня закончили Институт. Было много народа и потому много разговоров, встреч, суматохи. И четыре трудные лекции: по одной в день... Устали мы с Л. невероятно от этого труднейшего года и только и считаем часы до Лабель...
Завтра приезжает Андрей, и, как всегда, радостное ожидание. Лекциями своими о браке я доволен. И доволен, главным образом, потому, что читал их "сам себе", переживая их как "откровение" прежде всего самому себе.
* Четверг, 10 сентября 1981
В Лабель тетради этой я с собой не брал. Поэтому начну эту - первую "осеннюю" - запись с летней сводки.
* Смерть мамы. Она скончалась в понедельник утром 17 августа, будучи уже несколько недель в полусознании. Мы знали, что она умирает, и весть о ее смерти не была неожиданной. Как это ни странно, весть эта с тех пор как бы растет в душе, словно каждый день заново узнаешь...
Мы с Л. уехали в Париж 18-го вечером, с остановкой на день в Нью-Йорке. В среду 19-го (Преображение) - в три часа дня - было положение во гроб в церкви в Cormeilles. Я так рад, что мы застали маму еще не в гробу, а на постели. На положении во гроб была и [ее сестра] тетя Оля. А утром 20-го я служил там же Литургию - Преображенскую, с освящением яблок, со всей радостью этого праздника... Отпевание на rue Daru, и это значит - в детстве, в самой его сердцевине... Погребение на [русском кладбище] Ste. Genevieve. Тут, как и в день папиных похорон, пошел дождь. Вечером у Андрея на Parent de Rosan - тетя Оля, Тихон с Мариной, Жорж с Тони, Нина и Отар и совсем высохшая, малюсенькая Шура Габрилович.
Мы остались в Париже до девятого дня. Жили одни в квартире Саши Толстой. Стояли чудные, прохладные, солнечные дни.
Может быть, странно, но после ее смерти мама стала мне не только ближе, но как бы снова вошла в мою жизнь, стала присутствием... Все эти годы, особенно с переезда в Cormeilles, ее просто не было. Были эти, жалостью пропитанные, заезды к ней, горечь от созерцания этого разложения, распада жизни. А теперь вся она опять со мной, во мне, в том temps immobile, которое уже собрано для вечности... Смерть матери - это настоящее возвращение в детство, в обладание им, это восстановление - концом - начала...
Масса писем.
* Суббота, 12 сентября 1981
Завтра - шестьдесят лет! А это, как ни верти, - старость. Чувствую ли я себя "стариком"? Нет, не чувствую. Чувствую ли, что мне шестьдесят лет? Да, чувствую. Но это совсем не то же самое. Ощутимее стало время: его хрупкость, его драгоценность. Ощутимее стала жизнь - как дар. И, конечно, ощутимее стала смерть, моя смерть, смерть как вопрос, как экзамен, как своего рода зов.
Чудное, длинное - и такое короткое! - лабельское лето. Прогулки каждый день. Три недели с Андреем. Какая-то все возрастающая потребность, необходимость в этом ежедневном причащении "аи doux royaume de la terre" [65].
И - часы за столом, за мучительно-блаженным писанием "Таинства Святого Духа" (так и не кончил!).
Теперь - десять дней суеты. Семинария, начало года, разрушение старой церкви, проблемы построения новой. Телефоны. Но все это пока что неспособно преодолеть, разрушить накопленной за лето радости, внутреннего мира, спокойствия.
Л. радуется "освобождению" и с уютом "строит" нашу по-новому свободную жизнь вдвоем в Крествуде.
* Вторник, 15 сентября 1981
Первая передышка. А то - все торжества. Мое шестидесятилетие (очень веселый и дружеский прием у нас всей семинарской "семьи"). Длинные службы Воздвиженья. Две хиротонии. Заседание совета и т.д. К тому же - отвратительная мокрая духота... Теперь нужно найти ритм. Хотя на носу уже - поездка в Сиракьюс (юбилей о. А. Воронецкого) и на Аляску...
Вчера вечером начал свой курс "Liturgy of Death". Шестьдесят четыре студента! А курс elective [66], то есть необязательный.
Все это на фоне резни в Иране, социализма во Франции, игры с огнем в Польше, голодных забастовок в Ирландии, бешеной атаки "либералов" на Рейгана.
Много писем в связи с маминой смертью. И все очень хорошие, не казенные.
Недели две тому назад в воскресной "Нью-Йорк тайме" лекция Набокова о Достоевском, рекордная, с моей точки зрения, по своему злому легкомыслию. Боюсь, что от Набокова мало что останется, что все в нем исчерпывается его "блеском".
Книги (прочитанные "случайно", в минуты отдыха):
* П.Б.Струве "Дух и слово". Сборник его газетных статей и застольных "речей". Особенного интереса не возбудила.
* Странник (ел. Иоанн Шаховской) "Переписка с Кленовским". Переписка двух удивительных эгоцентриков. Одного - вполне счастливого в этом своем эгоцентризме, другого - отчасти несчастного (потому что недостаточно признанного...).
* Письма Мориака ("Lettres d'une vie" [67]).
О Достоевском:
"...je viens d'achever "Humilies et Offenses" de D. et j'en sors humiliedenotre litterature. Sa qualite essentielle est d'etre superficielle. Le classicisme frangais - c'est Г etude des apparences de 1'homme - que Moliere est done plat!.." (p.69, juin 1914 a R.Vallery-Radot). [Grasset 1981] [68].
О Ницше:
"...et le mystere de Jesus dans Nietzche: qu'une certaine negation vaut mieux quecertaines adorations! Que certains refus sont des signes d'un plus profond amour que les adhesions des philistins avares et sournois. Je ramene tout au Christ, malgre moi" (p.277) [69].
* Четверг, 17 сентября 1981
Опять уныние от надвигающихся поездок - в Сиракьюс, на Аляску, от этого вечного "сгорания времени", напора дел, мелочей, от опустошения всем этим души, от сознания, что из-за этого напора, наплыва все делаешь впопыхах, неглубоко, поверхностно...
Вчера - завтрак с С.С.В. Полная дружба, полный мир, и меня это страшно радует. Столько лет вместе! Вечером в Syosset у Трубецких.
Безнадежные попытки наладить "ритм" жизни.
* Пятница. 18 сентября 1981
Вчера - ужин у нас с о. Д[аниилом] Цубяком]. Разговор до этого - о положении в Syosset, особенно о двух монашках. Они были у меня на прошлой неделе. Впечатление не столько путаницы, сколько своего рода "прелести", в которую, мне кажется, как-то почти автоматически впадают все эти специалисты и специалистки по "духовной жизни".
* Суббота, 19 сентября 1981
Я говорю о.Д[аниилу]: что меня поражает больше всего в этих безостановочных "трудностях" - будь то Сайосет, будь то любой из бесчисленных и "скоромимопреходящих" скитов, обителей и т.д. - это неблагодарность. Всем этим монахам - всегда плохо. Их "не понимают", им не дают "монашествовагь", их обижают и т.д. Всегда какой-то "кризис", и всегда, увы, эгоцентризм...
Говорил с о.Д[аниилом] о Церкви, об ее "состоянии". Грустный разговор. Все какие-то интриги, ущемленные самолюбия, амбиции, борьба и - главное и самое страшное - удивительная мелочность интересов и "проблем". И все оттого, мне кажется, что сама Церковь воспринимается как какая-то безостановочная и лихорадочная "активность". Это умножение "департаментов", "комиссий", собраний, заседаний. Этот поток документов, меморандумов, информации. Для этой активности нужны деньги, для добывания денег нужна опять-таки активность. Вечно-порочный круг.
В ее данном состоянии Церковь - карикатура на мир. С тем различием, однако, что в миру все это - и борьба, и "организации" и т.д. - реально, так или иначе относится к "борьбе за существование". В Церкви же все это иллюзорно, ибо не отнесено ни к чему. Для "спасения" суета эта не нужна, для "радости и мира в Духе Святом" тоже не нужна, для "тихого и безмолвного жития" тоже не нужна. И все это сводится к вопросу: для чего нужна Церковь? Вот вопрос, который Церковь должна ставить перед собой всегда, все время - перед началом каждой акции. Церковь - это отнесенность и отнесение всего - ко Христу. А это-то и отсутствует, потому, прежде всего, что считается "самоочевидным". Зачем об этом говорить, давайте прямо начнем с денег или с каких-нибудь организационных задач... Или "юбилея"... И тогда все пронизывается самой ужасной из всех - "клерикальной" - скукой...
Прочел новую книгу Буковского "Cette lancinante douleur de la liberte" [70]. Почти вся - о безнадежном непонимании Западом советской опасности. Все книгу хвалят, и все продолжают неудержимо ползти в пасть дракона. Удивительно.
Расставил на своем письменном столе фотографии. Папа в последний год своей жизни, на скамеечке [на кладбище] в Ste. Genevieve - перед могилой, где теперь он лежит. Мама - в Лабель с Аней и Машей, еще подростками. И настольные часы дедушки Николая Эдуардовича, которые помню с самого начала моей жизни. И - "все блаженней дышать прошедшим на земле..." [71].
1 ноября - это сообщено официально - карловчане канонизируют "новомучеников", и среди них царскую семью. Меня все время спрашивают, что я об этом думаю. А думаю я прежде всего, что важно не только кого прославляют, а и - кто прославляет. И вот за теми, кто совершает это прославление, я не признаю права делать это. Не права юридического, а нравственного, духовного. Они, то есть карловчане, делают это не для Церкви и не для России, а для себя. Это акт их самоутверждения, или - на духовном языке - гордыни. И потому это акт ложный.
* Воскресенье, 20 сентября 1981
Только что вернулся из Сиракьюс, с празднования тридцатилетия на приходе о.А.Воронецкого. Торжественная архиерейская Литургия, бесконечный банкет - все как всегда. И сильное утомление... А послезавтра - на Аляску!
Никак не могу вернуться к "Таинству Святого Духа". Перечел и - никакой искорки. Все кажется ненужным, вымышленным.
Осень. В Сиракьюс - вся листва уже желтая. И высокое, печальное небо. И воскресная пустота улиц. И, может быть, потому - внутренняя отрешенность, при полном участии в праздничной суете.
Вчера, роясь в столе, нашел записную книжку лета 39 года (когда мы до декабря застряли в Париже). Нужно было бы всю ее переписать, да лень...
Нашел в ней цитату из Достоевского ("Подросток"): "Ни на одном европейском языке не пишется так трудно, как на русском".
До чего же это верно! На каком ужасающем языке пишется, например, все газетное, даже когда пишут "интеллигенты". Все как-то рядом, либо же одно сплошное клише. Исчезает, выдыхается мелодия языка. Все как будто переведено с какого-то другого, ужасающе бедного и грубого языка. В русском современном языке разрыв между "высоким" языком и "низким" (явление, общее для всех языков) более резкий, чем в каком-либо другом.
* Анкоридж. Вторник, 22 сентября 1981
Весь день в аэроплане - и вот, опоздавши на последний - из Анкориджа в Кадьяк, сижу в отеле в Анкоридже. Тут все золотое (листва), синее (море) и белое (горы). Поразительная красота...
* Понедельник, 28 сентября 1981
Четыре дня Аляски - с 22-го по пятницу 25-го сентября. Епархиальное собрание, начало учебного года, пастырский "семинар". И, как всегда, впечатление света, благодатности, радости. Особенно - службы в набитой алеутами церкви. А также незабываемая поездка (спустя одиннадцать лет после первой - в дни канонизации) на Еловый остров. Всегда, все время: "хорошо нам здесь быти...".
Книга некоего George Woodcock о Thomas Merton ("Monk and Poet") [72] дает новую пищу размышлениям - привычным, всегдашним - о "духовности", о месте и значении этого огромного по своему объему монашеского, духовного "сектора" в христианстве. Все это можно свести, мне кажется, к одному основному вопросу: о смысле слов Христовых "если же хочешь быть совершенным, отдай все и следуй за Мной" [73]. Что значит это следование, в чем тотальность христианской жизни? Куда и как нужно следовать"? И в чем это "раздаяние всего"?
* Вторник, 29 сентября 1981
"Упадок душевных сил". От суеты, от съедания по частям моего времени, от мучительной невозможности чем-то заняться, от звонков, требований, проблем... "Le propre du pretre est d'etre mange par les hommes" [74]. Кажется, это или что-то вроде этого сказал Мориак. И вот меня "съедают". Только охоты быть съеденным у меня нет, и от этого - упадок сил.
Прием, одного за другим, новых студентов, первое, поверхностное знакомство с ними. Почти все - "конверты" [75], то есть "максималисты", но без корней, без кровного, будничного опыта Православия. И у них все "полочки": иконы, "духовная жизнь", догматы... Трудность Православия здесь в том, что Америка живет в непрерывном нервном возбуждении, в какой-то психологической взвинченности. Все время что-то "происходит" или "должно произойти". И этому возбуждению поддается и Церковь - все время какие-то заседания, встречи, завтраки. Все время тебе о чем-то напоминают, что нужно сделать. Голова и сердце засорены, напряжены до предела. И вот я живу под этим напором, при котором ничего по-настоящему сделать, даже с самим собой, как раз и нельзя. Но, может быть, в этом и состоит - "отвержись себе". Может быть, это желание "сделать" что-то - написать, создать, воплотить, - и есть грех: "придавание себе значения". Может быть, прав Пастернак: "Я ими всеми побежден и только в том моя победа"? Не знаю и вот живу на непрекращающемся сквозняке.
* Среда, 30 сентября 1981
Все эти дни - искушение мыслью о том, что вот жизнь проходит, а я трачу ее не на то, чтобы делать свое (писать, "оставить после себя" и т.д.), а на других - на поездки, доклады, семинарскую суету и прочее. А сегодня утром ответ в апостольском чтении из Послания к Галатам о том, чтобы не считать себя "чем-то" [76]. Не в бровь, а в глаз, и искушение исчезает. Сколько раз в жизни я замечал это: если слушать Священное Писание как личный ответ, личное обращение, оно всегда таковым и оказывается...
Читал, просматривал вчера книгу епископа Игнатия Брянчанинова о смерти. Как можно такие книги писать? Как можно во все это верить! Ад внутри земли... с цитатами из каких-то странных документов. Решительное непонимание этого подхода. Он-то и породил Бультманов. "Фундаментализм", распространенный на все...
* Пятница, 2 октября 1981
"Как пишется статья, как сочиняется доклад или "берется слово" в прениях? К сожалению, это почти всегда театр - и оттого настает время, когда это перестает интересовать" (Г. Адамович в сборнике "СМОТР", 1939).
Случайно прочитал эти слова, но прочитал вовремя: мучительно сочиняя доклад для украинско-русского диалога в Hamilton на следующей неделе, затем - доклад, который я должен прочитать в Wilmington послезавтра, и т.д. С каждым годом писать, сочинять все большая пытка. Все кажется, во-первых, не так написанным и, во-вторых, ненужным: либо уже сказанным, либо "несказанным". "Удобнее молчание..."
Вчера - заседание у меня в кабинете, посвященное пересмотру нашей программы. Каждый предлагает что-то, в общем, правильное, полезное. А я думаю о "предварительном" вопросе - о том, что такое "богословие", да еще академическое, и можно ли "преподавать" его буквально так же, как преподается химия. Я так остро чувствую, что богословие - это передача в словах - не других слов, идей, верований, а того опыта, которым живет Церковь, живет сейчас, являет сейчас, приобщает себе сейчас. Но богословие - теперешнее, "преподаваемое" - отчуждило себя от Церкви и от этого опыта, стало самодовлеющим и, главное, хочет быть "наукой". Наукой о Боге, о Христе, о жизни вечной!..
* Понедельник, 5 октября 1981
В субботу - целодневный, до одури утомительный Orthodox Education Day. С восьми утра до восьми вечера на ногах, приветствуя, целуясь, разговаривая. И, как всегда, с одной стороны - не только утомление, но и "тяжесть" от всего этого, а с другой - радость праздника, общения и, главное, - бескорыстности всех этих людей, которым просто "хорошо здесь быти".
Вчера в Wilmington. В поезде читал главы о Юго-Западной Руси в "Истории Русской Церкви" Карташева в связи с моей украинской авантюрой в конце этой недели. Какая грусть! Какая ненасытимость в этих преследованиях христианами друг друга! Какая подчиненность всех "своему", только своему! Какое постоянство ненависти! Как безнадежно далека история Церкви от павловского: "Говорите правду друг другу..." [77].
Действительно, пора задать главный, единственный вопрос: где это "Православие", в чем "оно", как выделить его из истории Православной Церкви, прежде всего для того, чтобы историю эту наконец увидеть во всей ее нищете?
Каждый понедельник то же чувство - погружения в какую-то, с головой захлестывающую тебя, волну, направленности всех сил только на то, чтобы держать голову над водой и плыть и не утонуть.
* Hamilton, Ontario [Канада]. Четверг, 8 октября 1981
В Гамильтоне на конференции русских и украинцев!
Во вторник утром - как гром! - известие об убийстве Садата. Дьявольская тупость террора. И самое ужасное, самое отвратительное - это ликующая, танцующая толпа в Бейруте, в Триполи. Действительно, на всем этом - печать дьявола...
Сегодня - тут. Несколько знакомых. Доклады (весь день!) и их обсуждение - скучные. Украинцы (они в большинстве) очень милые "хлопцы", гордые своим профессорством. И, однако, все, что они говорят, - даже верное, - a priori испорчено их утробной ненавистью к России. Ненавистью при этом мелочной, исключающей всякое стремление хоть что-то пересмотреть, переоценить, увидеть в России хоть что-нибудь хорошее. Русские (их мало) - вроде как бы офицеров или "бар", которых самотеком судят... Пожалуй, все-таки полезно узнать, что не все на земле любят Россию. Узнать, что говорит другая сторона...
* Суббота, 10 октября 1981
Один дома. Льяна - в Лабель. За окнами настоящий золотой пожар. Вчера поздно вечером вернулся из Гамильтона. Может быть, потому, что у меня был "личный успех" (почти овация после моего доклада), от съезда осталось, в конце концов, светлое впечатление. Такое чувство, что присущая всем этим украинским интеллигентам ненависть к России - не такая уж глубокая, не такая "кровная" и что больше всего в ней обиды на непризнание, на то, что русские не принимают, не приняли их и вообще все "украинство" всерьез. Но "горизонтально" - академическими спорами о том, был ли Гоголь русским или украинцем, - трагедии этой не разрешить. И, может быть, и мой "успех" был лишь в том, что я говорил о "вертикальном" измерении, хоть как-то "отнес" всю тему к тому, что над и Россией, и украинством... И, увы, нужно признать, что русское презрение - действительно "гоголевских" размеров.
* Воскресенье, 11 октября 1981
Вчера - мучительно-блаженный день за письменным столом, возвращение после более чем двухмесячного перерыва к работе над моей книгой. Начал с того, что перечитал ворох "драфтов", черновиков. И сначала просто не мог понять: о чем это и что я пишу, что так мучительно хочу выразить. Но постепенно мысль заработала. О, если б я мог иметь каждую неделю один такой пустой день!
Вечером, после всенощной, просмотрел-прочитал книгу Martin Malachi "The Decline and Fall of the Roman Church" [78]. Книга журналистская, но, увы, убедительная, во многом, несомненно, верная. Римскую Церковь погубил дар земного владычества. Получив власть земную, она постепенно утеряла власть духовную. Схема простая, но Malachi талантливо ее "драматизирует".
Сегодня - наплыв исповедников. Исповедовал до Великого Входа (служил с о.П.Л[азором]). Я иногда думаю, что до бесконечности развившееся чувство "прегрешений" столь же сильно ослабило чувство, понимание, сознание греха. Ослабело евангельское: "Согреших на небо и пред тобою..." [79]. Усилилось - "мои недостатки, мои слабости...", то есть всяческая интроспекция. Грех - это прежде всего неверность по отношению к Другому, измена. Но уже давно грех оказался сведенным к морали. А ничто так легко не уводит от Бога, от "жажды Бога", как именно мораль. Достоевский: "Без Бога все позволено..." Можно также сказать, что без Бога "все запрещено", ибо всякая мораль состоит, в первую очередь, из запретов и табу. "Поссорился с женой": но в ссоре с женой, которую любишь, почти всегда неважно содержание ссоры, то, "из-за чего" она произошла. Важен, мучителен, невыносим разрыв, сколь кратким он ни был. И мирятся муж с женой не потому, что они нашли правого и виноватого, а потому, что они любят друг друга, потому, что сама жизнь каждого из них - в другом. Сведенное к морали, к норме - христианство оказывается "непрактикуемым", ибо ни одна из заповедей Христовых неисполнима без любви ко Христу: "Аще любите Меня, заповеди Мои соблюдете..." [80].
Есть тип морального "чистюли", бегающего исповедоваться потому, что ему невыносимо всякое "пятнышко", как невыносимо оно для всякого разодевшегося франта. Но это не раскаяние, это ближе к чувству "порядочности". Однако про святого не скажешь: "Он был глубоко порядочным человеком". Святой жаждет не порядочности, не чистоты и не "безгрешности", а единства с Богом. И думает он не о себе, и живет не интересом к себе (интроспекция "чистюли"), а Богом...
Мораль - это направленность на себя. В "церковности" ей соответствует "уставничество". Но в ней нет того сокровища, про которое сказано: "Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше..." Церковь: ее призвание не в "морали", а в явлении и даре сокровища.
* Понедельник, 12 октября 1981
Вчера опять целый день за столом. Результат: надо заново начинать "Таинство Святого Духа", по-другому строить и т.д. Моя ошибка была в том, что весь спор об эпиклезе я сводил к спору - уже средневековому - между схоластикой и Византией. Вчера, проверяя всю эту схему, понял, что эпиклеза как "консекрация" (то есть "и сотвори...") появляется не только очень рано (это я знал), а и "понимается", так сказать, "тайносовершительно", то есть как момент (до... после, только хлеб... и т.д.). Иными словами, нужно пересмотреть подход. У меня чувство, что тут "подкачали" и Отцы, и все по той же причине: упадка эсхатологического опыта Литургии. Увидим.
Devoir d'etat. Я люблю это французское определение долга.
* Среда, 14 октября 1981
Биография W.H. Auden'a (Humphrey Carpenter) [81]. Описание public school [82], потом Оксфорда. Я никогда не перестаю удивляться Англии. Чему-то в ней, что я не могу определить. Такое чувство - может быть, абсолютно неверное, - что, несмотря на подлинную, старую, настоящую культуру, Англия и англичане чем-то и как-то безнадежно ограничены, по-своему "тупы". Прежде всего ограничены сами собой, своей самоуверенностью, абсолютным "эгоцентризмом" Англии. Недаром Англия дала разных Локков, Юмов и Спенсеров - философов как раз тупой самоуверенности, философов без "печали по Богу". Low key [83]: но не от смирения, а от презрения...
Вчера - лекция о таинстве брака в Little Falls, Нью-Джерси. Вопросы - молодых, старых - все по существу.
* Четверг, 15 октября 1981
Получил № 29 "Континента". В нем некий Сергей Сабур, в статье "Всерьез о "Свободе"" (то есть о радио "Свобода"), очень подробно разбирает кризис радиостанции и, ссылаясь на высокий тон и содержание ее передач в прошлом, пишет:
"Но, быть может, самым крупным достижением радиостанции стали передачи на религиозные темы. Главная заслуга в этом принадлежит о.Александру Шмеману... Феноменальная особенность выступлений о.А. в том, что они обращены равно как к верующим, так и неверующим или даже убежденным атеистам. Как только этот интеллигентный, словно размышляющий вслух человек произносит первую фразу - ваше внимание приковано: просто нельзя не дослушать до конца. Его Бог - это истинная Любовь, но это еще и мысль, и смелость проникновения в самые глубины сомнений человеческих" (29, 351-352).
Что греха таить - всегда приятно, когда хвалят, хотя и знаешь - в шестьдесят лет! - цену этих "скоромимопреходящих" похвал. Эта цитата, однако, для меня не просто похвала. Читая эти строки, радуюсь, что этот не известный мне Сабур почувствовал то, что я сам хотел от моих "бесед". А это значит, что, хотя бы отчасти, - это удалось...
Вчера вечером лекция о православном опыте Евхаристии в Trinity Church [84] (на Уолл-стрит!). Не знаю, кто эти люди. С виду - "деловые" люди, "уоллстритовские". И потому так приятно поразили их интерес, их воодушевление...
Еженедельное чтение французских журналов. Непреодолимое чувство заката Европы. Бескрылость, безрадостность, мелочность и убожество мысли... Запад умирает от рака крови, и имя этому раку - левизна. Левизна построена на ненависти, она вся без остатка движется рабьей ненавистью, которой диавол возненавидел Бога. И по сравнению с этой дьявольской ненавистью все "эксплуатации", все неравенства, все грехи - ничто.
Все эти дни - мир словно застыл в блаженстве света, золота листвы, бездонного неба.
* Пятница, 16 октября 1981
Вчера Л. заставила меня пойти на [фильм] "Москва слезам не верит", и я очень этому рад. Вижу массу недостатков - советский эквивалент "мыльной оперы", много ненужных длиннот, ненужных эпизодов и т.п. И, однако, сквозь все это что-то "пробивается": теплое, русское, даже смиренное и доброе. Что-то, чего не найдешь на нашем sophisticated [85] Западе. Особенно сильно чувствую это, читая биографию Одена. Чувствую чуждость этого мира и пустоту его и разложение, прикрываемые снобизмом и блеском. И это невыносимое вездесущие гомосексуализма.
Сегодня на утрене опять то же "чудо". Мысль где-то далеко, в какой-то суете, подозрительности, расчетах, в чем-то, во всяком случае, - низком. И вдруг сквозь этот липкий туман, как бы пронизывая его, доходит одна евангельская фраза, несколько слов Христа - ив них прямой, буквальный ответ, призыв, разрешение всех вопросов. Удивительно.
Бог никогда не оставляет Церкви, но, так сказать, и не "поощряет" ее. Сила Бога в Церкви совершается только в немощи. Поэтому все внешние успехи вредны для нее. Ибо всякий такой "успех" - пища для гордыни и, в пределе, для умирания души.
Я люблю биографии. Но редко читал я биографию человека более несимпатичного, чем Оден. Читаю же я ее потому, во-первых, что ее очень хвалила рецензия в "Нью-Йорк тайме", а во-вторых, потому, что в пятидесятые годы несколько раз встречал, вернее - видел его [в Нью-Йорке]. И все тогда говорили: великий христианский поэт. Не знаю, до христианства его еще не дочитал. Но как человек - неприятный.
Стихи Бродского в "Континенте" ("О зимней кампании 1980 года") - не понимаю. То есть все понимаю и все остается непонятным. Что открыто, что даровано в них?
У большинства знакомых мне христиан мне всегда хочется спросить: радуются ли они своей вере?
* Воскресенье, 18 октября 1981
Поездка сегодня после Литургии в Wappingers Falls к Алеше и Лизаньке [Виноградовым]. Ярко-красная, желтая, золотая листва на фоне серенького, дождливого дня. Воскресная пустыня. Хорошо.
Проповедовал сегодня на текст [Послания к] Кор[инфянам]: "...доброхотно дающего любит Бог" [86] - - и о Петре (в связи с Евангелием: "отойди от Меня..." [87]). Щедрость Бога: из воды - вино, двенадцать корзин хлеба после того, как напитались все, столько рыб, что тонуть начинают суда рыболовов. Все - как и сама жизнь - "с избытком".
* Вторник, 20 октября 1981
Перед отъездом на синод. Все эти дни телефонные звонки от Губяка, от Кишковского о "заговоре епископов" - против центра, против "богословов", против чего бы то ни было, что якобы ограничивает их власть.
Почти кончил прием новых студентов. Сколько в Церкви доброй воли, желания служить, заботы о "душах".
Сколько мыслей, сколько "откровений" приходит, пока читаешь лекцию. Вчера ("Литургия смерти") говорил о "проблеме" спасения, воскресения некрещеных. И вдруг таким ясным становится, что дело не в том, знали они или не знали Христа, поверили ли в Него или нет, были крещены или нет, а в том, что Христос знает их и Себя отдал им и за них. Поэтому и их смерть "поглощена победой", поэтому она и для них встреча со Христом.
Так же и суд. Он не о догматике, а о "сокровище сердца". Суд - это сама их встреча со Христом.
Но тогда, скажут, зачем Церковь, зачем таинства и т.д.? Ее призвание космично и эсхатологично. Она меняет мир своей от него свободой, своим свидетельством о Христе: "яко Ты еси един Господь". Без Церкви мир был бы до конца идолом. По отношению к "миру сему" Церковь pars pro toto. Она всегда "за всех и за вся". Каждая ее молитва, каждое "аминь" - от лица мира. Она "священник", и мир - ее "приход". Только не знают этого сами христиане и все думают, что дело Церкви - "обслуживать их духовные нужды". И если суд неверующих, не знавших Христа, в том, хотели ли они Его, любили ли - даже и не зная Его (в другом, в ближнем}, то суд над христианами - это суд об их измене Ему. Но это значит, в конце концов, что если христиане, встретившие Христа, могут быть Его врагами, то и встреча неверующего со Христом в смерти может быть отвержением Его, ненавистью к Нему. Одни "увидят день Его" и возрадуются, другие увидят и возненавидят, ибо ненавистью к Нему, не зная Его, жили уже и здесь...
Победа социализма, во главе с присяжным демагогом Папандреу, в Греции. И опять все то же объяснение: "желание перемены". Объяснили и успокоились: значит, дело не в любви к социализму, а в "усталости" от прошлого. Успокоились и не понимают, что социализму в высшей мере наплевать на то, любят ли его или нет... Что принятие его есть принятие зла, ибо лжи о мире, о человеке и о Боге, о смысле жизни, о смысле буквально всего. Это принятие идола, ложного бога и поклонение ему. В тиране зло являет себя как зло, в самом распознании его как тирана это зло уже и разрушается. Социализм же добр Антихристовым добром, и потому не распознают его люди как зло. Ибо зло его в подмене цели жизни. Социализм, говорят, против "частной собственности", а этому и Христос учил. Но это и есть "фокус" социалистического зла. Ибо Христос учил не тому, что мир есть коллективная собственность, а тому, что он, мир, - Божий. Не говоря уже о том, что понятие "коллективной собственности" абсурдно, ибо противоречиво. Собственность может быть только личной. И откровение Христа в том, что каждому дарует мир в "собственность" и таким образом каждого делает совладетелем мира с Богом. Подлинная собственность - в признании всего Божиим даром, путем к общению с Богом. Обладателем мира, царем его может быть только личность. И всякий коллектив есть всегда, в той или иной мере, кража. Кража у Бога. Кража у человека.
Ну, а капитализм - этот рост денег из самих себя, это страстное "обогащение", что же - христианский? Нет, не "христианский" в ту меру, в какую нет ничего "христианского" в этом падшем и грешном мире. Но сколько бы капитализм ни был уродливым и карикатурным, он есть уродливая карикатура, извращение чего-то, присущего творению Божьему. Ибо Бог дает нам мир именно как капитал - дабы мы дали его в рост и вернули его Богу с "процентами". Сама идея роста, накопления, возрастания есть, если так можно выразиться, "Божья идея", соприсущая Божьему замыслу о мире. Жизнь - это постоянное "капиталовложение". Таковым являются и образование, и культура, и земледелие, и всякое "возделывание", заповеданное человеку. И единственная заповедь Божия только в том, чтобы мы "не в себя, а в Бога богатели", и это значит: богатели бы вместе с Ним, чтобы всякий рост был во славу Божию, был накоплением "нержавеющим". Потому инстинкт "капитализма" правильный, хотя сам капитализм, как и культура, как и все в мире, есть падение подлинного капитализма, подлинного образования, подлинного "роста".
Социализм ничего не возделывает. Он статичен, как статична смерть; он смертоносен. Все раз и навсегда "распределить" между всеми и всех уравнять в этом "счастье". Ни цели, ни риска, ни - в сущности - труда, то есть всего того, что заложено в самой природе человека. Сплошная "гарантия". Нет, это уже не карикатура, не извращение. Это коллективная смерть. Социализм - это принятие падшего мира, неведение его как падшего. Это смертоносная зараза. Это ответ Антихриста - Богу...
* Пятница, 23 октября 1981
Все заливающая суматоха в связи с приближающимся днем прославления "новомучеников" и царской семьи. Получил доклад по этому вопросу архиепископа Антония Женевского. Поражает в нем да и в других карловацких документах какой-то тон самозащиты, самооправдания, ответа кому-то, уговаривания. Казалось бы, если ты уверен - то радуйся и восхваляй Бога. А тут все время тайная полемика. На радио "Свобода" меня спрашивают: "Может быть, Вы бы что-нибудь сказали... не за, конечно, а о "за" и "против"". Я ответил: "Дайте им всю программу этого дня". Очень быстро согласились. В мире по-настоящему сильны, по-настоящему торжествуют только крайности. Только те, кто орут. Хомейни в Иране за один 1981 год убил больше людей, чем все страны и правительства вместе взятые. Но об этом пишут почти с каким-то потаенным уважением. А про какую-нибудь Чили, где сейчас вообще не убивают, - со скрежетом зубовным...
* Вторник, 27 октября 1981
Кончаю биографию Одена (455 страниц мелкого шрифта), кончаю с отвращением. До какой же степени все, что описано в этой книге, то есть наша культура, - прежде всего несерьезно. Я не знаю поэзии Одена: может быть, он и велик, когда его призывает к "священной жертве" Аполлон. Но вся эта сордидность [88] - мальчики, пьянство, увлечение "либретто" для опер с разглагольствованиями, одновременно, о христианстве...
Страшное утомление от всего этого... И такое чувство, что "некому руку подать в минуту душевной невзгоды" [89]. Конечно, это от слабости, маловерия, духовной и душевной распущенности. И все-таки мучительно это созерцание зла, которое так легко торжествует и в мире, и в "культуре". "Но люди больше возлюбили тьму" [90]. Как это страшно: именно возлюбили, а не просто, по слабости, сдались ей...
Четыре часа дня. Только что вернулся из поездки - с Д[авидом] Дриллоком и Ж.Дворецким в имение этого последнего, которое он хочет подарить семинарии. Изумительное место: озеро, четыреста акров, уютнейшие каменные постройки. Был туман, полное безветрие, совершенная тишина. И все это как некое несомненное утешение. И такое же утешение - Д.Дриллок, его дружба, доверие, щедрость.
* Среда, 28 октября 1981
Расстался наконец с Оденом. Последние главы - о старении, о приближении к смерти, о растущем одиночестве. Тайна человеческой жизни. И какими ничтожными и попросту греховными - в свете этой тайны - становятся наши оценки, суждения и приговоры. "Мне отмщение - и Аз воздам" [91]. И что-то - да, великое - начинает просвечивать под конец... Наверное, из чувства этой тайны - моя любовь к биографиям. Ибо по-настоящему, духовно, интересен в "мире сем" только человек, только его "единственность" и в ней - "избранность". Только человек всегда, вечно, изначала - "трансцендирует" мир сей, ибо по самой природе своей он - "жилище двух миров". И Евангелие - благовестие - обращено к этому второму (или первому), то есть тайному, трансцендентному человеку, как к нему обращена, для него существует и сама Церковь. Возвращаясь к Одену, можно тогда сказать так: этой "трансцендентной" сущности своей он пребывает - пожалуй, сквозь всю свою жизнь - верным, ей служит своим поэтическим даром. Более верным, чем "моральные" люди, которые в мире сем у себя дома, для которых христианство само без остатка укладывается в "мораль", в "как", а не в "что"...
"Как будто душа о желанном просила..." [92]. В этом сущность поэзии, ее тайна, ее единственность, ее призвание. Она знает что-то, свидетельствует о чем-то, чего "научное богословие" не знает, о чем, во всяком случае, не "свидетельствует".
В понедельник, служа раннюю Литургию (св. Димитрий Солунский), вспоминал о смерти в этот день в 1933 году генерала Римского-Корсакова. Это он, пичкая меня - одинадцатилетнего мальчишку - стихами, "привил" мне не просто любовь к поэзии (или к "культуре"), а. сам того не зная, некую "печаль по Богу", которую - это я твердо знаю - я все время предаю и заглушаю в себе, но которая, тем не менее, мне была дана и остается "данной".
* Понедельник, 2 ноября 1981
Погружение - молниеносное, на два дня! - в Париж. В пятницу и субботу в Монжероне: заседание совета РСХД, коего председателем я стал в результате всех парижских трагедий. Все прошло мирно и даже, по-своему, конструктивно. И все же в итоге этих двух дней ощущение конца, умирания. И рассуждали мы, в сущности, об "искусственном дыхании". Движение, как и все другие "деятельности", было органической частью так называемой "первой эмиграции". А она-то и "кончается". И потому и заседаем мы, и рассуждаем в безвоздушном пространстве. Тут действует закон, согласно которому организация, "деятельность" переживает то, что она "организует", то дело, ради которого она была организована. Есть что-то в этой "верности" высокое и благородное, но вместе с тем и вредное, ибо она лишает возможности распознать то "дело", что приходит на смену бывшему, распознать саму реальность, ее нужды, ее смысл.
Не замечают православные, что к ним с Запада приходят "любители" этого "старения", ностальгии, духовного романтизма, люди, выключающие себя из ответственности, люди, для которых вся проблематика сводится к проблеме, когда закрывать и когда открывать за Литургией Царские врата... Идея "молодых": организация паломничества в Константинополь(!?). Это поистине символично: нас всегда тянет туда, где что-то было, но чего больше нет.
В аэроплане, возвращаясь в Нью-Йорк, читал книгу Raymond Aron "Le spectateur engage" [93]. С каждой строчкой этого неверующего человека я соглашаюсь, соглашается христианин во мне. "L'homme est dans 1'histoire, 1'homme est historique, 1'homme est histoire" [94] (57). Тут все: и связь человека с миром, и свобода его от мира, и цель его жизни... Свобода, ответственность, различение добра и зла... И все - в отличие как от утопистов (Сартр и К°), так и эскапистов ("религия") - светлое...
Париж: серый, задумчивый, бесконечно прекрасный. Ничего ему не подходит так, как осень, как это серое небо, через которое нет-нет да и прорываются бледные, слабые лучи солнца - и тогда так ощутимо становится le temps immobile.
* Среда, 4 ноября 1981
Тридцать пять лет сегодня с моего дьяконского рукоположения на Сергиевском подворье... Служил утреню. Евангелие о Христе, заснувшем в бурю, о страхе и панике учеников. "Где вера ваша?" (Лк.8:25). Вот так и я - в унынии, в обиде, в гневе все эти дни. Страх за Церковь, за семинарию. Сегодня с утра повторяю себе: "Где вера твоя?"
Расстался вчера с R.Aron - как с другом. И опять, опять чувствую - насколько это ближе к христианству, чем эта все разрастающаяся "псевдодуховность".
Почти весь день вчера и несколько часов сегодня разбор книг, расстановка их на новых полках. Расставлял и думал: сколько написано! Сколько усилий, страсти, времени вложено в каждую из этих книг. И как быстро "проходит образ их", и стоят они на полках, словно на книжном кладбище. Да, несколько сот, может быть, несколько тысяч из них остались так или иначе живы. Но на каждую - сто тысяч безнадежно забытых... А все-таки все вместе они "создавали культуру", каждая, умирая, погружаясь в забвение, оживала и живет в целом. Каждая в чем-то, в ком-то, как-то прибавляла в мире либо света, либо тьмы. Как редко, например, я читаю Блока или даже Пушкина. Но был бы я тем же самым, если бы не прочитал их когда-то? Да что Пушкин и Блок. Даже Мегре с его дождливым Парижем где-то вошел в меня, в мое "мироощущение". Отсюда - страх за теперешнюю молодежь, ничего не читающую, живущую без памяти, вне памяти, но "интересующуюся Церковью". Но чем можно "интересоваться" в Церкви? И потому интерес этот растворяется в клерикализме, в сплетнях о епископах... Скажут, никакой "культурой" Христос не занимался. Неправда. Каждое слово его - о Царстве Божьем, о Давиде, о "древних" - предполагало знание, понимание, память о том, что Он говорил, к чему звал, что обличал. А современному человеку нужно три года богословия, чтобы понять Послание к Галатам.
Отзывы в газетах на прославление "новомучеников": "Russian sect canonizes Nicholas II..." [95]. Как не понять, не почувствовать, что "прославлять" Государя в Нью-Йорке, да еще с банкетом в Hilton - нельзя!
* Суббота, 7 ноября 1981
В английских лекциях Набокова о русской литературе - неожиданная для меня глава о Чехове, о глубине, о человечности его. Неожиданная потому, что я начал эту книгу "кровожадно" - и вдруг...
Вчера вечером в Бостоне: русская вечерня, русская лекция для "третьих". Человек шестьдесят. Удовольствие, радость от "русскости", от той смеси - чего с чем? - которая, как ни верти, единственная в мире. Пожалуй, нужно признать существование этой пресловутой "русской души". Потом ужин у Померанцевых. Продолжение "того же", той же смеси. "Русские разговоры".
Красота Бостона в скупом свете ветреного сумрачного дня. Вечером, в постели, перелистывал старые-старые номера "Современных записок". Стихи Поплавского. Рецензии Ходасевича, Адамовича, Бицилли. Русский Париж в короткую минуту его расцвета... "Невероятно до смешного - был целый мир и нет его..." [96]. И как я рад. что хоть краешком юности, мало что понимая, я "вкусил" от этой неповторимой минуты...
* Вторник, 10 ноября 1981
Занятость. Мелочи. Разорванное время. И от этого - "заботливость" души, связанность, безжизненность. Урывками читаю американские лекции Набокова о русской литературе. Талантливо, умно и все-таки безнадежно поверхностно. И как много - для "красного словца"...
Отзывы о "канонизации" в "Time". С сарказмом, с иронией, как о каком-то чудачестве. В тоне "такое ли еще бывает в Нью-Йорке..." Иногда хочется куда-нибудь убежать от этого православия ряс и камилавок, бессмысленных церемоний, елейности и лукавства. Быть самим собой, а не играть вечно какую-то роль, искусственную, архаическую и скучную. Одно утешение: Послание к Колоссянам, которое в эти дни читается в церкви [97].
* Среда, 11 ноября 1981
В 134-м номере "Вестника" замечательная статья Б.Михайлова об эстетизме и его родстве с социализмом. Против "Синтаксиса", А.Синявского и К°.
Сегодня Armistice, день с детства памятный. Это были первые vacances [98] с начала учебного года и потому особенно радостные. И мне достаточно сказать это слово - armistice, чтобы так живо ощутить мокрый, черно-серый Париж, и уют дома, и блаженное ничегонеделанье.
* Пятница, 13 ноября 1981
Отдышался от всех забот вечером за общей исповедью и сегодня - на ранней Литургии (св. Иоанна Златоуста).
В "Русской мысли" две страницы убористого шрифта отведены под письма в редакцию о русско-украинских отношениях. Россия и Украина: эту проблему я ощущаю как пример громадного и трагического недоразумения.
Длинная гряда ослепительно-солнечных дней. Сейчас уезжаю на очередной retreat в Ричмонд. Неделя целиком ушла на мелочи...
* Воскресенье, 15 ноября 1981
Поздно вечером, вчера, вернулся из Ричмонда, где в субботу - однодневный retreat (о браке). Уютнейший вечер в пятницу у De Trana, где мне всегда хорошо и приятно. Как всегда, разговоры о Церкви, о трудностях и т.д. Приехал о. Шеллер с группой своих прихожан. Кончили около четырех. Де Трана по пути домой, к ужину, провез меня - по уже установившейся традиции - через старый, исторический Ричмонд - столицу южан во время Гражданской войны.
Плохая полоса - если не уныния, то какого-то окаменения, нежелания, невозможности за что бы то ни было взяться. Знакомое искушение: ощущение, что все кругом - и "религия", и "политика", и пр. - игра в солдатики, что все "истекает клюквенным соком..." [99].
Голые, мокрые ветки на фоне серого неба. Горы тлеющих, гниющих листьев. "Le doux royaume de la terre". Оглушительное карканье ворон. Где-то далеко - воскресный звон колоколов... И груды опостылых папок на столе.
* Понедельник, 16 ноября 1981
Вчера, поработав часа три (переписывал русский перевод "Водою и Духом"), читал - с огромным интересом - четвертый выпуск "Памяти". Реакция русской интеллигенции на Октябрь, длящаяся сквозь 20-е годы, "приятие" революции и советской власти, разгром культуры, воспоминания "выживших". Путь интеллигенции: от веры в народ (опрощение, экономика и т.д.) к вере в культуру.
В воскресном "Тайме" объявление-призыв на целую страницу: "Religious Coalition for Abortion Rights" [100]. Подписанное сотней пасторов, епископов, богословов и раввинов.
Понедельник: "il faut tenter de vivre..." Но, Боже мой, с какой неохотой, с каким "изнеможением" принимаю я это "tenter"...
* Вторник, 17 ноября 1981
Письмо от старушки, живущей в Торонто. Ей восемьдесят лет, и всю жизнь - с отъезда из России в 1919 году - она собирала стихи русских поэтов о России. Собирала, чтобы сохранить своих детей и внуков - русскими. Удалось ли ей выполнить эту вторую (или первую) задачу - она не пишет. О самих стихотворениях (их набрала она десять тысяч!) она замечает, что о том, хороши ли они или плохи, она не заботится. Важна лежащая в их основе "идея". Просит издать их в "ИМКА-Пресс". О том, чтобы таким образом заработать (!), не заботится...
* Пятница, 20 ноября 1981
Я стал гораздо чувствительнее к тому возбуждению, постоянному, непрекращающемуся, в котором мне приходится жить - ив семинарии, и в Церкви, и вообще. Это, конечно, духовное состояние нашего мира.
* Понедельник, 23 ноября 1981
Пятница и суббота - в Спрингфильде (Вермонт). Старый, заброшенный приход с молодым и деятельным священником. Я ему обещал приехать уже несколько раз и всегда обманывал. И как рад, что на этот раз поехал. Есть что-то пронзительное в этих полумертвых и вот все не умирающих "этнических" приходах. И как радуются эти люди, что вот-де - обратили на них внимание... Старый дом-церковь, здесь когда-то был женский монастырь и приют. И все кончилось как-то мрачно и некрасиво. "Память" отравлена. А теперь молодой "конверт" пытается снова влить жизнь в эти руины. Всенощная (под Введение) - два с лишком часа. Малюсенький хор. И постепенно входишь в эту жизнь, то есть прежде всего чувствуешь, что, несмотря на все, - жизнь эта есть... Весь следующий день - в церкви: Литургия, лекции... И расстаемся к вечеру в радости и чувстве, что что-то, по милости Божьей, сделано.
На субботней Литургии и первой лекции - Наташа Солженицына с матерью и двумя сыновьями - Ермолаем и Степаном. Спрингфильд всего в пятнадцати-двадцати милях от Кавендиша. Разговариваем в перерыве между лекциями. "Я, - говорит Н., - не все понимаю по-английски, но достаточно, чтобы почувствовать, что это (то есть моя лекция. - А.Ш.) потрясающе*."
А для меня главное - это сама поездка, темноватым ноябрьским днем, по просторному, пустому Вермонту. Закат сквозь тучи. Тишина, прикосновение к temps immobile.
Вчера после Литургии интервью для канадского радио - о моем понимании "экуменизма". Полтора часа - и самому наконец становится более или менее ясным это мое понимание.
После обеда поездка с Л. в Принстон на торжественную панихиду - в университетской часовне - по о.Георгию Флоровскому. Но до этого (мы поехали рано) ужин вдвоем в итальянском ресторанчике, прогулка по Принстону. Морозный вечер, и уже все окна сияют рождественскими огнями, подарками, праздником. До чего я люблю эти "выпады" из жизни, пускай самые мимолетные, но погружения в иное.
Сама панихида была очень торжественной. Митрополит с двумя епископами, тридцать священников, семинарский хор, полная народу огромная готическая chapel [101], "мощное пение" и т.д. Из тридцати священников дай Бог пять прочли хоть несколько строчек Флоровского. И вся служба как будто никакого отношения к нему не имеет, вся выросла из каких-то мелких амбиций, желания покрасоваться не где-либо, а в самом Принстоне! И все расходятся очень довольные, как после удачного спектакля... После службы был какой-то прием, но мы уехали.
Знаю, что ворчу. Знаю, что это во мне самом - тьма, которой я поддался и которая не дает видеть хорошего, положительного, пробиться сквозь всю эту ужасающую дешевку. Но, увы, есть и она.
* Вторник, 24 ноября 1981
Вчера весь день в семинарии, два часа лекций, завтрак с Н. (который я откладывал раз шесть). Прием студентов. Один - бешено влюблен и не может учиться... Другая должна рассказать - и этим "экзорцироваться" - об одержимости матушки Б. Третий - уже посвященный - рассказывает о трудностях в приходе... Н.Н. - о своих планах на будущее... Полтора часа дома в обалдении и - с 7.30 до 8.30 вечера - лекция ("Литургия смерти") и - в конце концов - деловой разговор с о. П[авлом] Л[азором]. Вот день - не "нетипичный".
* Среда, 25 ноября 1981
В двенадцать часов дня - начало первых в учебном году каникул - День благодарения. Я думаю, учителя, профессора любят каникулы, ждут их, радуются им гораздо больше, чем дети или студенты. Сегодня, уйдя в час из семинарии, радовался этой короткой свободе так же, как радовался ей в Париже, уходя из Lycee Carnot в канун Toussaint или Armistice.
В "Nouvel Observateur" - диалог Сартра с Симоной де Бовуар. Сравнительно незадолго до смерти Сартра. Странный человек. Сочетание в нем свободы, очень, по-моему, подлинной, с порабощением (идеям, отвлеченностям), столь же подлинным. А в последних его выступлениях, как вот в этом разговоре, опять-таки истинное смирение... Подумать только, если бы человек с такими дарами был, в наш скорбный век, свидетелем Христа! Но откуда же, откуда эта стена, это "окамененное нечувствие", отдача всей жизни на чепуху. И выходит, что то, что его всемирно прославило, - экзистенциализм, "левизна" и пр., то же будет и причиной его забвения. Не стареет только то, что свидетельствует о вечном, что само причастно вечности. И это совсем не значит "религиозное" в узком смысле этого слова. Не устареет, например, Чехов, то есть те "маленькие люди" под осенним дождичком, которых он описывал. Потому что они - вечны, не как "маленькие", а как люди...
Замечание Сартра о глупости. Она не может быть соприродной человеку. Она всегда - извне, всегда результат "опрессии", то есть - и этого он, конечно, не говорит - порабощения человека дьяволу.
Миттерана я все больше ощущаю как квинтэссенцию амбиции, гордыни. По нутру своему он такой же социалист, как я. Несет, движет им другое - страстная вера в "роль личности в Истории". Он инстинктом понял, что эта роль для него возможна только внутри "социалистической риторики". Правое сейчас "не берет", не зацепляет людей. Но верит он не в эту риторику - это всего лишь средство, а в себя, в "трансцендентность" своей личности по отношению к обществу, толпе, всяческой истории с маленькой буквы. Он - внутри нее - История с большой буквы.
* Воскресенье, 29 ноября 1981
Вчера к вечеру вернулись из Сан-Антонио со свадьбы [племянника] Николая Озерова. Depaysement - в незнакомом городе (хотя я и бывал там когда-то, и даже два-три раза, но на конференциях), я это очень люблю. С нами были Аня и Маша, и мы все наслаждались друг другом, [отелем] Hilton, прогулками по городу... Свадьба - в греческой церкви - прошла очень хорошо. А сейчас ездили в Syosset к Трубецким. Холодный, ветреный день. Синее-синее небо и черные тучи и огромный желтый закат. Непередаваемая прелесть того, что французы так удачно называют arriere-saison [102].
В дорогу (шесть часов аэроплана в каждый конец) брал с собой том "Литературного дневника" Поля Леото, моего постоянного друга. Сегодня впервые подумал, что одна из причин моей (до конца не объяснимой) любви к нему - это отсутствие у него - абсолютное - того, что принято теперь называть "discours" - "идеологического" языка, или языка, подчиненного системе отвлеченных понятий, языка с ключом... Чтение Леото - это изумительное "экзорцирование" такого языка.
* Понедельник, 30 ноября 1981
Тридцать пять лет со дня моего рукоположения на Сергиевском подворье в священники. Служил сегодня утром Литургию (Андрея Первозванного по новому стилю, Никона Радонежского по старому).
Все эти дни, в связи с моим "ничегонеделаньем", мысли о том, что я ничего не сделал. Словно до шестидесяти лет все ощущал как еще только будущее, к которому готовишься. И вдруг - совсем новое ощущение: все уже позади и пора подводить итоги... Это не хорошие мысли. Мысли от гордыни. И в ответ сегодня хороший Апостол - о соре, всем миром попираемом... [103]
* Среда, 2 декабря 1981
"La parti socialiste est partout le naufrage d'un pays" [104] (Поль Леото "Литературный дневник", XVII, 160).
Исповеди. Очень часто речь идет о "состояниях", которых я не припомню в моей молодости. Очень часто это состояние страха. Страха самой жизни. Страха не преуспеть, ударить лицом в грязь, что-то вроде этого. Не является ли это состояние результатом современного "культа успеха", который, в свою очередь, выражается в постоянном чувстве соревнования, в безостановочном сравнении? Люди буквально распадаются, раскалываются от этого страха. А другая реакция - это аррогантность, самоутверждение путем смешивания с грязью других. Н.А., студент, которого мы только что попросили "уйти" из семинарии. Наглые реплики в классе смиреннейшего, благожелательного проф. Кесича. "Я все это уже знаю! Все это ниже моего уровня! Я ожидал от семинарии большего!" и т.д. Человеку тридцать лет! А он все хорохорится, все "показывает себя".
Современная молодежь, прежде всего, несчастна. Несчастна потому, что живет в мире, в котором один критерий - успех. Отсюда тоже невероятный разлив всяческого самозванства, учительства... "лидерства". В Церкви это приводит ко все разрастающемуся "младостарчеству".
Я не хочу сказать, что мое поколение было свободным от самопревозношения, хвастовства, присущей молодости хлестаковщины. Мы все, вне всякого сомнения, любили "покрасоваться". Но это не затрагивало глубины жизни. Наедине с собою мы очень хорошо знали, что это хлестаковщина. И потому это не было, как теперь, какой-то душевной болезнью, какой-то мрачной тяжестью страха.
"Власть над душами" - какая это, по-видимому, страшная и ненасытная страсть, как съедает она душу прежде всего самого того, кто ею одержим. На днях мне довелось прочитать письмо одного такого младостарца. Студент, получивший его, дал мне его - сомневаясь в уже не помню каком "поучении" этого тридцатидвухлетнего учителя духовности. Какая поразительная самоуверенность, какое полное абсолютное самоотождествление с истиной. По прочтении письма мне стало просто страшно. И если бы это был единичный случай. Нет, я мог бы, не напрягаясь, назвать десять таких "старцев", безнадежно калечащих души своим псевдомаксимализмом... Как будто они никогда не читали, что "Господь гордым противится, а смиренным дает благодать" [105].
* Четверг, 3 декабря 1981
Засел снова за "Таинство Святого Духа". Мне вдруг стало ясно, что я отложил, отказался из-за лени и малодушия. И тоже маловерия. Но почему все-таки с каждым годом писать мне все труднее и труднее? Думаю - и долго! - о каждой фразе. Одна из причин этому - я думаю - в том, что богословие, то есть богословское "писание", "выражение", я с годами тоже все больше ощущаю как "искусство"... И вот на искусство это, пожалуй, не хватает сил и дара.
Вчера, уже уходя на лекцию о таинстве елеосвящения, к которой я даже и не готовился, ибо читал ее несчетное количество раз, вдруг осенило - что все богослужение этого таинства (чтение Апостолов, Евангелий, молитвы и т.д.) раскрывает это исцеление, это сама Церковь как новая жизнь новой твари, в которой претворяется и болезнь, и страдание... Вне Церкви они - поражение, в ней - победа и свидетельство Царства.
Завтракал вчера у нашего студента Н. (из Техаса, с женой - беременной - и тремя детьми). В углу - икона: три "героя Православия" - Палама, Фотий, Марк Ефесский. Икона, иными словами, антикатоличества, и при этом воинственного. И Н., и его жена - бывшие католики.
Не удержался и купил сегодня в Нью-Йорке новую толщенную биографию William Carlos Williams...
* Пятница, 4 декабря 1981
Вчера, почти внезапно, стала для меня ясной моя ошибка в "Таинстве Святого Духа", тупик, в котором я оказался. Я все сводил, то есть спор об эпиклезе, к конфликту Восток - Запад. Но это неверно и потому - тупик. На деле же нужно рассуждать так: если исчезает или хотя бы слабеет эсхатологическое понимание таинства и это значит - и самой Церкви, то вопросы о моменте и способе преложения Святых Даров становятся необходимыми, логическими, так же как и понятие "пресуществления". А это ослабление эсхатологической сути христианской веры началось очень рано и совсем не только на Западе. Уже Кирилл Иерусалимский, в четвертом веке, - пример этого ослабления... И тогда сразу же Дух Святой и Его действия в Евхаристии начинают пониматься как "инструментальные". Таким образом, я, в общем, зря написал неимоверное количество страниц. Все это объяснял сегодня милейшему о.Ариде. Теперь со страхом и трепетом сажусь за писание нового начала. По такому, приблизительно, плану:
- Спор об эпиклезе как спор бессмысленный.
- Церковь и Дух Святой.
- Дух Святой - в Таинстве Церкви - Евхаристии.
- Евхаристия и время.
- Евхаристия и преложение.
* Понедельник, 7 декабря 1981
Этот уик-энд провел с нами Д[митрий] О[боленский], которого я не видел лет пять. Постарел (ему шестьдесят три года), лицо в морщинах. Но все тот же шарм, юмор, "аристократизм" (ему это слово действительно подходит). Только вчера, гуляя со мной, рассказывает во всех подробностях о своих треволнениях: развод с женой, пятилетняя любовь к другой женщине, планы, трудности, сомнения, мучения... Все это в тональности - неподдельной - "о, как на склоне наших лет..." [106]. Жалость к нему, к его - и тут выражение это звучит правильно - вечно разбитой жизни.
Размышления, в связи с этим разговором, о личном счастье. Парадокс: с одной стороны - абсолютная единственность, единичность каждой жизни, а с другой - применимость к каждой одного и того же духовного закона, его внутренняя правда. В случае Д.: его неприятие с самого начала трудного брака. Эмпирически: это тупик. И, однако, выход из этого тупика был бы только один: принять его во всей его "неудачности", вытерпеть, выстрадать, победить. Но для этого, конечно, нужно духовное усилие. Все это звучит как прописи. И, однако, это правда. Христианство: преодоление тупиков. Грех нашей цивилизации: отрицание возможности такого преодоления. Уверенность, что, отбросив тупик, можно по-другому, с другим, с другой - найти счастье. Вечная правда "Анны Карениной": найти его нельзя...
Два дня невероятной бури и тоже невероятных, удивительных, "патетических" закатов.
* Вторник, 8 декабря 1981
Вчера вечером кончил курс о "литургии смерти". Теперь надо бы заняться приведением его в порядок... Но когда?
Думал о Д.О. - уже с некоторой "дистанции". Кроме всего прочего, налицо здесь невероятный "оборот на себя". "Мы полюбили друг друга..." Хочется грубовато спросить: "Ну и что?" Здесь вопрос "планов". Это "мы любим друг друга", в сущности, на другом плане по отношению к браку. Это несоизмеримо... Его отец - три брака, мать - два, один брат - три, другой - два. И если отождествлять каждое "мы полюбили друг друга" с браком, то нет основания останавливаться... Но брак - это любовь одновременно данная и заданная. А "мы полюбили друг друга" - это любовь, так сказать, "свалившаяся на голову". Брак требует усилия и подвига. "Мы полюбили друг друга" - требует капитуляции. Я знаю, что все это легко говорить... Но как бы в подтверждение моей мысли - вчера же трагическое письмо от [бывшего студента] Н.
* Пятница, 11 декабря 1981
Сегодня получил от "ИМКИ", из Парижа, первые девять томов общего собрания сочинений Солженицына. Расставляя их на полке, подумал: вот бы написать теперь статью "Девять томов"... Не уравновешивает ли один Солженицын всю русскую эмиграцию? Не грандиозны ли эти девять томов? Но чтобы написать - нужно перечитать. Когда?
Вчера полуторачасовой разговор с какой-то молодой канадкой, собирающейся крутить фильм о Русской Церкви. Разговор вскрывает ее абсолютное незнание - России, Церкви, советской жизни. Все, что я и о.Л.К[ишковский] ей говорим, она судорожно записывает в записную книжку, восклицая при этом: "How formidable!" [107] или "How lovely!" [108]. Непонятно, как люди идут и соглашаются на такие вещи. Пример западной самоуверенности, объясняющей, в свою очередь, хроническое непонимание чего бы то ни было касающегося России...
Вчера же годовое собрание наших директоров. Все, затаив дыхание, слушают объяснение банкиров, ведающих нашими, то есть семинарскими, денежными делами. Признаюсь, что не понял ни одного слова, ни одной фразы. Боюсь, что именно так же - катастрофически! - ничего не понимают современные люди в языке богословском.
* Суббота, 12 декабря 1981
Впервые за много недель спокойное, солнечное утро дома, за письменным столом... Вчера ужин у нас с Кесичем и Эриксоном и их женами. Очень весело и дружно... Все та же мучительная работа над "Таинством Святого Духа", работа также по преодолению в себе какого-то духовного паралича, лености, ничегонеделанья...
* Среда, 16 декабря 1981
Счастливые два дня в Балтиморе. В понедельник приехали в наш, теперь уже такой знакомый, [отель] Sheraton, где я ждал результатов Льяниных операций два раза... На этот раз все в порядке. Чувство огромной благодарности.
Для меня навсегда [больница] John Hopkins останется местом благодатным. Не случайно в ротонде - эта статуя Христа.
Вечером в понедельник ужин с Алешей Б[утеневым] и его невестой. В старом портовом ресторанчике. Во вторник утром - короткий прощальный визит к хирургу. Завтракаем в порту, в греческом ресторане. Дождь, серое небо, залив в тумане. И чувство bliss'a. И, наконец, прощальное: хор девочек поет Christmas carols. Почти все - черные. Все в красных платьях. И это остается таким праздничным светом в душе.
Вечером прямо с [вокзала] Penn Station, под все тем же дождем, в Syosset на празднование семидесятипятилетия Сережи Трубецкого. Сегодня - погружение в исповеди, экзамены, приготовления к концу семестра.
Восторг [сына] Сережи - по телефону - от двухнедельной поездки в Сибирь.
* Четверг, 17 декабря 1981
События в Польше. И усилия Запада - ne pas aggraver la situation [109]... Вчера получил "Русскую мысль". Объявление ревнителей памяти Государя - о панихиде 19 декабря на rue Daru.
* Четверг, 31 декабря 1981
Последний день года. Серый, холодный, с надвигающимся снегопадом. В гостиной елка. И, как всегда в этот день, ощущение времени, сущности, опыта его как конца и как начала.
На этой неделе два дня (по несколько часов) на съезде ассоциации славистов. Много знакомых и незнакомых. Подходят, представляются: "Я так давно мечтаю с Вами познакомиться..." Чувствую себя маленькой "знаменитостью".
[1] права человека (англ.).
[2] "обогащайтесь..." (фр.).
[3] "Государство!" (фр.).
[4] "умение повести за собой" (англ.).
[5] "государство - это я" (фр.).
[6] беспокойство, тревога ожидания (англ.).
[7] комнате ожидания (англ.).
[8] блок интенсивной терапии (англ.).
[9] Downtown (англ.) - деловая часть, центр юрода.
[10] бега трусцой (англ.).
[11] новость (англ.).
[12] Роланд Стил "Уолтер Липман и американское столетие" (англ.).
[13] Взлеты и падения (фр.).
[14] "отчуждение" (англ.}.
[15] я фланер, праздношатающийся (фр.).
[16] отделывается поверхностным объяснением символа, изображает его так, как будто никакого символа нет (англ.).
[17] "...никогда не говорил он ни о молитве, ни о Боге, ни о загробной жизни. До конца он оставался зрелым человеком" (англ.).
[18] Приняв все во внимание (фр.).
[19] истеблишменту, влиятельным кругам (англ.).
[20] Слова из марша Семеновского полка.
[21] "приятелем" (фр.).
[22] писцом (фр.).
[23] Из стихотворения "Без отдыха дни и недели". Правильно: "Но реял над нами / Какой-то особенный свет, / Какое-то легкое пламя, / Которому имени нет".
[24] Р.Коста "Эдмунд Вильсон. Наш сосед из Талкотвилля". Изд-во Сиракьюсского университета, 1980 (англ.).
[25] "величие!" (англ.).
[26] Б.Леви "Французская идеология" (фр.).
[27] Личные впечатления (англ.).
[28] "левые" (фр.).
[29] серьезных последствиях (англ.).
[30] новые правые (фр.).
[31] "пригородных" (англ.).
[32] Книга "Евхаристия. Таинство Царства".
[33] Так что как Бог решит (англ.).
[34] Очень просто (англ.).
[35] обоснованное явление (лат.).
[36] "писательство" (англ.).
[37] 1Ин.2:16.
[38] Ин.3:8.
[39] потенциал, скрытые возможности (англ.).
[40] страшно сказать (лат.).
[41] Из книги "Другие берега", гл.14.
[42] Стихира Великого понедельника
[43] Из трагедии А.Пушкина "Борис Годунов".
[44] "они нас дурачат" (фр.).
[45] дурачит, облапошивает (фр.).
[46] 1Кор.1:17.
[47] "Духовность 101" (англ.) (название курса).
[48] вещь в себе (нем.).
[49] Ср.: Мф.18:3.
[50] Провозглашая единственной реальностью непосредственный чувственный опыт человека и давая эмпирическую трактовку религиозного опыта, Уильям Джеймс отвергал традиционный теистический дуализм Творца и творения и основанную на нем богословскую концепцию религии. Хотя религия получает в его теории прагматическое оправдание, истолковывается как спонтанно возникающие субъективные переживания и описывается в психологических терминах.
[51] докторскую степень, присуждаемую без защиты диссертации.
[52] приемы (англ.).
[53] См.: Кол.3:3.
[54] Пс.54:9.
[55] Мф.17:4.
[56] ужинов с танцами (англ.).
[57] Православное богословское общество (англ.).
[58] Православной Евангелической Церкви (англ.).
[59] архивы из ящиков (фр.)/
[60] разрозненные части (лат.).
[61] глазами Толстого: "Моя бедная мать" (фр.).
[62] "Социализм - регрессивная эволюция" (фр.).
[63] основными, "программными" лекциями (англ.).
[64] строительные проекты (англ.).
[65] "сладостному царству земли" (фр.).
[66] факультативный (англ.).
[67] "Письма одной жизни" (фр.).
[68] "...я только что закончил "Униженные и оскорбленные" Достоевского, и закончил с ощущением унижения нашей литературы. Существенное ее качество - поверхностность. Французский классицизм - изучение внешнего человека, и выходит, что Мольер плосок, зауряден!" (стр.69, июнь 1914, письмо Р.Валери-Радо). [Издательство Грассе, 1981] (фр.).
[69] "...и тайна Иисуса у Ницше: что иногда отрицание стоит больше, чем некоторые преклонения! Что иногда отказ - знак более глубокой любви, чем верность скупых и неискренних обывателей. Я привожу все к Христу, вопреки своей воле" (стр.277) (фр.).
[70] "Эта острая боль свободы" (фр.).
[71] Из стихотворения А.Блока "Прошли года, но ты - все та же..." Правильно: "И все чудесней, все лазурней - / Дышать прошедшим на земле".
[72] Джорджа Вудкока о Томасе Мертоне ("Монах и поэт") (англ.).
[73] См.: Лк.18:22.
[74] "Священнику свойственно быть съеденным людьми" (фр.).
[75] Converts (англ.) - новообращенные: перешедшие в Православие.
[76] "Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов. Ибо кто почитает себя чем-нибудь, будучи ничто, тот обольщает сам себя. Каждый да испытывает свое дело, и тогда будет иметь похвалу только в себе, а не в другом, ибо каждый понесет свое бремя. Наставляемый словом, делись всяким добром с наставляющим. Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнет: сеющий в плоть свою от плоти пожнет тление, а сеющий в дух от духа пожнет жизнь вечную. Делая добро, да не унываем, ибо в свое время пожнем, если не ослабеем. Итак, доколе есть время, будем делать добро всем, а наипаче своим по вере" (Гал.6:2-10)
[77] Ср.: Кол.3:9.
[78] Мартина Малачи "Упадок и падение Римской Церкви" (англ.).
[79] Лк.15:21.
[80] См.: Ин.14:15.
[81] У.Х. Одена (Хамфри Карпентера) (англ.).
[82] В Великобритании - закрытое частное привилегированное среднее учебное заведение, преимущественно для мальчиков (готовящее к поступлению в университет).
[83] Сдержанно, без резкостей (англ.).
[84] церкви Св. Троицы (англ.).
[85] утонченном (англ.).
[86] 2Кор.9:7.
[87] Мф.16:23.
[88] От sordid (англ.) - отвратительный, отталкивающий, низменный.
[89] Из стихотворения М.Лермонтова "И скучно, и грустно..."
[90] Ин.3:19.
[91] Рим.12:19.
[92] Из стихотворения К.Бальмонта "Безглагольность".
[93] Раймона Арона "Ангажированный зритель" (фр.).
[94] "Человек - в истории, человек историчен, человек есть история" (фр.).
[95] "Русская секта канонизирует Николая II..." (англ.).
[96] Из стихотворения Г.Иванова "Все чаще эти объявленья...".
[97] " Итак, если вы воскресли со Христом, то ищите горнего, где Христос сидит одесную Бога; о горнем помышляйте, а не о земном. Ибо вы умерли, и жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге Когда же явится Христос, жизнь ваша, тогда и вы явитесь с Ним во славе. Итак, умертвите земные члены ваши: блуд, нечистоту, страсть, злую похоть и любостяжание, которое есть идолослуженке, за которые гнев Божий грядет на сынов противления, в которых и вы некогда обращались, когда жили между ними. А теперь вы отложите все гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших, не говорите лжи друг другу, совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его, где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара. Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос. Итак облекитесь, как избранные Божий, святые и возлюбленные, в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение, снисходя друг другу и прощая взаимно, если кто на кого имеет жалобу: как Христос простил вас. так и вы Более же всего облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства. И да владычествует в сердцах ваших мир Божий, к которому вы и призваны в одном теле, и будьте дружелюбны Слово Христово да вселяется в вас обильно, со всякою премудростью; научайте и вразумляйте друг друга псалмами, славословием и духовными песнями, во благодати воспевая в сердцах ваших Господу" (Кол.3:1-16).
[98] каникулы (фр.).
[99] Из стихотворения А.Блока "Балаганчик": "Истекаю я клюквенным соком!"
[100] "Религиозный союз за право на аборт" (англ.).
[101] часовня (англ.).
[102] поздняя осень, конец сезона (фр.).
[103] Ср.: "Даже доныне терпим голод и жажду, и наготу и побои, и скитаемся, и трудимся, работая своими руками. Злословят нас, мы благословляем; гонят нас, мы терпим; хулят нас, мы молим; мы как сор для мира, как прах, всеми попираемый доныне" (1Кор.4:11-13).
[104] "Социалистическая партия везде - катастрофа для страны" (фр.).
[105] Иак.4:6.
[106] Из стихотворения Ф.Тютчева "Последняя любовь"
[107] "Потрясающе!" (англ.).
[108] "Чудесно!" (англ.).
[109] не осложнять ситуацию (фр.).